home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


34

Ровно через три дня, около восьми часов вечера я курю на террасе, когда слышу приближающиеся со стороны пляжа голоса. Я вскакиваю из кресла, тушу недокуренную сигарету в ракушку, нервно облизываю губы и, не зная, куда бы деть руки, снова хватаю пачку сигарет, потом вспоминаю, что только что курила, бросаю ее на столик, опять сажусь и зачем-то принимаюсь листать «Cosmopolitan», делая вид, будто увлечена рекламой зубной пасты.

— Паола, дорогая, к тебе визитеры, — докладывает Лучано, отдышавшись от подъема и кивая мне на тех, кого я узнала бы и без него. Тех, кого я так ждала.

Их трое. Двоих (это, надо полагать, прихвостни из так называемой охраны) я никогда раньше не видела, а в третьем мне с трудом удается опознать Тащерского. Раздавшегося, погрузневшего и полысевшего за те шесть счастливых лет, что мы не встречались, но вполне узнаваемого по жестким вертикальным складкам вдоль сухих губ, по торчащим из всех отверстий — ушей, ноздрей — белым пушистым волоскам, по стальному холоду в бесцветных водянистых глазах. По моим подсчетам он всего на несколько лет старше меня, но выглядит лет на пятьдесят. Одутловатое лицо теперь прорезают глубокие продольные морщины, шея плавно, без малейшего изменения рельефа, как у червей, переходит в квадратную голову. К взмокшему после ходьбы тяжелому бугроватому лбу прилипли жидкие пряди волос. Одеты все трое как беспечные туристы: мокасины, рубашки с короткими рукавами, широкие летние штаны в складках от длительного перелета, а на Тащерском еще и ярко-желтая бейсболка с эмблемой футбольного клуба, словно кричащая: «да-да, вот такой я славный рубаха-парень, демократ, отчаянный болельщик, ничто человеческое мне не чуждо».

Через минуту из-за скалы показывается, как обычно, босоногий Тхан, надрывающийся под тремя увесистыми чемоданами.

Я встаю из кресла и, сделав несколько шагов, протягиваю Тащерскому руку, но он не замечает ее.

— Госпожа Власова? — кланяется он с легкой издевкой, игнорируя Лучано и обращаясь ко мне по-русски. — Очень рад, очень рад. А где же ваш, так сказать, эээ… кормилец семьи?

Я прячу руку — пустую, оставшуюся без ответа — в карман, и с досадой отмечаю, что она дрожит.

— Его нет, — отвечаю я тоже по-русски и киваю итальянцу, что им с Тханом лучше уйти.

Ничего, успокаиваю я себя, сейчас эта компания заберет чемоданчик и удалится восвояси, ужином кормить я их не собираюсь.

Лучано с минуту топчется на месте, с неприязнью оглядывая моих посетителей и словно проверяя, не нуждаюсь ли я в его защите, но я снова киваю, что все в порядке, и, взяв Тхана за руку, он нехотя удаляется. Пару раз оглядывается на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли, но я специально не смотрю в его сторону. Нечего ему тут делать, уйдет — целее будет.

— Вот как? Значится, Самого так-таки и нет? А деньги? — спрашивает Тащерский.

Он не смотрит на меня, а пристально изучает свои ногти. Толстые, продольно-ребристые, ширина превышает длину. Я замечаю темно-лиловый, вероятно недавно прищемленный ноготь на его указательном пальце, и, словно подглядев тайный и постыдный порок, отвожу глаза.

— Деньги в доме, — киваю я на дверь.

Тащерский отрывается от ногтей и окидывает дом презрительным взглядом.

— Понимаю… Так себе построечка-то. Новую захотелось? Да вот беда, на новую придется попотеть еще. Самому. А на чужое зариться-то нехорошо-с, нехорошо-с.

Двое сопровождающих хмыкают и тоже смотрят на дом таким взглядом, будто изучают в зоопарке редкое и крайне противное млекопитающее.

Я молча захожу внутрь и, остановившись в дверях, уточняю:

— Вы за деньгами или как?

— Или как, — усмехается Тащерский и те двое вторят ему, посмеиваясь.

— Тогда идите за мной.

Компания трогается.

— Толь, а ты останься для верности снаружи, — говорит Тащерский, пригибая голову и заходя в дом, — за яхтой присмотри, а то тут голь одна, еще упрут чего доброго. Мы с Петьком вдвоем сходим. За деньгами-с, коль девушка наша не шутит.

По его нарочито грубому, издевающемуся тону я понимаю, что Тащерский тоже волнуется. Возможно, до сих пор не верит, что получит деньги.

Миновав гостиную, мы выходим в темный коридорчик. Непривычные к таким нагрузкам половицы скрипят и жалуются.

— Деньги в чеках? — спрашивает Тащерский.

Я киваю.

— Не слышу.

— В чеках. Девять с половиной миллионов, купюрами по пятьсот. Осторожно, пожалуйста, тут узко.

— Слышь, Петёк! Не зацепись плечами за домишко, а то он щас развалится. Девушке жить будет негде. Или у нее еще московская квартира не продана?

Я молча иду в ванную.

— Не продана. Я знаю, справочки уже наводил. А придется продать. У вас же не накоплено, небось, на неустоечку-то? Или накоплено?

— Какую неустоечку? — замираю я.

— Нормальную, какую еще? А вы как решили-то? Бабло забрать, месяц прокрутить где надо, всю прибыль себе, а мне отдать эти несчастные чеки, чтоб я на обналичке еще потерял? Это вы умно-с. Молодца, как говорится. Перед овца. А на фоне молодца — сам овца!

