home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


30

Насос в кладовке таки нашелся. Вытащив надутое четырехметровое чудо на край террасы, кинув на дно два пластиковых весла и вытерев влажный лоб, я морщусь и оглядываюсь по сторонам. Солнце уже перевалило за гору и через час откровенно стемнеет. Затея кажется все все бредовее и бредовее.

Ровно в шесть из-за скалы раздается короткий свист.

— Можешь спокойно выходить. Жанна ушла провожать друзей, съезжающих из отеля, — говорю я.

— Ого! Первая удача!

Стас по-воровски озирается и вылезает из своего убежища. На нем нет ничего, кроме плавок. Сиреневых. Очень неудачно подчеркивающих голубизну его бледного тела. На груди алеют два воспаленных прыщика, один из них с беловатой гнойной головкой. Лицо покрывает нездоровый румянец, отросшие волосы всклокочены и торчат во все стороны, во взгляде мелькает недавно появившаяся там безуминка (след пещерной жизни?).

— Выглядишь ты просто супер, особенно для романтической прогулки по воде, — говорю я.

Стас осматривает себя с головы до ног, сковыривает отросшим ногтем гнойник на груди и брезгливо вытирает палец о плавки.

— А что ты хочешь? Сама б поработала пещерным человеком.

Я только вздыхаю.

— Может, ну ее, эту лодку?

— Не-не-не, дд…ддетка… — Стас подталкивает меня к краю террасы. — Все уже решено. Шампанское раздобыла?

Я показываю на торчащее из сумки горлышко.

— Пришлось покупать у Лучано. У него после русских весь отель в шампанском и коньяке. Уступил мне по дешевке.

— Русских? — настораживается Стас.

— Ну да. Жанна с собой притащила. Не беспокойся, они сегодня уезжают. Вчера хотели, да дождь помешал. Если выглянуть со второго этажа, то их прекрасно видно. Выезжают с такой же помпой, что и заезжали. На четырнадцатиметровой яхте.

— Ниче-ниче… И у нас тоже такая будет. Не вечно будем на веслах-то грести. Держи свой край. Раскачиваем и на счет три бросаем. Поняла? Поехали. Раз. Два. Три!

Лодка с брызгами шлепается в воду. Вслед ей летят весла, а затем и Стас.

— Ну, что встала? — орет он уже из воды. — Прыгай давай!

Я раздеваюсь до купальника и в нерешительности смотрю на свою одежду.

— Оставь ее там. Нафиг она тебе на лодке? Главное, шампанское кидай метко, если промажешь, сама за ним нырять будешь, — кричит Стас, уже забравшись в шлюпку и пытаясь приделать к бортам весла. — Давай-давай, поторапливайся! Прилив, воды дофига, рифы глубоко, не разобьешься. Эх, прокачу!

Последний раз оглянувшись на лиловые скалы и белеющую на их фоне «Виллу Пратьяхару», я прыгаю.

Втащив меня в лодку, Стас поворачивается спиной к горизонту и налегает на весла. Покачиваясь на небольших волнах, наше неустойчивое суденышко медленно набирает скорость. Сгущаются сумерки. Вода вокруг нас темнеет, становится из голубой темно-синей, почти черной. Рыбацкие баркасы на горизонте начинают зажигать прожектора.

— Далеко ты собрался-то? — спрашиваю я минут через десять. — Может, уже достаточно? Скоро совсем темно станет.

Стас оглядывается через плечо и всматривается в море. Впереди торчат острые макушки рифового барьера, за которым начинается настоящая глубина.

— Еще немного и приехали.

— Куда? Мы что, плывем в какое-то конкретное место?

— Сейчас увидишь… — гребец хитро подмигивает, не переставая работать веслами. — Сюрприз. Романтик у нас или не романтик? Можешь уже начинать доставать шампанское и то, что я еще просил.

Лодка поворачивает и направляется теперь прямо к опасно торчащим рифам. Я достаю стаканы и запотевшую, но все еще холодную бутылку.

— Не нравится мне все это, — говорю я, неуютно поеживаясь.

— Сейчас понравится, — опять подмигивает Стас.

Подплыв к рифам, он набрасывает на один из них веревочную петлю и лодка застывает на месте.

— Готово, — удовлетворенно потирает руки Стас. — Достала, что я просил?

