home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


28

Кастрированное сердце, из которого ржавыми клещами вырвали, раскаленным железом выжгли, шипящей кислотой вытравили тот больной участок, в котором распоясался вирус под названием Арно, к утру уже слегка подрубцевалось. Сказался здесь и тот лекарственный бальзам, что Боги (все-таки напоследок сжалостившиеся надо мной) наложили на свежую рану: судя по недовольному виду Жанны, отшельник-француз не одарил ее ничем большим, кроме своего бренного тела. По крайней мере, уже второй день его нигде не видно. Возможно именно благодаря этому я чувствую себя сильнее, готовой к очередному дню и к запланированному мной разговору со Стасом. Скорее всего, непростому. В то, что он легко воспримет мое решение и даст себя быстро переубедить — мне не верится.

Полдня провозившись по хозяйству, я настроила себя не думать больше об Арно. Никогда. Как бы дальше не развивались их отношения с Жанной. Я вычеркнула его из мыслей, но освободившееся в них место моментально заняли другие заботы. Проснувшаяся в отвратительном настроении Жанна все утро слоняется по дому, мешая мне отправиться в пещеру. Рыжие волосы сегодня впервые нечесаны, глаза не умыты и в сонных слипшихся ресницах запеклись желтоватые комочки. Несмотря на то, что встала она чуть позже полудня, а, может быть, как раз именно поэтому, Жанна все время зевает, не трудясь даже прикрывать рот ладонью.

— Сходи искупайся, — бросаю я, выжимая лимон в нутовое пюре.

— Зачем?

Страдалица открывает дверку холодильника, с минуту рассматривает его содержимое и, ни на чем не остановившись, закрывает его обратно.

— Проснешься хоть.

— Зачем?

— Перестанешь зевать.

— И что?

Вытерев руки о передник, я зачерпываю полную ложку пюре.

— Попробуй на соль, лимон и чеснок. Всего достаточно?

Жанна брезгливо проводит кончиком алого, змеиного (удивительно, что не раздвоенного на конце) языка по бежеватой массе, потом морщится и, склонившись над раковиной, очень невежливо сплевывает.

— Не знаю. Что это вообще такое?

— Хумус.

— Я знаю, что это хумус. Я спрашиваю, откуда в тебе эти омерзительные приступы активной деятельности? Гадость какая, смотреть на тебя неприятно.

— А по-моему чеснока не хватает. Уйди с дороги, мешаешь.

Жанна окидывает меня презрительным взглядом и отходит к двери. Поколебавшись, она все-таки не покидает кухни, а прислоняется к косяку и молча наблюдает за моей готовкой.

— Не знаешь, чем себя занять, могла бы лука нарезать, — подсказываю я.

— Зачем?

— Я курицу-карри готовлю.

— И что от нее толку?

— А какой ты вообще хочешь толк от вещей?

— Ну… чтобы они по крайней мере приносили удовольствие.

— А курица не приносит удовольствия?

— Не думаю.

— Это потому, что ты не голодная. Уйди, не раздражай. Сходи к Арно.

— Зачем? Захочет, сам придет.

И только к закату мне удается, наконец, избавиться от подруги. Скоро в отеле начинается отвальная вечеринка русских. Кажется, завтра они собираются покинуть наш тоскливый пляж и переместиться в места более богатые на увеселительные мероприятия. Воспрявшая Жанна спускается со второго этажа в изумрудном платье, расшитом павлинами, в котором она впервые появилась на острове в то злополучное утро. В ее вымытых блестящих волосах воткнута белая орхидея, что, впрочем, вовсе не экзотично: на нашем проклятом острове они растут везде, как сорняки.

— Ты придешь? — спрашивает она на ходу, придирчиво изучая свои босоножки. — Каблуки здесь снашиваются, просто ужас. Всё эти камни виноваты.

— Приду, но попозже.

Жанна осматривает меня с головы до пят. На мне домашний сарафан на бретельках, тонкий белый хлопок которого давно уже не видел утюга, волосы собраны в лохматый пучок на затылке, под ногтями оранжевый ободок от порошка карри.

— Тогда оденься хоть, — бросает Жанна, уже в дверях сбрызгивая себя духами.

— Зачем? — спрашиваю я равнодушно, в такт ее сегодняшним миллионным «зачем».

Она пожимает плечами и выплывает в быстро сгущающуюся темноту. Я подхожу к зеркалу и надолго замираю, глядя на свое отражение. Каким-то шестым чувством я знаю, что я уже победила, Арно не вернется из-за нее в Париж, но почему-то это не приносит мне ни малейшего удовлетворения, скорее наоборот, я испытываю смутное чувство невыраженной, несформулированной, нечеткой вины. То, что Жанна может начать страдать, мне как-то не приходило раньше в голову. Свести ее с Арно было для меня решением моих личных проблем, избавлением от неуместной влюбленности, надеждой на то, что, брошенная французом, она проиграет мне в неком неопределенном соревновании моих ненакрашенных ресниц против ее вылизанного журнального великолепия, вибраций моей души против ее силиконовой сексапильности. Но, видит Бог, теперь мне стыдно наблюдать ее несчастное лицо.

Собрав в сумки всю приготовленную еду — мое сорри, ложка меда в ожидающей Стаса бочке дегтя, — я все-таки в последний момент захожу в ванную, провожу помадой по сухим губам и распускаю волосы. Я делаю это даже не ради Стаса, Жанны или Арно, а скорее — ради шведской старушки. Ее упрек в моей неухоженности ранил меня сильнее, чем я предполагала. К тому же теперь, в свете последних событий, я начинаю подозревать, что в моем столь явном пренебрежении своим внешним видом была какая-то поза, очень своеобразный, но по сути в своем роде все-таки выпендреж. Зачем иначе я так упорно скрываю волосы в постоянно лохматых пучках? Это такая игра, вызов, «ах, полюбите меня за мою душу»?

Подумав так, я еще брызгаю на себя немного миндаля из флакона духов. Смешавшись с оставшимся от Жанны ароматом густой сирени, он превращает мою «Виллу Пратьяхару» в приют одиноких молодящихся дам. Меня перекашивает от безвыходности, от моего лицемерия. На самом деле все не так. Я, в отличие от Жанны, вовсе не одинока. Я живу с человеком, я нужна ему, и сейчас у меня есть план как его защитить от почти совершенной им жуткой ошибки. Я решительно выхожу из дома.

За пятнадцать минут преодолев путь до пещеры, я замечаю, что чем ближе я к ней приближаюсь, тем все медленнее становятся мои шаги, а перед самым входом решительность и вовсе покидает меня, и я предстаю перед ним извиняющейся тенью своей утренней уверенности в себе.

Выложив на импровизированный столик свои жалкие козыри в виде хлеба и трех пластиковых мисочек с едой, я присаживаюсь и закуриваю. Стас жадно набрасывается на пищу. После семи лет совместной жизни люди, как правило, уже не заботятся выглядеть эстетично, и небритые щеки ходят туда-сюда, переваливаясь от крупных кусков, наспех засунутых в рот. Утолив первый голод, Стас по волчьи поводит глазами, выискивая что-то.

— Вино принесла?

Я выставляю на стол две бутылки. Отложив куриную ножку, Стас хватает одну из них и начинает орудовать штопором. От его рук на зеленом стекле остаются пятна жира и карри. Справившись, он делает несколько быстрых глотков из горлышка и вытирает мокрые губы тыльной стороной кисти.

— А у тебя, оказывается, есть чувство юмора.

Я удивленно поднимаю брови.

— Ну это ж, я так понимаю, та самая пресловутая курица-карри, которой ты вечно пыталась отравить меня в Москве? Да ладно, что ты так смотришь? Вкусно вышло, молодец. Это я так… Должен же я тебя хоть за что-то отругать? Профилактически?

— Должен, — киваю я.

— Ну вот видишь, — улыбается довольный Стас, берет мой подбородок и разворачивает поближе к свече. — А что грустная такая? И бледная? В банк звонила?

Я опять киваю.

— И?

Чертова нерешительность. Я изо всех сил ищу спасения. Словно услышав мои молитвы, боги приходят мне на помощь. В пещеру залетает бесноватая летучая мышь и начинает метаться вдоль каменных стен. Порождение чудовищного союза птицы и грызуна, она ухмыляется в жутком оскале.

Я морщусь:

— Убери ее.

— Не волнуйся, в тебя не врежется. Они на эхолокаторах. Так что сказал банк?

— Банк… Послушай, я не могу так. Она сейчас выклюет мне глаза или вцепится в волосы когтями. Я где-то читала, если летучая мышь запутается в волосах, то ее приходится выстригать ножницами.

Вздохнув, Стас поднимается и начинает размахивать полотенцем, пытаясь выгнать исчадие ада из пещеры. Движения его по-городски неловки, мокасины со смятыми задниками — дорогущие, из шикарной пупырчатой кожи, нацепленные лениво, розовые пятки выглядывают наружу — цепляются за каменный пол и пару раз он чуть не падает.