Довольный шутке, он заливается нервным смехом, скоро переходящим в кашель.

— По телефону вы не говорили про неустойку. Я ничего не знаю. У меня ровно девять с половиной миллионов и больше ничего нет.

Тащерский дружески похлопывает меня по плечу.

— А это ниче, что не говорил. Оно тебе и ни к чему мозг-то засорять. У дам от этого прыщи. А мужик твой знает, как положено. Квартирка-то ваша как раз полмиллиона стоит. Вот и отдадите ее, небось уже не впервой, знаете, как это делается. Если память еще не отсохла. Не отсохла, кстати, или освежить?

Я не верю своим ушам:

— Что?!

— Ниче-ниче. Ты, главное, не волнуйся. Это мы с мужиком твоим урегулируем. Где он сам-то все-таки? Хотелось бы поговорить по душам. Давно не виделись. А то он как бабло увел, гхе, так сказать, так след-то его и простыл. Да, Петёк? А мы ж люди, не звери. Волновались поди. Звонили ему, справочки наводили. Нехорошо-с. Надо бы теперь поздороваться хотя б чтоль? Да ты не замирай тут робкой ланью-то, иди. Время — тоже деньги, ждать поди не любит.

Петёк кивает и несколько раз дергает за веревочку, гася и снова включая верхний свет в коридоре.

— Нормальная у них тут электрика? Как еще не угорели? Ей сто лет в обед будет. Во люди живут, ваще себя не уважают!

Я захожу в ванную комнату и начинаю жалеть, что не попросила Лучано остаться. Хотя чем бы он мне помог? Главное, как можно быстрее вернуть деньги, а там, глядишь, на радостях они успокоятся и вопрос про неустойку отпадет сам собой.

— Здесь тесно, в коридоре подождите, пожалуйста.

Сев на пол, я отодвигаю таз, нащупываю щель и просовываю в нее нож. Доска легко отходит и я сдвигаю ее в сторону.

— Ниче так нычка, да? — говорит Тащерский, нагибаясь и заглядывая мне через плечо, но видно, что момент для него волнителен. Его пальцы щелкают суставами, нос постоянно шмыгает, глаза опасливо озираются, ища скрытого подвоха. Слишком все идет гладко, в его жизни таких чудес не бывает.

Его волнение передается и мне, лоб становится влажным и мне приходится на секунду закрыть глаза и сделать глубокий вдох. Спокойно, Власова! Через пять минут все кончится и они уйдут. Собравшись с духом, я засовываю руку в образовавшееся отверстие. Шарю в темноте. Сначала справа, потом левее… потом уже судорожными круговыми движениями, ни капли не заботясь не испачкаться в пыли. Меня словно ударяет током, молния пробегает вдоль позвоночника, под ложечкой начинает ныть и сосать, но невероятный факт все-таки усваивается моим сопротивляющимся мозгом. Похоже, что в яме ничего нет!

— Э-э-э… А у вас нет фонарика? — спрашиваю я в надежде на то, что я сошла с ума, что-то случилось с моей памятью, подпол был больше того, что я помню, и чемоданчик все еще преспокойно лежит там, просто притаился где-то сбоку, где я не могу его нащупать.

— Фонарика?

— Да-да, фонарика. У меня лежит на столике на террасе, пусть ваш товарищ сходит.

Тащерский тычет прихвостня в спину.

— Слышь ты? Давай, сгоняй.

Пока Петёк петляет по дому в поисках выхода, я сажусь на пол и, не в силах смотреть на Тащерского, отвожу взгляд к окну. Тонкие занавески развеваются от ветра, а сквозь них просвечивает сияющий диск. Так и есть, сегодня, наконец, наступило долгожданное полнолуние.

— Не знаете случайно, сегодня полнолуние? — на всякий случай уточняю я.

— Чё? — удивляется Тащерский. — А оно тебе зачем?

— Да так. Просто. Я верю в знаки и приметы.

В висках, как и обычно, когда я сильно нервничаю, начинает предательски ломить и я принимаюсь массировать их пальцами.

— Приметы… — тянет Тащерский и опять шмыгает носом. — Простыл, вишь? В Москве дубняк конкретный! Это не Тай вам. Дай чтоль бумажки, не на пол же сморкаться?

Я отрываю кусок от рулона туалетной бумаги. Рука с синим ногтем берет его, утыкает в бумагу огромный красный нос и с оглушительным бульканьем выдувает полную пригоршню соплей.

— Еще дай.

Я снова отматываю бумаги, на этот раз почти полрулона. Я силюсь вспомнить, кого напоминает мне Тащерский. Кажется, человека-гору из какого-то мультфильма. А, вспомнила! Шрек! Только тот был зеленый и добрый, а этот простуженный, красный и злой…

Через минуту в гостиной раздаются шаги. Петёк радостно спешит к нам, размахивая фонариком. В последний момент, уже у входа в ванную, он задевает ногой о половой коврик и чуть не растягивается во весь рост.

— Вот, ё! Наклали тут!

— Не наклали, а наложили, — назидательно поправляет его Тащерский. — Как там на улице? Толяныч в порядке?

— В порядке, что ему станется? Спрашивает, деньги-то на месте?

— А вот это мы ща и посмотрим, — говорит Тащерский, протягивая мне фонарик.