Я недоуменно протягиваю ему кухонный нож и фонарик. Рассмотрев их и оставшись доволен, Стас откладывает их в сторону и берется за бутылку. Раздается праздничный хлопок и пробка падает в море. Пена наполняет припасенные мной стаканы, шипит, переливается через край. Стас встает, и мне кажется, что он даже немного волнуется.

— Дд…ддетка! Ты не представляешь, насколько этот миг важен для меня, — начинает он, торжественно подняв руку со стаканом. — Видит Бог, я всегда хотел бб…ббыть с тобой! Честное слово! Клянусь, чем хочешь! Ты знаешь, как я всегда зз…ззаботился о тебе. Всегда думал о нас двоих, поддерживал тебя, ничего для тебя не жалел. И всегда надеялся, что ты это оценишь и отплатишь мне тем же. Порой мы расходились с тобой во взглядах, и это нормально. Все так живут. Но это ничего. Главное, это то, что мы всегда находили какой-то компромисс, и то, что у нас было желание его находить. Не скрою, решиться на то, что я делаю сс…ссегодня, мне было очень непросто. И это мягко сказано. Дико, нечеловечески непросто! Но ты не оставила мне никакого выбора и… Короче, все, что не делается, к лучшему! За нас! И за то, что бы у нас все было хорошо!

Мы чокаемся, и Стас залпом осушает свой стакан. Я делаю несколько глотков и рассматриваю поднимающиеся со дна пузырьки газа.

— Почему ты говоришь о нас в прошедшем времени? — спрашиваю я.

— Разве? — удивляется Стас. — Не заметил. Не обращай внимания.

— Ты действительно согласен, что я правильно решила про деньги? То есть ты не просто подчиняешься мне, а именно согласен с моим решением?

— Да, дарлинг. Все решения на самом деле принимаем не мы, а там… — он смотрит на небо, — за нас. И наше дело не сс…сспорить и смириться с неизбежным. Мне было очень тт…ттяжело, я сбил кулаки о стену, — Стас показывает запекшиеся ранки на костяшках рук, — когда ты ушла позавчера, я не спал всю ночь, я рычал от боли, не фф…ффизической, а душевной, но я все понял и смирился.

— И ты никогда меня в этом не упрекнешь?

— Никогда. Можешь мне верить.

— Я верю тебе. Просто, ты же понимаешь… покой дороже денег. Есть вещи в жизни, дороже денег. Да? Ты правда понимаешь?

— Разумеется, я все понимаю. Ты не могла по-другому.

— Да. Я просто не могла. От этих денег было бы одно зло. Мы бы расплачивались до конца своих дней, страхом, ужасом…

— Я понимаю. Даже больше, чем ты предполагаешь. Я не наивен. Пей!

Я допиваю оставшееся шампанское и Стас опять наполняет стаканы до краев.

— Пей еще! — командует он, и в его глазах начинают блестеть слезы.

Мои руки немного дрожат, Стасово волнение начинает передаваться и мне, на мои глаза тоже наворачиваются слезы. Мы выпиваем и Стас неловко наклоняется, балансируя в резиновой посудине, и неожиданно целует меня в губы. Долго. Не меньше минуты. Последний раз он целовал меня так лет шесть назад. Я обнимаю его за затылок, глажу пальцами его уши, шею.

— Хх…хватит, — отстраняется он, наконец. — Прости меня.

— За что?

— За все. Просто. Я правда люблю тебя. Ты мне веришь?

— Да.

— Ты поедешь в банк и снимешь все чеками, чтобы мы могли вызвать сюда Тащерского и он все забрал?

— Да.

— Ну и отлично! Тогда сюрприз! — провозглашает он и берет в руки нож и фонарик. — Устрицы в студию!

— Что?!

— Устрицы! Настоящие, свежее не бывает. Прямо со дна моря! К шампанскому!

— О господи! — восклицаю я. — Ты собираешься за ними нырять?

— Разумеется. Где же мы еще их возьмем?

— Может не надо? Темнота — вырви глаз. Бог с ними, Стас, пожалуйста! Я прошу тебя, не надо.

Но не обращая ни малейшего внимания на мои уговоры, Стас перегибается через край лодки и прыгает в воду.

— Откуда ты знаешь, что там на дне вообще есть устрицы? — спрашиваю я, когда он выныривает.

— Должны быть, — уверенно отвечает он, приглаживая мокрые волосы. — Да не волнуйся, ты же знаешь, я отличный пловец.