— Вот дьявол! — комментирует он, запыхавшись, и останавливается.

Присевшая на стену мышь пользуется передышкой и, словно издеваясь, замирает вниз головой. Тогда, с минуту почесав затылок, Стас вдруг ухмыляется и внезапно издает гортанью кошмарный, нечеловеческий, пробирающий до мурашек шипяще-свистящий звук. Потом еще один. Его тонкие губы выгибаются, складываются трубочкой, и изо рта брызжут капли вспенившейся слюны. Мышь обалдевает. Чуть не упав, она все-таки подхватывает свое бурое тельце, распрямляет крылья и, совершив полный круг по пещере (последняя дань ее гордости?), спешит убраться восвояси.

Крошечная сценка, но мне почему-то становится от нее нехорошо. Слишком убедительный звук издал Стас, слишком жуткий и какой-то… опасный.

— Животные пошли вообще без понятий, — ржет Стас. — Совсем забыли, кто тут хозяин. Видела, как я ее? Она думала, она тут самая умная? Если силы нет, то главное — брать неожиданностью маневра. Шахматист я, в конце концов, или нет? Так что тебе сказали в банке, детка моя?

Больше тянуть некуда. По столику в мою сторону ползет паук, но в то, что мне удастся выиграть время и на нем, уже не верится.

— Деньги пришли, — сдаюсь я.

Стас замирает, как был, все еще стоя посреди пещеры, со скомканным полотенцем в руке. Потом будто бы включается в какую-то розетку, в два прыжка достает до бутылки и припадает губами к горлышку. Красная жидкость мерно булькает, наполняя его душу теплом.

— Ийёёёёхууу! Это же просто супер! Мега-супер! И ты столько молчала? Надо было сходу сказать! Вау! Ты сама-то врубилась?! Или еще не осознала до конца?

Схватив меня в охапку, возбужденный, с сияющими глазами, Стас кружит меня по пещере, целуя в глаза, в уши, в шею, одновременно пытаясь отхлебнуть из зажатой в руке бутылки. Скользкое стекло, перепачканное в курином жире, разумеется, выскальзывает у него из пальцев и с победным звоном разбивается. Не сразу поняв, в чем дело, мы останавливаемся и тупо смотрим на растущую под ногами лужу. На лице Стаса все еще застывшей маской висит удивленно-восторженное выражение. Мы поднимаем взгляд чуть выше, на закапанные красным вином Стасовы брючины. В темноте пятна выглядят почти черными и подозрительно смахивают на кровь. Штаны на нем оказываются белые, льняные, в точности такие, какие привиделись мне вчера в моем доморощенном дилетантском кино, и я неуютно поеживаюсь.

Стас первый приходит в себя.

— На счастье! — восклицает он возбужденно. — Открывай вторую бутылку, детка! Я сейчас.

Выйдя из пещеры, он исчезает в темноте налево от входа. Вероятно, радость привела в восторг заодно и его кишечник. На меня наваливается приступ трусости. Начинает пульсировать свинцом в висках, обычно это бывает со мной в преддверии дикой головной боли, способной на сутки упечь меня в кровать. Я настолько отвыкла от нее, что даже не сразу обращаю на это внимание. Головная боль — это что-то из моей прежней жизни, с момента приезда на остров она ни разу меня не побеспокоила. Потирая виски пальцами, я закрываю глаза.

— Открыла? — слышу я через пару минут.

Я вздрагиваю:

— Что?

— Вино. Я же просил!

Я сглатываю густую слюну и тянусь к штопору.

— Стас…

— Господи, дарлинг, ты не представляешь, как я рад! Все, конечно, так и должно было быть, могло же мне хоть раз в жизни нормально повезти! Но… знаешь, до конца никогда нельзя было быть уверенным. Сумма была крупная, могла застрять в банках, не дай Бог вообще вернуться в банк-отправитель… Такое бывает. Особенно, когда не надо.

— Стас?

— И уже все сроки, если честно, прошли. Я дергался, как… как не знаю кто. Я думал, я тут поседею. Зеркала-то нет проверить. Ха-ха. Без шуток, серьезно. Даже боялся тебе признаться. Всё фигуры на доске двигал, сутками, сидишь тут, день, ночь… ничего уже не соображал, и все замирал от мысли: что, если не придут? Потеряются? Вернутся в Москву? Они шли таким маршрутом… Через четыре банка. Я заметал следы…

— Стас!

— Что, радость моя?

— Нам надо поговорить.

— Так мы и говорим. Дай бутылку, я сам открою. Шампанское у нас в доме есть, не видела? Завтра же принеси. Нет! Завтра первым делом езжай в банк. Туда-сюда, если на самолете, то за день обернешься. Надо все быстро забрать. Я уже это продумал. Наличными они не дадут. Удавятся. Это только в кино дают чемоданчики с наличными. Ты попросишь дорожные чеки. А вечером будет шампанское! Если у нас нет — купи в Бангкоке. Две. Лучше, три. Да, три бутылки купи и виски нормального. И в доме пошукай, надо все допить. Мы сюда никогда не вернемся. Никогда! Представляешь? Я уже ненавижу этот остров! Он мне в кошмарах будет сниться! Я столько здесь за последние десять дней пережил!

Мокрые губы тянутся ко мне, чмокают меня в лоб, опять прилегают к горлышку бутылки, передают ее мне, но я отвожу его руку в сторону. Вздохнув, я решаюсь:

— Я подумала… Я… я не поеду.

Стас смотрит прозрачным взглядом, пустым, непонимающим. Пока непонимающим. Скоро начнется кошмар, крик, истерика. В висках начинает пульсировать сильнее.

— В смысле? — наклоняет голову Стас.

Теперь он рассматривает меня, как через лупу, удивленно, словно досадную муху, пляжного клеща, вытащенного из-под резинки плавок: тонкая кожа на лбу сморщилась, рот слегка искривился.

— Я не поеду в банк за деньгами, — повторяю я.

— Не пп…ппонял?

Стас все еще обсасывает мои слова, не решаясь придать им окончательную интерпретацию. Он все еще надеется, что речь идет о чем-то другом.

— Я не могу, — еле слышно выдыхаю я. — Понимаешь?

Пещера опять наполняется громкими ударами от взмахов крыльев влетевшей мыши.

— Убери ее? — робко прошу я.

Стас не сводит с меня пристального взгляда.

— Мышь… Не уберешь? — повторяю я, втягивая голову в плечи.

Всё. Сейчас начнется. Я знала, я настраивалась, когда я шла сюда, я и не надеялась, что все пройдет гладко, но оказалась все равно не готова.

— Что?! — внезапно орет Стас, игнорируя мечущуюся мышь. В его голосе звонко, металлически дрожат тонкие листы жести, эхо от вопля ударяется о стены и возвращается, больно раня мои барабанные перепонки, отдаваясь в висках, пульсируя неотвратимо начинающейся мигренью. — Почему ты не поедешь в банк, дд…ддетка моя?! Это элементарно, и ты это «не можешь»?!

— Не могу, — соглашаюсь я одними губами.

— БЛЯ-я-я-я!.. Но ПОЧЕМУ?! — Стас хватается за голову и начинает раскачиваться из стороны в сторону. — Почему не можешь?! Ты шутишь, да? Или ты реально просто сошла тут с ума без меня? Мы тебя вылечим! Ты, главное, привези сюда деньги, а остальное я беру на себя. — Его руки трясутся, отрываются ото лба и хватают меня за плечи. — Ты понимаешь меня?! Ты поедешь?!

Я отрицательно качаю головой. Но это не голова. Это свинцовый, нет, чугунный бак: тяжелый и совершенно пустой. Попадая в него, внешние звуки преображаются, набирают вес и отчаянно бьются о стенки, пытаясь их разорвать.

Стас отпускает меня и начинает кружить по пещере. Хватает бутылку, делает несколько глотков, неаккуратно ставит ее обратно, на край стола, потом подхватывает, когда она уже почти падает.

— Дд…детка! Давай все по-новой. From the beginning, from the scratch… Деньги пришли. Ты завтра за ними поедешь. Так? Ты согласна?

Я набираю побольше воздуха в легкие. Кислород — это энергия. Силы. Воля. Я обязана настоять на своем. Мои руки дрожат, я никак не могу прикурить сигарету.

— Нет, Стас. Я никуда завтра не поеду. И вообще не поеду. Никогда. Точно. Я решила. Черт, дай мне огня, не видишь, у меня не получается?

Подойдя и щелкнув у меня под носом зажигалкой, Стас в сердцах швыряет ее в темноту. Я изо всех сил затягиваюсь, задерживаю в себе дым, потом стараюсь выпустить его медленно, но вместо этого закашливаюсь. На моих глазах немедленно выступают слезы.