Луч шарит, выхватывая из темноты клубы пыли, но чемоданчика по-прежнему нигде не видно. Отказываясь верить в это, я ложусь на пол и припадаю лицом к дыре. Пот капает с моего лба на шершавые доски. Но все тщетно. В яме пусто.

— Ну? — поторапливает меня Тащерский.

Поползав еще с минуту, я прихожу к выводу, что дальнейшие всматривания в темноту ничего не дадут, чертов чемоданчик от этого не материализуется. Случилось невероятное. Его там просто больше нет. В полном бессилии я сажусь на пол и обнимаю руками дрожащие колени. Виски уже не просто ломит, их намертво схватывает стальным обручем.

— Не понял. Чё расселась-то? — спрашивает Тащерский ледяным голосом.

Я понимаю, что дела мои очень плохи. Ни к черту не годятся. Просто отвратительны! Оглянувшись на окно, я лихорадочно соображаю. Прыгать в темноту и нестись куда глаза глядят по скалам? Если удастся выпрыгнуть, то, наверное, не догонят. Привычки бегать по камням у них нет. Оружия, скорее всего, тоже. Кто бы их сюда с ним пропустил через границу? Но только что я буду делать, убежав? Затаюсь до утра в горах, а дальше?

— Ты чё на окошко так посматриваешь? — говорит Тащерский, нависая надо мной.

Рука с прищемленным пальцем ложится на мое плечо. Увесисто. Очень убедительно. Насторожившийся Петёк заходит в ванную и на всякий случай приседает на подоконник, отрезая мне путь к бегству.

Я сдаюсь.

— Нету, — говорю я тихо.

— Чего нету? — не понимает Тащерский. — Бабла в нычке нету?!

Я киваю.

— Маладэц! Умничка! А вообще оно там было или это развод такой хитроумный? И в чем смысл?

— Не развод. Я сама туда его клала три дня назад. Чемоданчик, черный. С чеками.

Тащерский сплевывает на пол, его пальцы крепче сжимают мое плечо.

— Мне больно, — предупреждаю я.

— Больно?! — вдруг орет он. — Да ты, тварь, еще не знаешь, что такое больно! Если деньги через минуту не нарисуются, то ты… тебе… да я…

Петёк присвистывает и зачем-то выглядывает из окна наружу.

— Где твой мужик? — спрашивает Тащерский.

— Его нет.

— Сам вижу, что нет! Где он, я спрашиваю!

— Его совсем нет. Он погиб.

— В смысле, погиб?! Пал смертью храбрых?! Чё ты мне головой машешь?! Язык отнялся?! Сейчас у тебя знаешь что отнимется?!

О том, что именно у меня сейчас с помощью этих амбалов отнимется, мне думать не хочется. Я пытаюсь собраться с духом и мыслить конструктивно. Куда, к черту, действительно, мог деться чемодан? Никто не мог его тут найти! Никто, кроме нас со Стасом, не знал про тайник. И в доме никого не было. Разве что… когда я выходила в пещеру? Но кто? Следили? Когда я прятала чемодан? Но я же смотрела из окна, снаружи никого не было. А издали никто не мог меня увидеть, я выключала свет, ставни были закрыты…

— Толян! — Тащерский зовет подмогу. — Хер с ней, с яхтой, за пять минут не украдут. Сюда греби!

Раздается топот, звук чего-то разбившегося, скорее всего стоящей на комоде вазы, и в ванную пытается просунуть жирную морду Толян. Места для него тут уже нет. Крошечное, не более двух квадратных метров, помещение забито нашими телами: моим, сгорбившимся на полу у ванны, Петька, сидящего на подоконнике, и, наконец, взбешенного Тащерского, продолжающего то и дело отматывать бумагу, оглушающе сморкаться и бросать мокрые комки в раковину.

— Девушка утверждает, что бабло исчезло и она тут ни при чем, — поясняет пришедшему Тащерский, явно не зная, верить ли моим словам. — Чё делать бум?

— С кем? — не врубается сходу Толян и тут же получает подзатрещину.

— С кем?! Да с ней! Кого ты тут еще видишь? Мужик ее смотался. Наверняка с бабками! А эта дура талдычит, что он умер. Где труп тогда, раз он умер-то?!

Последнее обращено уже ко мне. Я вжимаю голову поглубже в плечи.

— Трупа нет. Он утонул.

— Чего?!

— Утонул, — тупо повторяю я. — Нырял с лодки. Не вынырнул. Я искала. Ждала. Час… Не знаю, около того. Он точно не выныривал. А теперь его, наверное, уже съели крабы.

— Крабы? Пиздеж! Не верю! Упереть стока бабла и утонуть? Так люди не делают!

Отпихнув меня с такой силой, что я повалилась на бок, Тащерский вырывает у меня фонарик и сам заглядывает в яму. С минуту он пыхтит, ползая на коленях и пытаясь что-то рассмотреть в темноте, потом разгибается и плюет на пол.

— Или ты совсем завралась, или он не утонул, или был кто-то третий, — заключает он. — Был?! Чё глазки пучим, я спрашиваю? Был третий?!

— Не было, — шепчу я.

— Полный пиздец! — заключает Тащерский и поднимается на ноги.

С последним утверждением я полностью согласна. Меня поколачивает дрожь, в висках разрываются снаряды, а руки стискивают унизительно дрожащие колени.

— Не было третьего, — повторяю я. — Стас… мы решили вернуть деньги. Поехали на лодке, и Стас утонул. При мне. Точно, я своими глазами видела. Я съездила за деньгами и позвонила вам. А чемоданчик положила сюда. Никто об этом не знал, и из дома я почти не отлучалась. И найти его тут, не зная вообще о его существовании, никто не мог.