Густая темная вода смыкается над его головой и он исчезает. Какое-то время мне виден мутный свет от фонарика, шарящий по рифам. Но вскоре пропадает и он.

Проходит минута. Я нервно закуриваю. Что за идиотская идея! Полное мальчишество!

Еще полминуты.

Я встаю и всматриваюсь в воду. Сколько можно задерживать дыхание?!

Но уже перед тем, как я впадаю в панику, ловец устриц неожиданно выныривает с другого края лодки.

— Боже! Ну ты что?! Я уже начала волноваться!

— Детка! — отфыркивается Стас, переводя дыхание. — Не нашел. Дай мне еще попытку. Все будет хорошо, ты лучше пока выпей.

Повисев на краю лодки и отдохнув, он ныряет опять.

Я уже не присаживаюсь. Нагнувшись через борт, я слежу за фонариком. Но, как и в первый раз, достигнув определенной глубины, он исчезает из видимости. Море после вчерашнего шторма еще недостаточно очистилось, вода мутновата, к тому же уже совершенно стемнело, и разглядеть что-либо невозможно.

Проходит опять чуть больше минуты, но мне кажется, что время несется вскачь и Стаса нет уже целую вечность. Сердце набирает темп и начинает биться в груди, отмеряя секунды пережитого мной ужаса.

— Бля… — опять выныривает Стас.

Дыхание его сбилось сильнее, чем в предыдущий раз. Не в силах говорить, он тяжело дышит, повиснув на борту, отчего лодка опасно наклоняется.

— Все! Прекрати! Я волнуюсь!

Но Стас машет рукой:

— Глупости. Что может сс…сслучиться? Я отлично умею нырять. Если воздух кончится, я просто всплыву наверх. Я ж не дурак топиться? Хотя ты-то, конечно, держала меня всегда за дурака, да?

— Не неси бред! Вылезай! К черту эти устрицы!

— Держала. Я знаю. Тебе никогда не хватало ума оценить меня по достоинству.

Я хватаю его за плечо и пытаюсь втащить наверх, но он вырывается и отплывает в сторону.

— Еще один разик. Последний. Я уже почти нашел, что надо. Просто воздуха немного не хватило. Чао, детка, любовь моя!

— Да иди ты к черту! — восклицаю я раздраженно.

Меня совершенно не веселят такие забавы.

Опять проходит минута или около того. Я не берусь утверждать, что в состоянии точно оценивать время. Ни Стаса, ни луча от его фонарика нигде не видно. Я делаю несколько глотков шампанского прямо из бутылки и пена попадает в нос, пузырьки с газом неприятно покусывают горло и язык. Я отставляю бутылку и хватаюсь за пачку сигарет, но курить не хочется, я швыряю ее в сторону и начинаю метаться вдоль бортика. Я уже по-настоящему нервничаю.

Проходит еще минута, но ничего не происходит.

Еще одна.

Не может быть, что Стас способен на такие задержки дыхания! Что-то случилось. Он ударился о камни, от шампанского у него произошел микроспазм сосудов, да мало ли, что вообще может случиться с сорокалетним человеком после выпивки, да еще под водой!

— Стас! — зачем-то кричу я, хотя не уверена, что мой голос проникает под воду.

Черная гладь моря, похожая на нефть, на лакированную зеркальную поверхность, густая, плотная, словно выточенная из гранита, мерно покачивается, не нарушаемая ничем. Сколько я ни оглядываюсь, ни кручусь на месте, Стаса нигде не видно.

— Стас! Еб твою м…! Да что ж это такое-то, Господи!? Ста-а-ас!!! — ору я уже изо всех сил.

Но время идет, а море остается совершенно спокойным, его поверхность прорезана лишь торчащими тут и там макушками рифов.

Я начинаю плакать. Несколько раз взмахиваю руками, нервно оборачиваюсь вокруг собственной оси, не находя себе места, в тоске смотрю на небо, пытаясь понять, в курсе ли там, какой вопиющий бред у нас тут внизу происходит, и, наконец, ничего толком не соображая, прыгаю в воду.