— Я хочу, чтобы ты вернул эти деньги.

— Ты просто не в себе.

— Наоборот. Я как раз в себе. Я ощущаю себя как человека. Я думаю. Мыслю. Решаю что-то. Нам не нужны эти деньги. Я не хочу провести всю жизнь в страхе, в бегах. Это не жизнь. Это чертово недоразумение. Я боюсь, наконец, за нас, за себя.

— Ну я рад хотя бы тому, что ты не читаешь мне лицемерные морали про то, что воровать плохо, — замечает Стас. — Ну а то, что ты боишься — это нормально. Я тоже боюсь.

Я игнорирую его и продолжаю:

— Мне здесь было хорошо. Просто так, от жизни, ни от чего особенного. Я… Я стирала, купалась, просто жила, я научилась делать курицу-карри… Я не хочу по-другому, вздрагивать не хочу, прятаться не хочу… Ты был неправ, что украл эти деньги, наша жизнь из-за них рухнет! В ней не будет ни счастья, ни гармонии, ни желания любоваться на закат… Сама ее идея переворачивается с ног на голову, это становится уже вообще не жизнь ! Ты просто устал, испугался кризиса, психанул, это все вполне нормально, я тебя не сужу, но я должна нас спасти от этого кошмара. Посмотри, люди кругом сознательно ухудшают свои материальные условия, чтобы получить взамен какой-то более нормальный, психически и душевно здоровый образ жизни, а ты занимаешься тем, что только усиливаешь стресс, доводя его до максимума, до абсурда. Понимаешь?

— Ага, — говорит Стас внезапно холодно и спокойно. — Понимаю. Кажется, я все, наконец, понимаю… Это все он ? Адвокатишка? Это он ухудшает свои условия ради непонятно чего? Это бред, фикция, они французы, у них все есть, они начитались Уэльбека! Но как могла ты, нормальная, русская, повестись на все это дерьмо? Вы любовники? Ты бросаешь меня, ты решила остаться тут с ним, с этими бицепсами и сальными паклями?

— Не говори глупости! Он здесь совершенно ни при чем. Ты ничего не понял. Я хочу жить с тобой! Мы вернем деньги и поедем домой. Я буду работать, ты тоже, все будет как раньше. Ты и я. Я опять буду делать лампы. Я уже начала, я рисую, у меня есть идеи…

— Что?!

— Доделаем ремонт…

— Ты одурела? Какой ремонт?! Дд…ддетка, я тебя умоляю! — Он опять начинает трясти меня за плечи. — Не смей! Не пп…ппорть! Я все продумал! Ты просто не можешь так со мной поступить! Я тебе дд…ддоверял! Я ведь мог найти другой счет, как-нибудь выкрутиться! У меня счетов этих как грязи, я мог сделать по-другому, если бы я знал! Если бы я ожидал от тебя такого! Я бы мог убежать один, а я приехал сюда за тобой. Дурак, любил тебя, верил тебе! Я перевел деньги тебе! Тебе, идиотке! У меня же нет к ним никакого доступа, ты понимаешь?! Я в полной твоей власти! А ты мне в ответ на такое мерзко врешь! В глаза! Все дело в нем! В этом вв…ввонючем козле! Нн…ненавижу! Чем он так тебя пронял? Своей нн. нн. ннн… бля! Нн. ннеземной красотой, загаром? У меня будет такой же, дай мне время! Мы будем жить в раю, я тоже буду светиться бронзой! Я куплю яхту. Нормальную. Как у людей. Я буду тебя, дуру, катать по морю! А он, что он может тебе дать?!

— Не тряси меня! У меня голова оторвется!

Стас опять начинает кружить по пещере. Несколько раз приглаживает взъерошенные волосы. Мизинец и сейчас оттопырен, привычки берут с годами верх над нами настолько, что уже прирастают как кожа. Я ненавижу его мизинец, мне хочется его отломать.

— Где, блять, эта зажигалка?! — внезапно орет он.

— Ты сам ее бросил.

— Куда?!

— Не знаю. В угол. Не ори.

— Сама не ори! Идиотка! Я тебе не позволю! Ты портишь все! Все! Ты думаешь, мне было просто?! Но я все делал сам! Все и всегда! И хорошо делал! Если ты сейчас не найдешь зажигалку, я тебя убью!

Я встаю и, прихватив свечу, начинаю вглядываться в тени на полу пещеры. Вода — мерзкая, склизкая, — сочится по стенам. Голова уже, не стесняясь, раскалывается на куски.

— Нашла.

Я кидаю зажигалку и Стас, как обычно, неловкий, ее не ловит. С громким эхом она падает на камни. Арно бы поймал. О, Боги! О чем я вообще думаю?!

— Ты предала меня. — Стас, наконец, закуривает и отфыркивается дымом. Настроение его уже сменилось. Теперь глаза его сощурены, и в них сквозят шок и разочарование. — Это все из-за него. Раньше ты такой не была.

Я вздыхаю.

— Раньше мы были вместе. — Стас аккуратно раскладывает предметы на столе (шариковая ручка, зажигалка, пачка сигарет), ровняя их вдоль его краев. — А теперь ты предала меня. Мне не следовало тебе верить, покупаться на то, что адвокатишка хочет эту твою дуру-подружку. Вы все это специально разыграли, подстроили. — Пачка сигарет выскальзывает из его трясущихся рук и падает на пол, летучая мышь дергается и взлетает со своего места, опять начиная кружить вокруг нас. — Ты бросила меня. В тебе нет ни капли благодарности за все, что я тебе сделал.

От его спокойного тона мне становится окончательно не по себе. Лучше бы он продолжал орать.

— Послушай. Дело не в… — язык не поворачивается назвать Арно по имени, — не во французе. Ты ничего не понял. Ты вообще меня не видишь, не слышишь, ты не понял, почему я уехала из Москвы, что я вообще хочу от жизни.

— И что же ты хочешь?

— Покоя!!!

— Ах, покоя?! — Стас вскидывает голову и на миг освещает меня своей безуминкой. — О каком покое ты говоришь, крошка? Где? В Москве? Допустим, мы сделали по-твоему и вернули деньги. Допустим даже, что нас после этого оставили в живых. Маловероятно, но окей, допустим я что-то придумаю, как-то отоврусь, что деньги просто потерялись, но теперь нашлись. Как именно, если не секрет, ты представляешь эту спокойную жизнь? Ты что, на луне жила тут три месяца? Ты все забыла? Покой нам только снится, это все утопия, фантастика, полный нереал. То, о чем ты размечталась, не существует в природе.

— Почему не существует? Мне кажется, я уже все это нашла.

— Где?

— Тут. В эти три месяца. Люди просто живут, нормально, на трубе играют, стихи пишут, кто что… Денег здесь почти не надо, если сдать квартиру, то вполне можно вдвоем прожить.

— А меня ты спросила? Я категорически против похоронить себя в этой дыре! Одно дело отпуск, и совсем другое съехать крышей, превратившись в островного отшельника. Я без людей не могу. Я по ним себя меряю, как в зеркале, я даже не смогу понять, насколько я хорошо живу, если рядом никого не будет. Вся суть в сравнении, в соревновании, это в нашей крови, иначе мы тупеем и сходим с ума. Это заложено в самой человеческой природе, в культуре, во всем.

— И именно поэтому все и несчастны! Меня достали уже все эти сравнения и соревнования, я хочу расслабиться. Просто дышать. Видеть день, замечать цвет моря, неба, вкус еды. Я разведу нам сад.

— Где?

— Здесь.

— Но почему именно здесь? Ты можешь развести любой сад там, куда мы уедем с деньгами. Отличный сад, с садовником, пятью садовниками, с чем хочешь.

— Но я не хочу садовников. Ты опять не понимаешь, это сквозит в каждом твоем слове. Ты думаешь деньгами купить внутреннее состояние, а так не выйдет. Садовники — это не то. Мне не нужна прислуга, я хочу сама. Дело не в результате, не в великолепии получившегося сада, а в чувстве, в самом процессе. Пусть не будет денег на огромный сад, но в том, что будет, я смогу сама обрезать сухие листья, следить за ростом бутонов…

— Хорошо, следи сама, не хочешь большой, пусть будет маленький сад. Мне глубоко пофиг. Но почему здесь?! Почему это нельзя сделать там, куда мы можем уехать?

— Потому что там, куда мы уедем с этими миллионами, я буду просыпаться с мыслью не о саде и бутонах, а о том, что в любую минуту нас найдут, все рухнет, рассыплется как карточный домик. Покой и страх несовместимы. Или одно, или другое. Все дело не в размере сада и садовниках, а в состоянии души. Я хочу построить новую жизнь, нормальную, на базе тихого размеренного быта, который выстлет мне душу теплым и уютным мхом, а не цепляться за старую, которая почти свела меня с ума своей беспросветной тупостью и бессмысленностью.