— Но его ж тут нет? Значит, мог! Или ты все-таки нам что-то тут гонишь! Но я в толк не возьму, на что весь расчет-то? Ты, мож, думаешь, я ща зарыдаю, повырываю последние клочья на голове и уеду себе восвояси? А вы с твоим придурком спокойно с бабками завтречка сбежите? Да?! Такой у вас план?! Хватит сопли размазывать, я сказал! Отвечай!

Я отрицательно качаю головой.

— Зачем бы я вообще вам звонить стала, если мы просто убежать хотели? Где логика-то?

Ладонь проскальзывает у меня по затылку. Почти не больно. Просто подзатыльник. Но очень страшно.

— А вот тебе и логика, — спокойно заключает Тащерский. — Или ты врешь, или ты полная дура и тебя просто подставили. Но в любом варианте тебе полный пиздец! Я никуда отсюда не уеду без денег. Ты сейчас у меня будешь так орать, что если деньги у тебя, то сама отдашь, а если не у тебя они, то твой козлина не выдержит и пулей принесется сюда! И все нам отдаст. И мне пофиг, Стас это будет или кто другой! Просто пофиг, понимаешь?!

Я киваю. Я понимаю. Более того, его несложные рассуждения наталкивают меня на мысль и я, кажется, начинаю понимать кое-что еще.

— Пустите, — говорю я, вставая. — Мне надо в коридор, проверить одну идею. Пусть отойдет.

Тащерский кивает и Толян отодвигается, пропуская меня.

Открыв дверь в кладовку, я всматриваюсь в темноту.

— Свет дайте?

Мне протягивают фонарик.

Мурашки пробегают у меня по спине, плечам и даже щекам. Медленно, словно из потустороннего мира, на меня выглядывает призрачная Стасова улыбка, его последнее «прощай». В кладовке царит бардак, но одно мне становится очевидно: ни газового баллона, ни маски с трубкой, ни ластов там нет. Полка есть, следы от пыли тоже, а на том месте, где все это лежало, сияет радостная пустота.

На миг мне становится дурно. Перед глазами пробегают серебристые точечки, воздух густеет и отказывается пропихиваться в легкие. Я прислоняюсь к двери.

— Ну?

Тащерский отталкивает Толяна и тоже заглядывает в кладовку.

Я вспоминаю, что неплохо бы иногда дышать. Делаю судорожный вдох, задерживаю воздух, выдыхаю. Постепенно в моей голове проясняется и все становится на места. Цветные короткометражки пролетают перед моими глазами. «Ты предала меня! Променяла на этого адвокатишку! Ты сама не оставила мне никакого выбора!» (в пещере), «Задержи Жанну десять минут на террасе, мне надо кое-что взять в доме» (за день до лодки), «Я уже нашел, что искал, просто воздуха не хватило» (уже в воде, перед последним нырком), «Прощай, любовь моя!»… Все выстраивается в стройный ряд. Поняв, что я наотрез отказалась снимать деньги, доведенный до отчаяния и лишенный выбора Стас убеждает меня, что вернет хозяину чемодан, как только я привезу его из банка, заодно в тот же вечер забирает из дома акваланг, загодя привязывает его на дне (мало ли, например, к наросту на рифе), запоминает место, отвозит меня к нему вечером, (ах, вот для чего ему понадобилась прогулка именно в сумерках, когда сквозь толщу темной воды уже ничего не видно!), под предлогом устриц просит меня принести в лодку фонарь и нож (найти и отрезать привязанное на дне снаряжение), несколько раз ныряет (якобы за устрицами), находит припрятанные газовый баллон и маску, и спокойно уплывает, пока я мечусь в темноте, пытаясь его спасти. Остальное — дело времени и техники. Догадавшись, что чемодан будет спрятан в нашем тайнике, выследить, когда я уйду от дома и забрать его. И бай-бай Полина Власова, с ее Покоем и Французом! Просто и изящно. Шахматист, аквалангист. «Пусть негры работают, я не для этого родился!».

Но как он мог так со мной поступить?! Хотя… ведь он по-своему прав, я отняла его мечту, по сути, сама не оставила ему никакого выбора. Я изменила ему, предала, променяла на Арно. Физической измены не было, но это ничего не меняло, я изменила ему хуже, на более серьезном, ментальном уровне. Он не просто подставил меня, он мне отомстил , доходит, наконец, до меня.

— Ну? — еще раз спрашивает Тащерский, беря меня за локоть, и мне становится очевидно, что время на раздумья вышло.

«Я ж не дурак топиться? Хотя ты-то, конечно, держала меня всегда за дурака, да?»

— Чемодана нет, — выдыхаю я. — И не будет. Гадалка была права.

— Что?! — ревет Тащерский. — Что значит не будет?! Какая, нах, гадалка?!

— Никакая. Уже не важно. Я понятия не имею, где чемодан. И скорее всего его уже нет на острове. Хотите, забирайте теперь московскую квартиру.

— Квартиру?! — Тащерский округляет глаза. — Ты что, спятила? Да она максимум на поллимона тянула, да и то — до кризиса!

— Тогда не знаю.

Тащерский хватает себя за волосы, делает несколько кругов по коридору и возвращается ко мне.

— Не-не-не… Так не пойдет! Это вы не на того, ребята, напали! Что б я поверил в этот бред?! Где прячется твой козел?!

— Не знаю.

— Знаешь, мать твою!

— Правда не знаю.