Не сразу до меня доходит, что я гребу с закрытыми глазами, но, раскрыв их, я понимаю, что ничего не поменялось. В темноте под водой не видно ни зги! Я сильно отталкиваюсь ногой и она натыкается на что-то острое, вероятно на риф. Но я не чувствую ни боли, ни страха. Я потеряла способность мыслить. Хаотично двигаясь в полной темноте, я пытаюсь руками нащупать утонувшее тело. В какой-то момент мне приходит в голову, что Стас уже выплыл и ждет меня на лодке. Я отчаянно гребу наверх, выныриваю, но лодка пуста. Холодное отражение луны одиноко качается на поблескивающих пустынных волнах.

— Ста-а-а-ас!!!

Я продолжаю нырять снова и снова, с каждой попыткой все меньше веря в то, что мне удастся найти тело. В один из разов я достаю руками до дна, царапаю пальцы о жесткие камни, шарю по сторонам, но море выталкивает меня наверх.

Наконец, я сдаюсь. Тяжело дыша, я выныриваю, повисаю на бортике и перевожу дыхание. Мир вокруг сошел с ума, покрылся густым туманом, через который ничего не видно. Хотя нет, это я потеряла под водой контактные линзы, доходит до меня. Вместе со способностью мыслить, ко мне постепенно возвращаются и другие чувства. Я понимаю, что дрожу от холода. Вскоре к дрожи добавляется ощущение боли. Мои ноги и руки сбиты о подводные камни и из них сочится кровь. Я начинаю выть. В голос. Сначала звуки, вырывающиеся из моего горла, похожи на постоянно, на манер молитвы повторяемое имя «Стас», но вскоре они сливаются в один нечленораздельный стон, тоскливо разливающийся над черным морем.

Нащупав бутылку, я стучу зубами по горлышку, высасывая из нее остатки шампанского, но это не приносит мне никакого облегчения. Время, бежавшее до этого вскачь, теперь застывает неподвижно. Я не имею ни малейшего понятия, сколько я сижу вот так, обхватив колени руками и дрожа от шока, немыслимого горя и холода, тупо уставившись в окружающий меня туман. Десять минут? Полчаса? Час?

В конце концов, холод берет свое. Я словно пробуждаюсь ото сна, медленно выхожу из парализовавшего меня ступора и шевелюсь. Небо надо мной густо усыпано звездами. Я нахожу среди них Венеру. Мне кажется, она во всем виновата, это она сбила меня с толка, она как-то связана с французом, а он, в свою очередь, со смертью Стаса. В этом не просматривается никакой логики, но мне она и не нужна, я и так знаю, что не влюбись я в него, Стас был бы сейчас жив. Как я могла быть так слепа? Были же сплошные знаки! Падающая звезда, вчерашняя гибель ящерицы! Я отвлеклась на француза, упустила из внимания Стаса, я предала его, пусть только в мыслях, но кто сказал, что они недостаточно сильны, чтобы убить человека?

Как я добралась до берега, я помню слабо. Меня по-прежнему окружает туман. Он и внутри меня, и снаружи: без контактных линз я ничего не вижу. Я оглядываюсь на лодку, мягко пружинящую резиной о скалы. Больше она мне не понадобится. Никакие силы не заставят меня снова сесть в нее! Господи, почему у меня не хватило ума сказать Стасу, что я не смогла найти насос?! Как я могла позволить ему нырять в темноте?!

Не оборачиваясь и ничуть не заботясь о расцарапанных в кровь конечностях, я карабкаюсь наверх, пока не выбираюсь, наконец, на свою террасу. В доме горит свет. По всей видимости, Жанна уже вернулась.

Усталой тенью себя бывшей, прошлой, той, которая жила до того, как произошло сегодняшнее горе, я захожу в дом, добредаю до кухонных дверей и без сил прислоняюсь к косяку.

— Мать моя! — восклицает Жанна. — Ты похожа на привидение! Где ты была?

Гренки выскакивают из тостера и громко падают на стол. Я вздрагиваю.

— Что ты молчишь? — Жанна подходит ближе и заглядывает мне в лицо. — Что-то случилось?

Я тихонечко сползаю спиной вниз по косяку и оказываюсь сидящей на корточках. Жанна тоже присаживается и убирает с моего лица висящие, словно илистая завеса, спутанные морем волосы.

— Боже, Поль! Ты меня пугаешь. Почему ты вся в крови? И почему ты мокрая, в купальнике, ты плавала в море? Ночью? Одна? Тебя кинуло на камни? Что ты так смотришь? Ты можешь что-то ответить?