— Каким мм…ммхом, детка, ты бредишь? О какой нормальной жизни ты говоришь? Наш корабль тонет! Все, поздняк метаться, кругом полная безысходность! Ты же ничего не понимаешь, ты же живешь в раю, на облаках, ты же ни разу не засунула своего носа в реальный бизнес. Все кончено, экономические чудеса закончились, совсем! Бай-бай наш нефтяной ренессанс! Привыкли к чудесам, а их отняли! Больше ничего такого не будет! Все, баста, пипец, кризис, всё ёбнулось! Ты можешь это понять? Мы все будем нищие, будем работать как кролики, хуже, — как китайцы! Все будет как везде, жестко! Наш рынок труда все больше будет походить на западный: сколько ни работай, а ничего, кроме хомута ипотеки и твоего проклятого «маленького садика», нет и не будет. И у нас еще, в отличие от них, долго еще не будет никаких пособий по бедности, никаких государственных поддержек, нормальных пенсий, ничего! Ты готова к такому? Я — нет! Я не хочу прожить как тихий работящий зайчик, у меня одной души сто килограмм, широкой, русской, великодержавной, она не влезет в заячью шкурку! Я устал, понимаешь? Работать устал, завидовать устал! Я уже на исходе сил! Мне через двадцать лет уже помирать! А ты? Что ты будешь делать одна, без денег?

— Лампы.

— Да ты посуду помыть не можешь! Какие лампы? Опять руками, из твоего вонючего гипса?

— Фарфора. И не вонючего. А руки мои не золотые, я уже в тазу научилась стирать. И мне это нравится, я получаю огромное удовлетворение от хорошо сделанной работы, от мелких дел, я стала другая. Ты тоже изменишься. Ты просто не знаешь. Я тебя научу.

— Да… — Стас смотрит, потрясенный. В его глазах опасно поблескивает безуминка. — Я все понял. Адвокатишка не просто тебя трахнул. Тело — это еще было бы полбеды, я бы даже смог, наверное, тебя простить. Но нет! Он трахнул тебя в самой извращенной, в самой непростительной форме, он проник в твои мм…ммозги!

— Я же говорю, что ничего не…

— В самую суть, в сердцевину!

— Прекрати.

— Ты пп…ппредала меня. Этот жалкий ободранный хиппи… Чем он настолько лучше меня? Он зз…ззаботился о тебе? Он открыл тебе галерею?

— Если ты помнишь, открывала я ее как раз сама, а ты ее закрыл и превратил в обычный магазин.

— Я всегда давал тебе дд…дденег, все пп…ппокупал. Ты мне была кк…ккак ребенок! А он? Что он тебе дал?

— Господи, сколько можно повторять? Дело вообще не в нем!

— В нем. Я зз…ззнаю. Я чувствую это. Ты вв…ввыбрала не меня. Ты нн…ннеблагодарная сука! Сука! Просто не чч…ччеловек! Даже если ты не вв…вврешь, и вы не сс…сспали, все равно, ты выбрала его, ты сс…сслушаешь не меня, а его! Это не просто измена, это хх…ххуже, это дд…ддвойная измена!

Стас приближается ко мне. Его губы дрожат, он заикается все сильнее, мне уже становится сложно разбирать, что он говорит. В любом случае все это теперь не имеет никакого смысла. Не сегодня. Он уже меня не слышит. Да и неизвестно, слышал ли вообще когда-нибудь?

— Сука! Какая же ты сука!

Я начинаю медленно пятиться к выходу.

— И ты. Ты! Сс…смеешь лишать меня того, к чч…ччему я шел пп…пполжизни?! Да кто ты тт…ттакая, чтобы за меня решать?

Споткнувшись, я хватаюсь за стену. Мои колени дрожат. Мне хочется присесть и обхватить себя руками, на несколько секунд мной овладевает подлая слабость, я мешкаю, лихорадочно соображаю, что надо как-то обойти трясущегося Стаса, забрать свою сумку, лежащую у него за спиной, у стола. Пока я размышляю и пытаюсь взять себя в руки, Стас пользуется моментом и делает несколько шагов вперед. Его рука хватает меня за предплечье. Это не пальцы, это когти, длинные, костистые, побелевшие от напряжения.

— Мне больно!

— Сс…сука!..

— Пусти!

Но уже поздно. Резким мазком в воздухе перед моим лицом мелькает его рука.

Я успеваю заметить, как свет отражается на золотом ремешке часов, пытаюсь отклониться в сторону, но удар ослепляет меня. Голова запрокидывается назад, в глазах на миг темнеет, мне кажется, что мир гаснет, но это всего лишь пощечина. Мужская, от души, наотмашь, тяжелая, весом со всё годами накопленное Стасом унижение, нищее детство, зависть к удачливому Артему, ненависть ко всем, кто недооценил его, кто не был с ним, изменял ему, не верил, расшатывал его надежду.

Щека горит огнем, но странным образом мне идет это на пользу. Я моментально прихожу в себя, вырываюсь из внезапно ослабевшей Стасовой хватки и выбегаю на свежий воздух. Эхо моих шагов отдается у меня в ушах. Следом за мной, чуть не сбив меня, вылетает летучая мышь.

На миг я останавливаюсь, не зная, что делать дальше. Ночь оглушает меня, душит пахучими ароматами влажности и высохшей на камнях соли, мириады звезд обрушиваются мне на голову, а прохладный ветер подхватывает платье, надувает его пузырем, поднимает вдоль ног и бросает в сторону моего дома. Ветер всегда пахнет свободой.

Вздрогнув, я бросаюсь прочь, не оглядываясь, стараясь заткнуть себе уши и не слышать, не обращать внимания на преследующий меня жуткий звук, исходящий из пещеры. И хотя я никогда не слышала его раньше, я знаю, я чую, что это за хриплый и лающий вой, что это за надрывные завывающие нечеловеческие стоны, буквально парализующие меня ужасом.


Это — не что иное, как дикое, животное, утробное Стасово рыдание.

Море глухо рокочет, ударяясь о скалы. Оказывается, оно все это время было тут — густое, темное, вспенивающееся белизной на гребнях разбивающихся о камни волн, — как я могла о нем забыть? Я оставила в пещере свою сумку и теперь вынуждена брести без фонарика, доверяясь лишь призрачному и холодному лунному свету. Моя ладонь прижата к горящей щеке, но это не помогает уменьшить боль. По правде говоря, я и не хочу ее уменьшить, даже наоборот, я сознательно продолжаю концентрироваться на боли. Парадоксально, но это словно бы избавляет от нее мое сердце, в котором все еще отдается эхом жуткий Стасов вой.

Я приношу людям страдания, всё время думаю лишь о себе, я по уши похоронена в собственном эгоизме. Из странного, извращенного мазохизма и ревности я подставила Жанну под Арно, в глубине души надеясь, что он ее не полюбит; теперь, прикрываясь желанием спасти Стаса от ошибки, я беру на себя судить, что ему хорошо, и отнимаю у него его мечту, его будущее, по-своему честно выстраданное и представляющееся ему столь радужным. К тому же, так ли уж он далек от истины, обвиняя меня в том, что подспудно, где-то в самой темноте того липкого мрака, в котором скрываются неосознанные мотивы, управляющие нашими решениями, в моем нежелании бежать со Стасом замешан француз? Разумеется, замешан, и я это знаю, а значит, Стас снова прав: я врала ему в лицо. Бардовая, все еще пульсирующая щека — это даже мало, надо бы ему сломать мне руку, устроить открытый перелом, отвлечь меня от главного, переключить на боль другую, физическую, более легкую . Меня раздирают противоречивые чувства: страх, стыд, жалость, вина соперничают за меня с сильной, почти животной жаждой свободы. Свободы от чего? Но сейчас я не могу понять свои чувства, проанализировать их, разобраться в том, что меня мучает. Возможно, завтра. Я проснусь. Наступит новый день. Я уплыву далеко в море, останусь там совсем одна, вода смоет с меня лихорадочное возбуждение, успокоит, и я смогу нормально дышать, размышлять, взвешивать, понять себя.

Подойдя к дому, я замечаю, что оставила включенным свет на кухне. Одиноко горящее в ночи окно моей «Виллы Пратьяхары» — что может быть символичнее? Принять душ, нет, лучше набрать полную ванну горячей воды, открыть бутылку вина. За целый час со Стасом я, кажется, не сделала ни одного глотка, и теперь меня мучает жажда. Забыться. Успокоиться. Побыть одной. Постараться заснуть. Ночь послана нам богами для передышки, иначе (если бы наша физиология позволяла обходиться без сна, и дни прилеплялись друг к другу без всяких пауз: день-день-день) мы бы просто не выжили, похороненные под все нарастающим грузом эмоций.