— Да вы тут заврались! Цирк мне устраиваете! Ты сама себе противоречишь! То ты говорила, что он умер, то ты уже врешь, что не знаешь, где он! На что ты там пялилась в кладовке?

Мысль сдать Стаса на миг мелькает у меня в голове, но отметается. Никакого толка мне от этого признания не будет. Все равно Тащерский уже не верит ни единому моему слову.

— Ни на что.

Тащерский хватает меня за локоть, опять втаскивает в ванную и швыряет на пол.

— Ищи деньги! И если через минуту их не будет, то тебе пиздец! Я тебя на куски разрежу, кухонным ножом! Думаешь, мне слабо? Матерью Божьей тебе клянусь, всем, чем хочешь, разрежу, лично! Уши отрежу, глаза выну, раз в минуту по пальчику отрезать буду, сначала на руках, потом на ногах! Пока от тебя одни ребра не останутся! Если в твоем уроде еще остались крупицы человеческого, то он поседеет от твоих криков и, как голубь, прибежит сюда, неся бабло в своем драном клювике!

Все это настолько реалистично, что я нисколько не сомневаюсь в обещанном мне. Все случившиеся за последние дни знаки смерти не случайны, звезды падали не зря. Нежданно мне вспоминается огрызок от хвоста Короткохвостой, судорожно дергающийся на камнях моей террасы, страшный крик летучей мыши, преследующей меня то тут, то там. Похоже, скоро меня не станет. Мне кажется, что меня уже нет. Я где-то далеко и наблюдаю за всей этой сценой оттуда, из безопасности, со стороны, не принимая в ней никакого участия. Я абсолютно холодна, глаза мои сухи, нет ни намека на слезы, и только сильная дрожь сотрясает меня. Она даже удивляет меня. Я не чувствую страха. Я не чувствую совершенно ничего. Единственное, что оглушает меня, это вопрос, как он мог так поступить со мной?! Как он мог такое?! «Ты знаешь вообще, как мне было трудно на это решиться?!» «Все решения на самом деле принимаем не мы, а там… — Стас, помнится, скосил глаза на небо, — за нас. И наше дело не спорить и смириться с неизбежным».

Смириться с неизбежным…

Гадалка-то и правда была права. Все решается за нас. Там. И «детка» Полина Власова сейчас умрет. По пальчику в минуту. Погибнет от собственного ножа. Полная нелепость!

Внезапно мне становится смешно.

— Моргалы выколю, — говорю я, хихихнув.

— Что? — не понимает Тащерский.

Смех подбирается ближе:

— Надо говорить не глаза выну, а моргалы выколю. Пасть порву. Как в кино с этим… как его? Ну известный такой… А! Леонов!

Тащерский нависает надо мной, засунув руки в карманы.

— Ты что? Вообще охерела? Думаешь, я шучу?!

— Неа… что вы? Да я очень даже верю. — Я прикладываю ладони к груди для пущей убедительности. — Очень! Поэтому и смешно…

Меня действительно уже трясет от смеха, и я ничего не могу с ним поделать. Так со мной было всегда. Даже в детстве, когда за какую-то мелкую школьную провинность меня вызывали к завучу. От ужаса перед высоким начальством и ожидающим меня наказанием я всегда не могла скрыть идиотской улыбки и нервного хихиканья, прогрессирующих по мере того, как грудастая завучиха поглядывала на меня поверх толстых очков и все громче поднимала голос. К моменту, что она вставала из-за стола, готовая вышвырнуть меня из кабинета, я уже откровенно хохотала. Правда потом этот смех переходил в не менее неконтролируемые слезы, но то было позже, уже за пределами страшного кабинета, в девчачьем туалете.

Выстроившись в ряд, мужчины посматривают на меня в изумлении. До Петька доходит первым:

— Да у нее же просто истерика! Обосралась, небось, от страха баба! Ну-к понюхай, кажется, уже воняет?

Я начинаю сгибаться пополам от неудержимого хохота, напоминающего теперь протяжные подвывания.

— Обосралась? — орет Тащерский, вращая глазами.

На моих глазах выступают слезы, подбородок трясется.

— Бля… — Тащерский хватает меня за плечо и почти выворачивает его, поднимая меня с пола. — Да ни фига она не обосралась. Сухая. Она просто истеричка!

Мне в щеку прилетает короткая и звонкая пощечина. Потом вторая, и сразу за ней третья. Я замолкаю.

— Работает, — удовлетворенно заключает Тащерский и отпускает мое плечо.

Я безвольно оседаю на пол. От пощечин смех, действительно, моментально прошел, но со смехом что-то во мне словно прорвало, я ожила, отошла от первого шока и чувства посыпались горою. И с ними пришел, наконец, и Страх. Настоящий, животный, парализующий ужасом, но в то же время и обостряющий инстинкт выживания. Мысли опять закрутились в моей голове. Могла ли гадалка все это накликать? Разворачивались бы события так же, не пойди я к ней и не узнай, что мне суждено умереть? Или… Что еще она сказала? Не подсказала ли она мне какой-то незамеченный мной тогда выход или решение? Соображай, Власова, быстро соображай!

— Все, на этот детсад времени нет. Тащите нож с кухни, — велит Тащерский.

Толян (Господи, где им всем выдают такие имена?) вразвалку выходит из ванной.

До отрезания пальчиков остаются минуты. Дельных мыслей никак не появляется в моей голове. Ну пожалуйста! Ну хоть одну? Тянуть время!

— Сколько сейчас времени? — обращаюсь я к Тащерскому.