Я отрицательно качаю головой и у меня начинает трястись подбородок.

— Ну вот… Слез нам только не хватало! — Жанна берет мою голову в ладони и прижимает к себе.

Я чувствую, как от нее пахнет духами и теплом, и слезы действительно начинают течь по моим щекам.

— Ну вот… Ну поплачь. Сейчас я тебе чаю налью. Успокоишься и все расскажешь, да?

Ее волосы, гладкие, сухие, в тугих шелковистых локонах приятно щекочут мне лицо, и я утыкаюсь ей в шею, обнимаю за плечи и меня сотрясает от беззвучных рыданий.

Какое-то время мы сидим, обе на корточках, обнявшись, потом Жанна отстраняет меня, поднимается и подходит к кухонному столику.

— Я делаю тебе чай, — говорит она, отвернувшись и наливая кипяток в чашку. — Горячий. Давай поднимайся, пойдем в ванную, умоешься, примешь душ, заклеим твои порезы… Что б там у тебя не случилось, до свадьбы заживет. Прикинь, Стас такой раз и сделает тебе предложение, наконец? А ты как рева-корова тут сидишь, царапинам расстраиваешься.

— С… ссс… ссста-а-асс… — пытаюсь сказать я, но звуки булькают в горле и не получаются у меня.

— Что?

Я сглатываю и делаю вторую попытку:

— Ссста-а-а-ассс!

Жанна непонимающе моргает:

— Стас? Что Стас? Не веришь, что женится?

Я отрицательно мотаю головой.

— Ну… — разводит руками Жанна. — И хер с ним, с козлом, если не женится. Ты же не из-за этого плачешь?

Я судорожно киваю.

— Я тебя не понимаю. Ты можешь сказать-то нормально, что у тебя случилось? Что-то со Стасом? Он позвонил? Сказал что-то?

— Не-е-ет…

— А что?

Меня опять сотрясают рыдания, я тычу указательным пальцем в сторону моря и реву:

— Та-а-аммм… В мммо-о-оре… Ста-а-ас… Утон…ну-у-у-ул…

— Что?! Что ты несешь? Где Стас утонул? Какой Стас? Твой?

Я киваю и закрываю глаза. Слезы катятся даже сквозь плотно сжатые ресницы.

Жанна сует мне чай, сигарету, потом засовывает меня в горячий душ, растирает полотенцем, опять дает сигарету, коньяк, еще немного коньяка. Через полчаса я сижу в своей кровати уже более-менее вменяемая, хотя и опухшая от слез и все еще дрожащая. Нахлобучив на себя все имеющиеся в доме одеяла, я все-таки собираюсь с силами и поначалу слегка путано, а потом все яснее и яснее, рассказываю подруге о событиях последних дней, заканчивая тем, как я ныряла, ныряла, ныряла, там было темно, я ничего не видела, не видела, не видела…

— Пиз…! — наконец говорит Жанна, хлопая рыжими ресницами. — Только я так и не поняла, почему Стас от меня прятался-то?

Я понимаю, что скрывать больше нечего, самое худшее из всего возможного уже случилось, и выкладываю подруге про украденные деньги, Тащерского и наш со Стасом спор касательно планов на будущее.

Жанна трясет головой, словно отгоняя от себя весь этот нереальный бред.

— И где сейчас эти деньги? — переспрашивает она, наконец.

— Все там же. В банке.

— На твоем счету? — Уточняет она, и мне неожиданно перестает нравиться ее взгляд.

— На моем, на моем, я же сто раз уже сказала!

Жанна встает с кровати и отходит к окну. Ветер слегка колышет ее волосы.

— Не понимаю… — говорит она словно сама себе, стоя спиной ко мне и глядя на море.

— Что не понимаешь?

— Почему все это везение сваливается вечно на кого попало, но только не на меня?

Теперь я не понимаю.

— Какое везение? — сглатываю я.

— Какое? Такое! Десять миллионов на твоем счету, это что по-твоему? Не везение?

— Девять, — зачем-то уточняю я.

— Да хоть восемь.

— И что?

— А то, что смерть Стаса, конечно, ужасна, но в общем-то она ничего не меняет.

— В каком смысле?

— В простом. Собственно, в единственно возможном. Деньги у тебя, а значит ты свободна! Все! Отмучалась. Отстрелялась.