Я автоматически шарю рукой по бокам, недоуменно соображая, что же не так, и до меня доходит, что на мне нет сумки. И она, и лежащий в ней ключ от дома остались в пещере. Вот дьявол, этого еще сегодня не хватало! Придется идти в отель, разыскивать Жанну, брать у нее дубликат, возвращаться обратно, и все это — опять без фонарика. Со стоном, все еще не веря в столь нежданное осложнение, я обхожу дом и изучаю ставни ванной комнаты, привязанные изнутри бечевкой. Удавалось же Стасу как-то справиться с узлом, почему бы не попробовать и мне?

Но даже в этом я бесталанна: несколько раз дернув за раму, я добиваюсь лишь того, что веревка завязывается еще туже. К тому же я вспоминаю, что в доме нет ни единой сигареты, моя пачка благополучно осталась в той же забытой сумке. В полной беспомощности я приседаю на корточки под окном. От камней исходит тепло, накопленное за день, но меня начинает знобить. Какое счастье, если я заболела! Это хотя бы на несколько дней избавит меня от необходимости опять идти в пещеру, говорить со Стасом, убеждать его, воевать с Жанниным плохим настроением, принимать какие-то решения, жить. Я прикладываю ладонь ко лбу, но даже тут меня ждет разочарование: он абсолютно холодный. С минуту я тупо смотрю в темноту перед собой, потом тяжело встаю и бреду к отелю.

Не успеваю я до конца обогнуть большую скалу, защищающую «Виллу Пратьяхару» от звуков пляжа, как меня оглушает душераздирающее электро-техно, исходящее из выставленных прямо на песок четырех огромных колонок. Судя по громкости музыки и небывалой для Лучано иллюминации (из освещения включено все, что только можно, яркие гирлянды с лампочками висят даже на пальмах), вечеринка в самом разгаре. Отель напоминает круизный лайнер, волею случая выброшенный на берег необитаемого острова. Команда и пассажиры, разумеется, пьяны в стельку от отчаяния и, побратавшись, что есть мочи голосят дурные песни. Общее впечатление от их вечеринки — гротеск, трагикомедия, театр (да, театр вполне подходит, деревянные подмостки ресторана уже не раз напоминали мне сцену), но театр не простой, а абсурда.

Первый встреченный мной человек — полуголое существо в полосатых трусах и красной бандане на голове, пошатываясь, выходит из-под пальмы, громко икает и приседает передо мной в глумливом реверансе:

— Пардон, мадам, — произносит он на ломаном английском.

Я уклоняюсь от мокрого пьяного поцелуя и подхожу к ресторанной площадке.

Кого тут только, оказывается, нет. Соблазнившись на дармовую выпивку (Жанна днем говорила, что русские проставляются), народ пришел полным составом. В центре ресторана, столики которого сдвинуты вдоль балюстрады, как в замедленном танце, откровенно игнорируя музыку, нелепо движется одна из русских девиц. Я ее уже видела. Кажется, ее зовут Наташа. Или Оля? Все они перемешались в моей голове. Цветные фонарики отражаются на ее влажном от пота лице, руки широко раскинуты в стороны, голова закатилась назад, как у кающейся Тициановской Магдалины, и взгляд у нее такой же: ничего не выражающие глаза бессмысленно уставились в небо. Она еле переставляет ноги, все время норовя упасть, но в последний момент находит равновесие и опять продолжает кружиться в своем танце. Периодически она подносит руку ко рту и делает хорошую затяжку гашишем, обводя зрителей мутным расфокусированным взглядом. Впрочем, на нее никто не обращает внимания.

Присутствующие напоминают мне большую, крайне разноперую семью, впервые за долгие годы сошедшуюся полным составом на похоронах богатой бабки. За тремя сдвинутыми вместе столиками восседает костяк компании (и, судя по всему, спонсоры этого торжества): четыре крупных потных мужчины с румяными упитанными лицами и еще один худой, болезненного вида, с острым торчащим кадыком. Худой постоянно сглатывает слюну, отчего кадык ходит вверх и вниз по тощей шее. Отчаянно жестикулируя, перебивая и не слушая друг друга, они выясняют вопрос о преимуществах спортивных катеров перед яхтами. Стол заставлен бутылками всех типов (от пива до шампанского) и грязными тарелками, в остатках соуса плавают обглоданные розоватые клешни морских млекопитающих.

— Да ё, с таким килем она ни в жисть не потопнет.

— Потопнет.

— Да не, говорю.

— А я говорю, потопнет и не забздит.

На другом краю стола примостилась женская половина компании. Подсвеченные огоньками, они напоминают стайку экзотических птичек, разноцветное оперенье отливает блестками, глаза сверкают. Здесь тоже идет какой-то спор. Суть его мне неинтересна, я смотрю на Жанну. Закрыв глаза, она обнимает Арно обеими руками и что-то шепчет ему на ухо. Меня поражает, что он сегодня принарядился, на нем белая рубашка навыпуск и длинные синие штаны, волосы стянуты в довольно аккуратный хвостик. Парочка меня не замечает, и я понимаю, что не найду в себе сил подойти, прервать их объятья, мило улыбнуться, и всё это — ради ключа. Отвернувшись, я отступаю к стоящей поодаль Ингрид.

— Вечеринка в самом разгаре? — интересуюсь я.

Старушка раздраженно кивает:

— Ну да. Убогие люди, убогие серые жизни! Праздника им не хватает! Моря им, понимаешь ли, мало, звуков прибоя, птиц, тишины… Нет, надо врубить музыку так, чтоб уши заложило!

— И давно у вас тут такое веселье?

— Да сразу после ланча началось. Меня уже мутит от этих русских. Такое беспардонство, завладели отелем, как своей собственностью. Не пройти, ни отдохнуть! Мне все время мерещится, что их не полтора десятка, а как минимум сотня. И ни один их них не кивнет, не поздоровается, игнорируют меня, словно я вообще не человек!

— А как наш Лучано держится?

— Лучано? — Ингрид фыркает. — Пойди сама у него спроси. Вон он сидит в своей конторке.

Я перевожу взгляд на открытую дверь директорского кабинета. На столе горит настольная лампа, итальянец покачивается в своем кресле, покусывая кончик карандаша и что-то записывая в блокноте. Я оглядываюсь на Жанну. Она целует Арно в губы.

— Привет, — говорю я Лучано, заглядывая в конторку.

— А, это ты! Давненько тебя не видно. Как дела?

— Да так… — неопределенно тяну я. — Как ваши? Русские совсем достали?

Итальянец поднимает на меня удивленные глаза.

— Достали? Да я бы не сказал. Я хочу свой веб-сайт перевести на ваш язык, чтобы побольше гостей из России приезжало. Не поможешь?

Я непонимающе расширяю глаза.

— Вы же вроде еще недавно были от них в полном ужасе?

Лучано кивает и смеется в толстый маленький кулачок. Потом выдвигает ящик стола, достает оттуда что-то и кидает перед собой. Это толстая пачка наличных долларов, новенькими, только с фабрики, стодолларовыми купюрами. Густые брови владельца отеля выразительно выгибаются, по лицу размазывается довольная усмешка:

— Побольше бы таких гостей. Мороки, конечно, с ними много, зато деньги текут рекой, пересчитывать не успеваю.

Я киваю:

— Ну я пойду?

— Да, да, разумеется. Там еще полный стол выпивки. Скажи Тхану, он нальет тебе что-нибудь.

С террасы раздаются громкие голоса.

— Кончай ты эту муру. Поставь последний «Buddha bar» или подборку Тиесто.

— Да не, ребят, вы что? Ща я принесу из комнаты такую кислоту из Гоа!

Я выхожу из кабинета.

— Так ты с переводом не поможешь? — окликает меня в спину Лучано.

— Помогу, — не оборачиваясь, отвечаю я.

На меня наваливается тоска и равнодушие. Скоро Лучано заполонит наш пляж подобными компаниями, и что я буду делать в своей «Вилле Пратьяхаре»? Запрусь и превращусь в отшельника, стирающего в тазу хозяйственным мылом?

Сквозь шум голосов начинает играть Элтон Джон. Что-то невероятно гомосексуально-романтическое, заунывное и протяжное. Жанна подталкивает послушного Арно к центру площадки, кладет голову ему на плечо и они начинают топтаться в медленном танце.

Кто-то берет меня за локоть и я оборачиваюсь.

— Денисов. Адвокат, — представляется мне улыбающийся розовощекий молодой человек. — Где ваш бокал?

Я пожимаю плечами.

Молодой человек отходит и вскоре возвращается со стаканом и початой бутылкой шампанского. Я разрешаю себе налить, и мы чокаемся.

— А это моя жена. Фотомодель. Бывшая, — кивает он на высокую блондинку в вечернем платье. — Зай! Кис, поди сюда, с девушкой познакомлю.

Фотомодель резко оборачивается, опасливо изучая меня с головы до ног. Но, вероятно, придя к выводу, что я не представляю никакой угрозы, подходит и выдавливает учтивую улыбку.

— Ольга.