— Сейчас узнаешь, — отвечает он, закрывая ставни.

Судя по всему, убивать меня будут в ванной. Я такое уже видела. В кино.

— Ну я серьезно.

— И я очень серьезно.

Гадалка сказала, что она ничего не решает. Пойди я к ней или не пойди, это ничего бы не изменило. Решает Бог.

— А вы в Бога верите? — спрашиваю я.

— А оно тебе важно?

— Ну почему вы мне ни на один вопрос не отвечаете?

— Почему?! А ты мне ответила, где денюжки?!

— Ответила, — искренне говорю я. — В чемодане под ванной должны были быть. Если бы я так не думала, то не звонила бы вам.

— Ну и где ж они теперь, раз там их нет?

— Не знаю.

— Ну вот и я не знаю, верю ли я в бога. Все? Поговорили? Довольна? Толян! Давай быстрей!

— А милиция не придет? — неожиданно спрашивает Петёк.

— На вопли-то? — Тащерский смотрит на меня с интересом, будто это зависит от меня. — Да нету тут никакой милиции. Глухомань. А шизик этот из гостиницы точно не сунется. Зассыт.

— А если позвонит, по телефону вызовет власти? Должны ж у них тут быть какие-то… не знаю, менты, тайский омон?

— И что? Сам знаешь, дороги сюда нету. Пока они там приплывут… мы уж на яхте уйдем в нейтральные воды. Что я, по-твоему, зря на яхту тратился?

В дверях появляется Толян. В его руках мой кухонный нож. То, что меня убьют моим же ножом, кажется мне особенно диким.

— Иди, на шухере постой на улицу, — говорит Толяну Тащерский. — Если что, уходим по-быстрому.

— Он тупой, — говорю я.

Все смотрят на меня, не веря в мою наглость.

— Да не Толян, — поясняю я. — Нож мой тупой.

— А-а-а! — Тащерский оскаливает идеальные зубы. Наверняка, металлокерамика, откуда у него такие свои? — Ну это только к лучшему. Больнее будет. Приступаем? Или ты передумала?

Последний раз посмотрев сначала на нож, а потом на Тащерского, я вздыхаю. Решает Бог? На том и остановимся. Все равно ничего более дельного мне в голову уже не успевает прийти. Тащерский похож на Бога? Нет, а значит, не ему и решать, жить мне или нет.

— Передумала.

— Да? — Мой палач оживляется. — И какие же у нас будут идеи? Вернешь денюжки?

Я киваю на Петька с Толяном:

— Пусть выйдут.

Сощурив глаза, Тащерский на миг задумывается, но все-таки, решив, что если что, то и один со мной справится, отсылает прихвостней из ванной.

— Ну? — говорит он, прикрыв дверь. — Знаешь, где деньги что ли?

— Да.

— И?

— В пещере.

— Ого! — улыбка озаряет его лицо и Тащерский даже как-то на секунду молодеет. — Вот это уже лучше! А где пещера?

— Рядом. Я отведу. Но у меня два условия. Во-первых, получив деньги, вы оставляете меня в покое и не трогаете квартиру. Во-вторых, пойдете со мной только вы один.

— Э-э-э, не-е-е! Опять хитришь? Какие-такие условия? Ты вообще не в тех обстоятельствах, чтоб ставить мне условия!

Тащерский помахивает перед моим носом ножом. Грязным, прямо из мойки, с прилипшим к лезвию кусочком петрушки.

Я пожимаю плечами:

— Тогда ищите пещеру сами. Обшарьте горы, джунгли… Ночью. Ноги только не сломайте. И поторапливайтесь. Вы настолько не понравились Лучано, что к утру тут будет батальон полиции.

— А тебе не кажется, что сейчас Петёк отрежет тебе один ма-а-ленький пальчик, — Тащерский разводит большой и указательный (с лиловым ногтем) пальцы, показывая мне, сколько он собирается отрезать, — и ты без всяких условий отведешь нас в эту гребаную пещеру?

— Не кажется. Я истеричка. И к тому же у меня астма. А лекарство уже месяц назад, как закончилось. Я с первого же ма-а-ленького пальчика грохнусь тут у вас в обморок, начну задыхаться и через пять минут умру. И вы никогда не найдете ваших денег.

— Пиздишь!

— А вы проверьте. Клянусь, я умру! Вон, флакон от лекарства валяется пустой.

Я киваю на закончившийся спрей от комаров. Тащерский берет его в руки, подносит к носу и внимательно рассматривает. Белая пластиковая бутылочка, очень вовремя закончившаяся у меня пару дней назад, оказывается нетипичной формы, маленького размера, и на ней нет ни одного изображения комара, а все надписи сделаны исключительно тайской вязью. Купив его в аптеке, я сама долго не верила продавцу, что он продал мне то, что нужно.

— Пустой, — констатирует Тащерский, кидая его обратно.

Я развожу руками.

— Вот видите. Очень вам сочувствую, но долго пытать меня у вас не выйдет.

Тащерский сомневается, не зная, верить ли мне.

— Ну допустим… — говорит он после паузы, — мы тебя оставим в покое и даже квартиру не тронем. Но почему второе условие, что с тобой пойду один я?

Я вздыхаю. Теперь все зависит от того, удастся ли мне выглядеть убедительной.