— Так деньги ж не мои? — все еще не понимаю я. — Их же красть надо! Бежать с ними, прятаться где-то на всю жизнь…

Жанна оборачивается и меряет меня уничижительным взглядом:

— Ну вот о том и речь. Что несмотря, на то, что у меня есть и смелость, и сила, и… все остальное, везет почему-то всегда не мне. У тебя еще ума хватит деньги вернуть, да?

— Да, — говорю я. — Я так и собиралась.

— Ню-ню, — говорит Жанна и опять отворачивается.

В неожиданно повисшей паузе становится слышно, как море плещется о скалы у подножья террасы. Еле слышно, шуршит и колышется тонкая белая занавеска. Жаннины пальцы барабанят по подоконнику.

— Если тебя смущает то, что Стас умер и тебе не осилить все это одной, то я готова, — говорит, наконец, она.

— Готова на что?

— Не идиотничай. Ты все понимаешь.

— Бежать со мной?

— Ну да. За половину, разумеется. Не за просто так рисковать жизнью. Сначала поселимся вместе, чтоб не так страшно было, а потом, если не сложится или… не знаю… найдем мужиков, захочется жить порознь, то делимся пополам.

Я тоже встаю с кровати и подхожу к окну. Одеяло тащится за мной по полу длинным шлейфом.

— Ты серьезно? — спрашиваю я.

Жанна оборачивается и смотрит мне в глаза.

— Если половина тебе кажется много, то могу и за треть. Мне в Москве делать больше нечего. Меня ничего не держит. Все там кончилось. Никаких чудес и подарков больше нет и не будет.

— Я знаю. Мне уже Стас говорил…

— И?

— Ты сошла с ума.

— Ну я так и думала. Забудь. Я ничего не предлагала. Беги одна. Бери себе все, и Арно еще прихвати! Смотри только, не подавись от жадности!

Не обращая на меня больше никакого внимания, Жанна проходит мимо. На лестнице слышны ее шаги, удаляющиеся вниз. Хлопает дверка кладовки. Наверное, она достает себе очередную бутылку вина. Моего. За все пребывание на острове Жанна не потратила ни одной своей копейки на еду или выпивку. Если у кого-то что-то есть, то он обязан поделиться. Революционная логика. Раскулачивание. Последние восемьдесят лет у нас это в крови. И она еще укоряет меня в жадности?

Я перевешиваюсь через перила и кричу вниз:

— Ты что, мне не веришь? Думаешь, я собираюсь убежать одна?!

— Какая разница, верю я тебе или нет? Ну, верю.

— Тогда что? На что ты обиделась? У меня нет ничего, в точности как у тебя. Даже хуже, в отличие от тебя у меня нет работы. И родителей нет. И, похоже, друзей, способных меня понять, тоже…

— Завтра я уеду, — отвечает снизу Жанна. — Твой эгоизм невыносим! Не себе, так никому, да? Если ты такая бессеребрянница, что десять миллионов тебе не нужны, то могла бы подумать о подруге, наконец! Мне они нужны! Понимаешь?!

— Не понимаю! Украсть их, чтобы отдать тебе?!

— А что, тебе слабо вникнуть в мою жизнь и хотя бы раз в жизни помочь подруге?

— Но не ценой же собственной жизни?

— Вот я и говорю. Эгоизм! Чао!

— И это у меня после этого эгоизм?!

— Чао-о-о…

Входная дверь захлопывается с такой силой, что по моей шаткой «Вилле Пратьяхаре» пробегает дрожь. Я возвращаюсь в кровать и падаю ничком, утыкаясь лицом в простыни. Я ни о чем не думаю, не плачу, меня здесь просто больше нет.


Просыпаюсь я от громкого стука. Дом погружен в темноту и я не понимаю сколько сейчас времени. Спотыкаясь, я бреду вниз и открываю дверь. На пороге застыла изящная фигурка босоногого Тхана.

— Хозяин просил передать вам вот это.

Мне в руки суется тяжелый пакет.

— Что это?

— Фрукты, оставаться после русских клиентов. У нас портиться. Никого нет, чтобы кушать.

— А-а-а… — говорю я. — Спасибо.

И захлопываю дверь. На кухне капает вода из незакрытого Жанной крана. Механически я выключаю его и опять поднимаюсь в спальню. В окно мне светит почти полная луна. Закрыв ставни, я плюхаюсь в кровать и опять погружаюсь в сон. И опять ненадолго.