Я киваю:

— Я знаю. Фотомодель.

— А как зовут нашу гостью? — интересуется адвокат, опять беря меня под локоть.

— Полина, — говорю я нехотя.

Второго слова («адвокат», «фотомодель»…) у меня, слава богу, нет. Я просто человек. Уставший, с еще слегка горящей от пощечины щекой.

— Говорят, ты здесь купила дом? — Денисов переходит на «ты».

Я опять киваю.

— А мы вот тоже думаем прикупить себе что-то. В Тае или в Доминиканской республике, ну или в Гоа на крайняк. Тусняк. Лафа. Хотя Гоа уже засрано нашим братом, не проехать, не пройти без русской речи — морщится мой новый знакомый. — Прикинь, кафе уже свои пооткрывали, пельмени лепят, борщи наворачивают! У меня один знакомый туда на днях полетел, так его, не поверишь, попросили привезти три килограмма гречки и мешок семечек! И курсы йоги у них там на русском проводятся, и курсы просветления.

Ольга соглашается и объясняет, что «русские везде так понаехали, никакого спаса, не знаешь, куда от них сунуться».

— Так вы же вроде сами русские? — спрашиваю я, не зная, как от них побыстрее отделаться.

Жанна продолжает танцевать с Арно. Элтон Джон закончил первую песню и тут же затянул вторую, не менее заунывную. Рука Арно придерживает Жанну за талию.

— Ну и что? Мы — нормальные русские. А кругом одно быдло, — говорит Денисов. — Провинция разбогатела, рабочий класс поехал заграницу, дорвался. Ты сама-то хоть из Москвы?

Я киваю.

— И мы тоже. Ну тогда ты нас понимаешь. Хочется ведь чего? Хочется ведь покоя! Тишины. Единения духа с природой. Йогой там заняться, тем, сем, ну типа, как его?.. ну духовным, короче. А то кругом же материализм, прям за горло душит.

Денисов хватает себя за красную шею и выразительно закатывает глаза, показывая, как именно его душит материализм. Его жена зевает и смотрит на часики на своем запястье. Украшенные бриллиантиками, ее Maurice Lacroix тянут на никак не меньше десяти тысяч долларов.

— Извините меня, — говорю я вскоре и направляюсь к «бывшей швейцарке».

Как всегда облаченная в свои цветные лохмотья и костяные бусы, с растрепанными седыми волосами и почему-то босиком, она оперлась о ресторанную балюстраду и деловито забивает косяк.

— Будешь? — предлагает она.

Я отрицательно качаю головой, но потом неожиданно передумываю:

— А, давайте.

Джоинт оказывается слабенький, как раз то, что надо. В горле немного пощипывает, но в целом от сделанных мной нескольких затяжек ничего почти не меняется, только мир вокруг становится чуть нежнее, как бы теплее. Воздух кажется мягче, обволакивает, словно дружеской рукой обнимая за плечи, ветер заботливо дует на мою щеку, все еще немного пульсирующую уже не болью, но обидой.

Молча передавая друг другу самокрутку, какое-то время мы стоим, поглядывая по сторонам. Контраст между горящим всеми огнями отелем и сырой пещерой, которую я покинула всего какой-нибудь час назад, поражает.

Кто-то начинает запускать самодельные тайские фейерверки. Небо разрывается резкими грубыми вспышками, от хлопков закладывает уши. Возбужденные пьяные голоса вокруг меня сливаются в один хор.

Что это, пародия на счастье или все эти люди и впрямь так беспечны, как выглядят?

Одна из петард вырывается из укрепленной в песке подставки и, неожиданно изменив траекторию, заскакивает в ресторан. Брызжа искрами и шипя, она опасно крутится по полу, разгоняя людей в стороны.

— Йё-хууу! Класс! — раздается чей-то гомерический хохот прямо у меня над ухом и я вздрагиваю. Вскоре его поддерживают еще несколько голосов. Ночь прорезает тонкий женский визг, потом опять мужской гогот.

Морщась, я осторожно пробираюсь сквозь толпу и выхожу на пляж. Ноги ведут меня в сторону от освещенного отелем участка, прочь, в темноту, где волны набрасываются на берег, оставляя после себя широкие ленты пены на мокром, присмиревшем песке. Покорно тлеет, догорая, брошенный людьми костер: коптит, уходя ввысь, тонкая серая струйка дыма. Небо густо усыпано крупными звездами, какие бывают лишь в тропиках. Господство ненавистной мне Венеры сегодня полностью вытеснено жирной, распухшей, довольной собою луной, округляющей бока и постепенно готовящейся к полнолунию.

Увлеченная звездами, я чуть не спотыкаюсь о замерший прямо у меня под ногами комок. Побеспокоенный мной, он шевелится, оживает и оказывается сидящей на песке парочкой. Я различаю оранжевую майку Сэма. Поджав под себя ноги, он ссутулился и сжимает в руке ладошку Барбары. Я удивляюсь, почему я всегда считала ее уродливой? Ее волосы распущены и длинными прядями ложатся на чуть полные плечи, на ней красивое светлое платье, а запястье отливает тонким серебряным браслетиком, узорно отражающим лунный свет. Никогда до сегодняшнего вечера я не видела, что бы она наряжалась или надевала какие-то украшения. Задрав голову, она смотрит на меня затравленно, почти испуганно: боится насмешки, злых слов, быть высмеянной. Мое сердце сжимается от сильного, внезапного приступа острого тепла, человеческой (или как раз нечеловеческой?) симпатии. Скороговоркой пробормотав извинения, я спешу отойти прочь.

Ну вот. У всех все сложилось. Я лишняя на этом празднике. Я сама не знаю, что хочу. Покоя? Вот и адвокат Денисов тоже, оказывается, ищет покоя. Даже в этом я не оригинальна. Похоже, хотеть покоя в наше время — то же самое, что хотеть денег или любви. Тема избитая и пошлая, одна я была не в курсе.

Я сажусь на песок. На глаза наворачиваются слезы. Ни от чего. Просто так. Я чувствую себя абсолютно потерянной, запутавшейся. На меня давит груз ответственности за решение, которое я приняла за Стаса. Что, если я ошибаюсь, кто дал мне право судить, тем более — осуждать? От беспомощности, от осознания невозможности видеть будущее и последствия своих поступков мне хочется плакать, — громко, зарыдать в голос, завыть по-русски, по-деревенски, как позволяют себе бабы на поминках, но слезы катятся по внутренней стороне моих щек, по их изнанке, наполняя рот горечью, но оставляя лицо абсолютно сухим, и только тощая тайская собака, тихонько пристроившаяся рядом, повиливает хвостом и смотрит на меня неожиданно печальными и мудрыми собачьими глазами.

— Хочешь запустить волшебный фонарь? — раздается у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу Арно. В его руках большая конструкция из проволочных окружностей и соединяющего их пергамента. Я уже видела, как люди запускают такие. Бумажный цилиндр остается открытым снизу, имея лишь боковые стенки и крышу, снизу к нему крепится маленькая плоская свечка в алюминиевой чашечке, если ее поджечь, то теплый воздух поступает в цилиндр и, накапливаясь, через несколько минут поднимает всю конструкцию вверх, наподобие воздушного шара.

Я сглатываю соленую слюну, встаю и отряхиваю песок с платья.

— Зачем?

— Это красиво, — улыбается Арно. — К тому же ты сможешь загадать желание, и если фонарь не загорится и не упадет в море, а улетит высоко в небо, то оно непременно сбудется.

Я пожимаю плечами.

— А что придется делать?

— Ничего особенного. Загадать желание и поджечь свечу.

Арно расправляет в руках фонарь и предлагает мне взяться за его основание. Теперь мы стоим лицом к черному провалу над морем, мои руки держат тонкую проволочную основу, а руки Арно лежат совсем рядом, почти касаясь моих. Он стоит сзади, и его дыхание щекочет мою щеку.

— Поджигай, — он дает мне зажигалку.

Огонь от свечки дрожит на ветру и неожиданно я пугаюсь, что он потухнет. Но нет, робкий вначале, он быстро набирает силу и загорается ровнее и увереннее. Теплый воздух начинает поступать вглубь цилиндра, надувая его и натягивая бумагу.

— Желание загадала? — спрашивает Арно.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить, что бы мне попросить у богов? Денег у меня сейчас хоть отбавляй, без малого десять миллионов. Здоровье вроде бы нормальное. Любви? У меня есть Стас. Приехав за мной, он доказал, что не собирался бежать без меня, а значит, его чувства сильнее, чем он показывает. Я опять вспоминаю его жуткий животный плач час назад и покрываюсь мурашками.

— Быстрее, — советует Арно. — Он уже скоро взлетит, надо успеть загадать желание до этого.