— Потому что иначе ничего не выйдет. Если Стас увидит, что мы все пошли туда, он все поймет, опередит нас верхней тропой и заберет чемодан. Он прожил тут две недели и прыгает по скалам не хуже горной лани, а вы… — я оглядываю Тащерского, — точно туда вовремя не успеете. Я знаю Стаса семь лет. Если он увидит, что я отдаю вам деньги, он заберет их первый и бросит меня вам. Он предатель, мерзкая сука и сволочь!

Последнее является полной правдой и мне не приходится имитировать интонации. Их натуральность, похоже, впечатляет Тащерского. Теперь он смотрит на меня с интересом, словно впервые начав прислушиваться к моим словам. Он лезет в карман брюк и вытаскивает пачку сигарет. Задумчиво закуривает, сощурившись от дыма, потом берет мой подбородок в свои пальцы.

— Так, значит, выясняется, что наш Стасик все-таки еще жив?

Я киваю:

— Да. И наблюдает сейчас за домом. Мы должны были бежать сразу же после того, как вы поверите мне, что денег нет и уедете. Весь этот спектакль с якобы украденным чемоданом — для того, чтобы вы нас не искали.

Тащерский недоверчиво щурится:

— Что-то на Стаса не похоже думать, что я такой дурак. Мы как-никак давно друг друга знаем… И хоть я американских институтов и не заканчивал, но в жизни разбираюсь получше многих, оч-чень многих… И он это знает.

Меня снова сковывает липкий страх, что если мне сейчас не поверят, то начнутся отрезания пальчиков, мое вранье про астму моментально вскроется, и ожидающая меня смерть будет ужасна. Лихорадочно соображая, я вспоминаю, что если хочешь, чтобы тебе поверили, надо добавлять во вранье частички правды.

— Это была моя идея. Стас был не согласен, но я его шантажировала, что на других условиях не сниму деньги из банка. Они пришли на мой счет, и сам он снять их не мог. Я не оставила ему другого выхода. Дайте мне, пожалуйста, закурить?

Мне протягивается пачка, зажатая в массивном волосистом кулаке, толстый ребристый ноготь стучит по ней, вытряхивая сигарету.

— Ну допустим. А что сейчас? Ты решила его кинуть?

— А вы оставили мне выбор?

— Ну выбор-то есть всегда, вон ты и выбрала… Молодец, не ссы, нормально выбрала. Деньги — зло. Одна морока от них! Прыгаешь тут, понимаешь ли, как дурак по континентам, а у меня, между прочим, у внучки вчера день рождения был. Два годка. А деда не пришел. Деда, бля, в Тайланде херней страдает, бабам пальцы режет как мальчик… Толян! — кричит Тащерский. — Сюда пойди!

Дверь открывается.

— Посиди тут с мадам. Я сейчас вернусь, надо кой-чё обсудить с Петьком.

Тащерский выходит и мы остаемся вдвоем. Время тянется, каждой секундой пульсируя у меня в висках. Что, если Тащерский пошел искать Стаса, и скоро вернется, не обнаружив того и решив мне не верить? Но минут через пять, когда дышать от страха становится уже настолько трудно, что я начинаю действительно подозревать у себя астму, он возвращается.

— В чем твой план? — по-деловому спрашивает он, и я понимаю, что мне поверили.

— Эти двое, — киваю я на Толяна, — должны остаться у дома. Быть на виду. Двери и окна надо закрыть, свет оставить включенным, чтобы Стас думал, что мы все еще внутри. А сами мы выбираемся из окна на кухне и тихо, прячась за камнями, уходим. Там типа тропы. По камням. Особой сноровки не требуется. Если боитесь, что я сбегу, можете прихватить нож. Но я не сбегу. Мне просто некуда. Быстро идем в пещеру, это минут пятнадцать хода, берем деньги, возвращаемся сюда и вы уезжаете. Все. Квартиру вы обещали не трогать. Годится?

— А Стас?

— А что Стас? Вы хотите его убить? Мы же вернем вам деньги!

— Да нафиг он мне сдался, убивать его? — сплевывает на пол Тащерский. — Пусть на глаза мне никогда не показывается и выживет Стас твой. Я про другое. Как я знаю, что это не подстава, что его не окажется в пещере и он не вооружен, например?

— Как? — Я лихорадочно соображаю. — Ну, может, и никак. Но вы же понимаете, что если вы вооружитесь, то точно справитесь со Стасом. Он же дохляк.

— Ну… он-то, конечно, дохляк. Но что-то все это мне не нравится. Уж больно быстро ты согласилась.

Я скашиваю глаза на нож:

— Разве так уж быстро?

Тащерский похлопывает себя лезвием по бедру, в его глазах играют отсветы битвы, происходящей между желанием немедленно забрать деньги из пещеры, и чутьем, подсказывающим, что что-то тут все-таки не так. Но жадность берет верх.

— А, хер с тобой! Бог не выдаст, свинья не съест! Давай, где там твое окно на кухне? Только имей в виду, у меня кастет, и нож твой я тоже прихватил. Попытаешься сбежать, урою! Внучкой клянусь!

Бежать не представляется никакой возможности. Тащерский крепко стискивает мое предплечье, тяжело дыша прямо в ухо, и пропускает меня вперед только в самых узких местах, где по-другому не пройти, да и то, по уговору, я не могу отходить дальше, чем на расстояние, необходимое ему, чтобы тыкать мне в спину кончиком ножа. Но меня это не беспокоит. Бежать я и не собираюсь. Если боги до такой степени хотят моей смерти, что старательно выстраивают ряд невероятных и диких событий, в которых я болтаюсь словно безвольная пешка в руках сумасброда-шахматиста, то все, что мне остается теперь желать, так это то, что бы на моем трупе хотя бы присутствовали все пальцы рук и ног. Не ради сострадания к нервным системам меня хоронящих (таковых мне, кстати, вообще не представляется: родители погибли, детей и сестер-братьев никогда и не было), а чисто из эстетических побуждений. С пальцами как-то все-таки красивее. Да и хотелось бы в последний миг поднять глаза на небо, вдохнуть свежий морской воздух, возможно, успеть подумать о чем-то достойном, высоком или на крайний случай философском, а не извиваться в потоках собственных слюней и крови, сидя на дне чугунной ванны и вымаливая пощады у «деды».