В дверь снова стучат.

Чертыхнувшись, я спускаюсь и открываю. На пороге стоит Сэм.

— Который сейчас час? — щурюсь я на его фонарь.

— Половина десятого.

— Всего?! Я думала уже хотя бы…

Сэм выглядит растерянным и испуганным.

— Я разбудил?

— Нет… Да… Не важно. Что случилось?

Немец скашивает глаза на каменистую террасу позади себя, где в темноте громадой возвышается что-то объемное.

— Лодка. Я вытащил. Я видел, как ты приплыла на ней. А теперь она болталась посреди моря. Я подумал, отвязалась, море утащило. Сплавал и притащил на берег.

— О-о-о… Я не хочу ее видеть. Забери себе.

Сэм моргает.

— Правда, забери ее. Она мне больше не нужна.

Пожав плечами и поклонившись на тайский манер, он уходит. Я закрываю дверь на ключ и возвращаюсь наверх.

К тому времени, как дом опять начинает содрогаться от стука, я почти успеваю снова впасть в спасительное забытье.

С приторной улыбкой я распахиваю дверь и чуть не сбиваю с ног крошечную тайку. Несмотря на то, что они все для меня на одно лицо, на этот раз я уверена: эту я точно вижу впервые.

— Мадам не заплатила за массаж, — говорит она, смотря снизу вверх.

— Это ошибка. Я не хожу на массаж.

Я пытаюсь закрыть дверь, но тайка пищит:

— Не вы. Другая мадам. С красными волосами. Она приходить два раз и всегда забывать кошелек. Сказать, что она живет здесь.

— Сколько?

— Четыреста батт.

Я возвращаюсь на кухню, достаю из сумки кошелек, отсчитываю деньги и, вернувшись, сую их девчонке.

— Здесь пятьсот, — говорит она.

— Это на чай. И, пожалуйста, передайте деревне и вообще всем, кого вы встретите, ЧТО МЕНЯ НЕТ! — ору я. — Я СПЛЮ, УШЛА, СДОХЛА, НАКОНЕЦ! ХВАТИТ СЮДА ТАСКАТЬСЯ! КАКОЙ-ТО ПРОХОДНОЙ ДВОР, А НЕ ПРАТЬЯХАРА!

Тайка испуганно ретируется. Я злобно выглядываю наружу, проверить, не несет ли ко мне еще какого-нибудь визитера. Но нет, подсвеченные луной камни пусты. Громко хлопнув дверью, я проворачиваю ключ на несколько оборотов и в полном изнеможении присаживаюсь на стул в гостиной.

Сон окончательно перебит, но бодрствовать я не желаю категорически. Мне вообще не хочется жить. Ни здесь, ни нигде еще. На миг я жалею, что утонула не я. Слезы опять наворачиваются на глаза, и я даже не пытаюсь их остановить. Какая разница? Последовав Жанниному примеру, я иду в кладовку и достаю себе вина. Бутылка пыльная, как из французских погребов. Последние крохи Стасовой коллекции, по сути, — все, что от него осталось. Я начинаю плакать сильнее. Вспоминать о Стасе и о том, что случилось сегодня, у меня нет сил. Он умер. Все кончено. Я ничего не могу изменить.

От слез мир двоится в глазах, но это не мешает мне миллион раз открыть и захлопнуть обратно каждый из кухонных ящичков, и все это для того, чтобы с мрачным удовлетворением убедиться в очередной досадной новости: уходя из дома, рыжая мерзавка прихватила с собой штопор. Господи, зачем он ей на улице?! Выпивает одна в горах? Глотая соленую слюну, я сажусь на пол прямо в коридоре и все еще зажатым в руках ключом проталкиваю пробку внутрь, но она, разумеется, (кто бы в этом сомневался?) — крошится и застревает. В сердцах я отшвыриваю бутылку. В темноте раздается звон разбившегося стекла.

Словно подбитый зверь, на карачках забравшись по лестнице наверх, я падаю в кровать, сворачиваюсь в клубок, утыкая колени в подбородок, не глядя, шарю вокруг рукой, наваливаю на себя гору одеял и опять проваливаюсь в тяжелый сон. Густой, он обволакивает меня, смыкается надо мною, словно темная вода над головой Стаса. 


предыдущая глава | Вилла Пратьяхара | cледующая глава



Loading...