Чего мне не хватает? В поисках чего я сюда убежала? Покоя, смысла жизни? Но, приходит мне в голову, причем приходит не просто в виде обычной мысли, а почти вспышкой, озарением, с немыслимой ясностью, — разве боги или кто бы то ни было могут послать мне смысл моей жизни или какое-либо внутреннее состояние души? То, чего я ищу, это не что-то внешнее или имеющее материальную форму, не выигрышный билет в лотерею, который судьба может подкинуть тебе в виде сдачи в сигаретном ларьке, не чудодейственное исцеление от хронического недуга, не долгожданная беременность для бесплодной женщины, а нечто, берущее свою основу не в окружающем мире, а во мне самой, зависящее лишь и только от меня!

Пораженная, я закрываю глаза. У меня нет никаких желаний. Как выяснилось, у меня есть все необходимое для жизни, а жизни по-прежнему нет. Как такое может быть?! Счастье, которого мне так не хватает, мне никто не может дать, кроме меня самой!

— Взлетает. Ты готова? — шепчет мне на ухо Арно.

Попросить богов, чтобы он меня полюбил? Но, опять будто вспышкой мелькает у меня в голове, он и так меня любит. Он поэтому сюда и пришел. Танцуя с Жанной, он видел меня и заметил, что я ушла из ресторана. Боги ничего не смогут мне дать, они уже все дали. Теперь все зависит только от меня, от того, что я буду с этим делать, смогу ли я начать, наконец, жить.

Волшебный фонарь тянет руки все сильнее, и я послушно разжимаю пальцы. Следя за каждым моим движением, Арно немедленно разжимает свои, и, подсвеченный изнутри, фонарь медленно взлетает. Сначала всего на один метр. Тяжесть проволок мешает ему набрать скорость и ветер пытается его наклонить. Если это произойдет, загорится бумага. Я поворачиваюсь и в ужасе смотрю на Арно. Если фонарь загорится, то ничего не будет, моя жизнь не удастся, не сложится, я не решу этот пазл, никогда не соберу частички воедино!

— Все будет хорошо, — тихо говорит Арно.

Я опять перевожу взгляд на цилиндр. Справившись с ветром, он выравнивается и начинает постепенно набирать высоту. Вот он уже отлетел на десять метров. Потом еще на десять… В его ровном скольжении есть что-то величественное и захватывающее дух. Воздушные потоки подхватывают его и вот вскоре он уже едва заметен: теплая оранжевая точечка на фоне смоляного небосвода, светлячок, наполненный огнем моего желания жить, уносящийся прочь, едва заметно пульсирующий, словно подмигивающий напоследок перед тем, как окончательно нырнуть в облака, потеряться, смешавшись со звездами.

Мы молча провожаем его глазами. Проходит, наверное, не меньше пятнадцати минут, пока он становится настолько крошечным, что его почти не видно.

— Вот видишь, — говорит Арно, — все получилось.

Отойдя в сторону, он присаживается на песок и закуривает. Я сажусь рядом.

Какое-то время мы молчим и слушаем море. Волны мерно накатывают на песок, словно бы завороженные постоянными повторами собственных звуков: сначала нарастающий рокот подходящей волны, потом тихий шелест по песку, потом резкий удар, пена остается на берегу, а вода с еле слышным стоном откатывает обратно, чтобы вскоре всё повторилось снова и снова. В природе всё уже было, её ничем не удивить. Моя жизнь — не первая и не последняя на этой странной и несчастливой планете, и мои проблемы ничуть не оригинальны. Более того, раз все это до сих пор зачем-то существует, значит есть какое-то решение, просто я его не знаю. Я чувствую, что еще немного и я что-то пойму, но словно вода сквозь пальцы, это ускользает от меня каждый раз, что я пытаюсь приблизиться.

— Мне кажется, что-то вот-вот должно произойти, что-то должно случиться, — говорю я. — Так не может больше продолжаться.

— Наверняка, — говорит Арно, не сводя взгляда с моря.

По небу пробегает тонкая ниточка света.

— Смотри, звезда упала, — говорю я.

— Это не звезда, а метеор. Раньше во Франции люди верили, что это душа, покинувшая тело.

— Да? А в России это считают хорошим знаком и загадывают желание. Сейчас. Хотя раньше было не так. Раньше падающие метеоры тоже связывали со смертью, бабушка всегда крестилась и говорила: «царство небесное», думала, что это верный признак, что кто-то умер. Еще исстари на Руси повелось предание, что заметить падающую звезду — дурной знак. Худая примета заляжет на душу того, кто ее видит и будет предвещать неизбежную скорую смерть ему или кому-нибудь из его семейства.

Арно бросает на меня удивленный взгляд.

— Недавно я была у гадалки, — говорю я, — и она сказала, что Полина Власова умрет. Полина Власова — это мое имя.

— Может быть, это следует понимать метафорически? В смысле, ты изменишься, и старая Полина умрет. А новая будет жить.

— Думаешь? Мне не приходило это в голову. Гадалка жутко испугалась, выгнала меня как прокаженную, даже денег не взяла. С тех пор я все время жду смерти.

— Ну… По-моему, ты слишком серьезно ко всему относишься. — Арно пожимает плечами. — Жизнь — это игра, спектакль.

— А кто режиссер?

— Ты.

— Дай сигарету. — Я всматриваюсь в темное небо, но мой волшебный фонарь уже исчез. — А, по-моему, мы никакие не режиссеры, и даже не зрители, а просто тупые жертвы случая. С нами постоянно случаются какие-то беды. Люди мрут как мухи, ни от чего, — от рака, от автокатастроф. Мне кажется, что мы, как бараны, тащимся по унылому шоссе жизни: по краям забор, колючая проволока, никуда не свернуть. Упирается шоссе в бездну, и все мы в нее ухаем. А сверху на нас сыпятся всевозможные горести и проблемы, почти как эти метеориты, — вдруг, ниоткуда, сами по себе, и от нас ничего не зависит. Все вроде бы хорошо, а потом дойдешь до врача, так просто, профилактически, а он тебе — бах, диагноз. А ты ничего особенного и не делал, пил-курил не больше других, спортом занимался… Или сел в самолет, а он, вот именно твой, один на тысячу, взял и упал как раз на твоем рейсе. Никакой логики, вся жизнь — хаотически распределенные беды: некоторые ничего себе, в полсилы, можно оклематься, а иные с летальным исходом. И вот ползешь себе по шоссе и думаешь: если сейчас тебя не сразит, то, значит, завтра, или послезавтра, но в любом случае, даже если ты супер-удачлив, в конце пути тебя ждет пропасть, неминуемая смерть.

— Жуткая картина, — комментирует Арно, усмехаясь. — Но это же твой выбор, какую картину мира себе нарисовать. Зачем тебе это шоссе? Выбери себе что-нибудь поприятнее и твое отношение к происходящему сразу поменяется.

— К чему? К раку, например?

— Да, к раку тоже. Рак — это просто одна из форм смерти. Согласен, довольно неприятная, но смерть чаще всего приходит не через удовольствие. Это просто одно из ее качеств, внешняя форма. Возьми, например, дождь. Одно из его качеств — это то, что он мокрый. Но само по себе это не плохо, это никак. С чего ты взяла, что сухое лучше, чем мокрое? Это вопрос отношения и только. Я вот люблю дождь, это время для себя, он ограничивает твои действия, как бы напоминает: «сядь, расслабься, погрусти, подумай, как сладка, как чертовски хороша жизнь».

— Ну дождь — ладно. Но как может быть хороша смерть?

— Элементарно. Ты все время говоришь о форме. Но форма смерти никак не влияет на саму суть факта смерти. А суть ее, извини меня, крайне неоднозначна, и трактовать ее как абсолютное зло, наказание и горе — значит предаваться примитивной мещанской панике, тупому животному страху перед неизвестным. Для буддистов, кстати, смерть не просто естественна, она желанна. Это освобождение от страданий, можно даже сказать — определенная награда, приз за то, что ты прошел в жизни какой-то урок и тебя отпустили на большую перемену, у тебя появится время отдохнуть от учебы, а в столовой тебя ждет булочка и компот.

— Очень весело, — замечаю я. — Это ты сам придумал?

— Про компот сам, а про освобождение умные люди подсказали, — смеется Арно. — Хочешь подкину тебе теорию на замену твоего мрачного шоссе? Как тебе парки аттракционов? Ты там была?

— Это ты про Дисней-Лэнд?

— Да про любой большой парк.

— Ну, допустим была, хотя не припомню. И что?

— Знаешь, там всегда есть такой аттракцион, где ты садишься в открытый паровозик, состоящий из кабинок, и вас завозят в темную пещеру. По ходу паровозика со всех сторон из темноты на вас нападают всякие страшилки. Ну скелеты там, обмазанные фосфором, привидения, бандиты… Народ визжит что есть дури, искренне пугается. Иногда. А иногда ржет до упаду. Кто как. Это смотря с каким настроем ты вообще сел в этот паровозик. Если хотел до мурашек попугаться и покричать, то пугаешься и дерешь горло. Если хотел от души посмеяться, то все эти ужасы, выскакивающие как черти из табакерки, будут тебя лишь веселить. И даже тут видно, насколько все индивидуально, на один и тот же призрак все среагируют по-разному, кому-то он покажется страшным, а кому-то нелепым и ненатуральным, а на следующем повороте все поменяется. Ты не замечала, что в даже нашем, мягко скажем, крайне ограниченном списке пугающих нас ужасов, мы не одинаковы в реакциях? Нас пугают и веселят разные вещи, другими словами вокруг нас нет ничего объективного, все зависит от отношения.

— Я вспомнила. Я была на таком аттракционе где-то в Бельгии. И, разумеется, это было совсем не страшно.

— Ну вот видишь. Так же и в жизни. Ты представь, что сидишь в таком паровозике и он везет тебя сквозь все эти ужасы, а ты знаешь, что все это вокруг тебя — лишь пустые страшилки, к которым просто нелепо относиться серьезно, насколько бы они страшные не казались. А по-настоящему тут только две вещи: ты и неизбежный свет в конце тоннеля. Извини за каламбур, я не специально. Просто из любого затемненного помещения всегда есть выход в конце, и на фоне мрака этого аттракциона он будет выглядеть ярким светом. Кстати, раз уж я случайно скаламбурил, то добавлю, что ты наверняка знаешь из всех этих рассказов о клинических смертях и прочих впечатлений людей, вернувшихся из смерти, что в какой-то момент они всегда видят именно яркий свет в конце туннеля. Это и есть смерть, та самая, которую ты так боишься. Но фокус все-таки должен быть не на ней, а на тебе: настоящей, живой, в самом простом смысле, как в Ветхом и Новом заветах, у гностиков или греков, «я есмь», «ego eimi», а значит — дышу, существую, и этого уже достаточно.

— Для чего?

— Для того чтобы жить и быть счастливой, дурочка! — Арно неожиданно щелкает меня пальцем по носу и, не опираясь о землю, легко подпрыгивает и встает на ноги. — Пошли, надо быть милосердным к ближним.

Я непонимающе прослеживаю за его взглядом и замечаю приближающуюся к нам Жанну. Босую, шатающуюся, туфли на шпильках, как обычно, в руке. Арно машет ей, шутливо раскрывая объятия.

— Опять каблук сломался? — смеется он, когда она подходит. — Понести тебя домой на руках?

Но на этот раз дело не в каблуке. Оттолкнув любовника, Жанна обдает нас ароматным перегаром, бросает на меня наполненный ненавистью взгляд и проходит мимо, в одинокую ночь.

Арно пожимает плечами.

— Похоже, вечеринка закончилась как обычно. Все напились и после бурных безумств отдались в суровые лапы вселенской тоски. Типичный сценарий. И почему только человечество до такой степени не хочет радоваться жизни?

— Ты лицемеришь, — бросаю я ему, тоже встав. — Ты отлично знаешь, почему ей не весело.

— Знаю. Но понимание человеческой сути не означает немедленной к ней симпатии. Можно понимать что-то, не разделяя этого.

— О чем ты?

— О жадности, например. Людям всегда всего мало, сколько им не дай. Их жажда обладать просто омерзительна.


Не попрощавшись, я бросаюсь догонять подругу, но та идет на удивление быстро, и мне удается настигнуть ее только у камней «Пиратского бара». Не выдержав конкуренции с отелем, он сегодня закрылся раньше времени. Огни потушены, музыки нет, и только хозяин-таец сидит темным силуэтом на фоне лунной дорожки, жирно прочерченной на незаметно успокоившемся море, и задумчиво курит гашиш.

— Подожди, — я хватаю Жанну за локоть.

— Иди к черту, — вырывается она и начинает карабкаться на скалы.

— Тут нет тропы, она левее…

— Отстань.

Я вынуждена лезть за ней.

— Да погоди же ты! Мы сорвемся, здесь нельзя взобраться.

Жанна молчит и продолжает остервенело штурмовать огромные валуны. Зажатые в руке туфли мешают ей, и она швыряет их вниз, к подножью скал. Прогремев каблуками по камням, они падают в опасной близости к воде. Если прилив будет сильный, то к утру их смоет и унесет в море. Но Жанна даже не оборачивается, чтобы проверить, куда они упали, и, пыхтя, лезет все выше и выше. Мне не остается ничего другого, как карабкаться за ней. Только ее смерти и не хватало на моей совести.

Удивительно, но минут через десять громкого кряхтения и шмыганья носом мы все-таки выбираемся на мою террасу.

— Ты поставила рекорд. До этого момента никому и в голову бы не пришло, что здесь можно взобраться к дому, — говорю я, отряхивая руки.

— Где твой ключ? — отрывисто выдыхает Жанна.

— А где твой? — удивляюсь я.

— Я где-то оставила свою сумку. Завтра найду, при свете дня.

— Господи, ты это серьезно? А я тоже где-то оставила свою.

— Отлично, — констатирует Жанна холодно. — Значит будем спать на свежем воздухе. Спокойной ночи. — И, ни капли не сомневаясь, растягивается прямо на камнях у двери.

Я присаживаюсь на корточки, опасливо ощупываю землю, выбираю несколько камней покрупней и отбрасываю их в сторону, потом сажусь по-турецки и берусь за голову:

— Тебе хорошо, ты хоть пьяная.

— И ты выпей, — советует Жанна.

— Где я тебе возьму алкоголь, если дом закрыт? Опять попрусь вниз к Лучано?

— Ну это твои проблемы.

— Спасибо, — говорю я.

Несколько минут мы молчим, потом я первая не выдерживаю:

— Могу предложить тебе, как гостье, гамак.

Жанна молчит. Я пару минут жду ее реакции, но она не снисходит до меня ответом. Тогда я поднимаюсь и занимаю гамак сама.

Жанна стоически вертится на камнях, пытаясь найти более-менее сносную позу.

— Не дури, иди сюда, — зову я. — Здесь на двоих хватит места.

— Пошла к черту.

Я чувствую, что нам надо поговорить, но глаза слипаются и меня клонит в сон. Сегодняшний день оказался невероятно длинным, и я боюсь, что после разговоров со Стасом и Арно, мне уже не выдержать еще один.

Минут через двадцать гордячка молча распихивает меня и забирается в гамак. Его веревки подозрительно скрипят, но выдерживают. Не зная, как бы расположиться поудобнее, я приобнимаю ее за плечи.

— Я сейчас валетом лягу, — предупреждает она.

Я убираю руку и засовываю ее себе под голову.

Вдвоем в гамаке оказывается невероятно неудобно. Сон — нетвердый, робко проклевывавшийся сквозь усталость — покидает меня. Усталость остается, но заснуть я больше не могу. Судя по ее неровному дыханию, Жанна страдает от той же проблемы.

— Может, будем спать по очереди? — предлагаю я через вечность. — Я могу первая уступить тебе гамак.

— С чего это такая забота?

— Ну… ты все-таки у меня в гостях. Я пытаюсь о тебе заботиться.

— Да? — Жанна аж садится в гамаке, отчего веревки опять протяжно скрипят, подумывая разорваться. — Поэтому и к Арно меня отправила? Типа лучшее отдала? Как детям?

Я вздыхаю.

— Ну, а чем ты так, в конце концов-то, недовольна? Он провел с тобой отличную ночь, ты, помнится, была в восторге. Ухаживал, воду носил, остров показывал, в ресторане кормил и не раз, танцевал вот сегодня…

— Да? А ты знаешь, как он танцевал? Как будто его там не было танцевал! А как ты ушла, сразу побежал вслед, как собачка!

— Мне было плохо. Возможно, он как-то это почувствовал, пришел поговорить. Не о любви, а о жизни. Мы с ним не любовники. Мы говорили о раке, о смерти…

Жанна морщится:

— Ой, только не надо, ладно? Ты все сама знаешь. Ты использовала меня. Ты все сделала специально. Не знаю, что уж у вас тут за больные игры, только ты отвела мне в них слишком унизительную роль. А я, дура, нет бы сразу все просечь! Повелась как идиотка!

— Да что ты имеешь в виду? Не я же его убедила переспать с тобой! Он сам. А значит хотел тебя, я его не заставляла. Следовательно, ты ему нравишься. Ну, в какой-то мере. Да и как ты вообще кому-то можешь не нравиться? А про то, что он сразу же женится и увезет тебя в Париж, чтобы ты там поплевывала в Сену, ты сама себе придумала, я тут ни при чем.

— Я не про Париж и не про Сену.

— А про что?

— Да ни про что. Дрянь ты просто, — резюмирует Жанна устало. — Злая жестокая дрянь. Если бы я была мужиком, я бы тебя ударила. Вылезай из гамака, моя очередь первая. 


предыдущая глава | Вилла Пратьяхара | cледующая глава



Loading...