— А сколько же вам лет, раз уже есть внучка? — спрашиваю я, перепрыгивая с камня на камень.

— Сколько ни есть, все мои. Как в песне про мои года, мое богатство, — пыхтит Тащерский, еле поспевая за мной.

— Ну все-таки?

— Ну, допустим, сорок три.

— И уже есть внуки?

— Не внуки, а внучка. Одна. Но шустрая! Качели хочет, лазилки всякие во дворе…

— И?

— А что и? Пошел к депутату знакомому, решил вопрос. Как вот снег стает, так будут ей и качели, и полная детская площадка. Установят во дворе.

— В обычном московском дворе?

— А каком? Ясно дело, в обычном.

— А другие дети смогут на площадке играть? Или… ну или это все личная собственность внучки будет?

— А вот это мы еще поглядим. Как захочет, так и будет. Что мне, долго чтоль забором попросить все обнести? А чего спрашиваешь, тебе-то что до этого?

— Да так. Мысли жуткие в голову лезут. Кажется, не нажилась я еще. Ничего не успела ни сделать, ни хотя бы просто понять. Вот и страшно умирать. А вам уже было бы не страшно, в сорок три?

— Дура ты, как я погляжу, полная. Кому это умирать не страшно? Это от возраста не зависит.

— А от чего зависит?

— Ни от чего. Умирать всегда страшно. Что-то разболталась ты. Иди ровнее, не прыгай, и фонарем свети не только себе под ноги, а посередине. Хочешь заговорить мне зубы, чтоб я ногу сломал, а ты убежала? — Кулак еще крепче сжимает мою руку. — Не дождешься. Раньше думать надо было, а не воровать чужое. К тому же ты ж за деньгами вроде идешь? Ну вот отдашь их, жива останешься.

В небе блином повисла круглая пятнистая луна. Скалы вокруг нас посеребренены призрачным молочным светом и, на мой взгляд, фонарик этой ночью вовсе не нужен. Но я перевожу его луч под ноги Тащерскому. В мои планы никак не входит, чтобы он сломал себе ногу. У меня есть цель. Я должна довести его дальше, туда, где богам будет предложено прекратить игру в прятки и открыто заявить о своих намерениях.

Тихий вечер незаметно превратился в ветреную ночь. Во влажном воздухе пахнет приближающейся грозой, в напитанном звездами небе уже видны большие туманные куски, лишенные света космических светил, что говорит о том, что над островом собираются тучи. Ну что ж, надо мной они давно собрались. Гадалка говорит, что все решает Бог? Отлично, меня это устраивает, более того, я собираюсь ему помочь побыстрее принять решение.

— А какая в Москве сейчас погода? — спрашиваю я.

— Отдашь деньги и сама узнаешь.

— Вы всегда такой необщительный?

— А ты общительная?

— Я — нет. Обычно нет. Но сейчас что-то горло давит, словно ком застрял. Когда говоришь, он меньше становится. По крайней мере так кажется.

Тащерский ничего не отвечает и пихает меня вперед. Я послушно переставляю ноги. Побежать? Что он сделает? Догнать — не догонит. Не в темноте, и не по камням, которые я знаю как свои пять пальцев. О Господи, какой жуткий образ! Пока у меня их пять, но что будет, если боги меня не послушают, не воспользуются предложенной помощью и отвергнут ситуацию, которую я им готовлю? Сколько у меня будет пальцев? Господи, почему ты мне не послал хотя бы астмы, чтобы действительно побыстрее оборвать мои страдания приступом истерического удушья, если весь мой план все-таки сорвется? Но нет, это уже вопрос принципиальный. Я никуда не побегу. Я должна разобраться, и даже не со Стасом или Тащерским, а сразу уж с Богом.

— Еще обогнуть вон тот валун и пришли, — сообщаю я, переходя на шепот.

— Стаса точно нет в пещере?

— Точно. Он следит за домом, я же сказала.

— А что шепчешь тогда?

— Не знаю. Гг…гголос пропал.

— Волнуешься что ли?

— Волнуюсь, — честно говорю я.

«Волнуюсь» сказано слишком мягко. Чем ближе мы приближаемся к цели, тем слабее становятся мои ноги, тем громче разрываются в груди снаряды, бьющие прямо по сердцу.

— Здесь надо нагибаться. Скалу видите? Нам под нее.

Я направляю фонарик на препятствие, чтобы дать Тащерскому изучить его получше.

— Я первый, ты за мной, — решает он, вздохнув.

— Может, лучше я первая?

Но Тащерский сильнее сжимает мою руку, решительно сгибается пополам и, выставив мне под нос крепкий зад, пролезает под нависшим над тропой камнем.

— Больно! — жалуюсь я.

— Мне тоже было больно, когда деньги испарились со счета.

Перед нами предстает та самая расщелина, за которой открываются две дороги: вниз на наш с Арно пляжик и вверх к пещере. Сердце останавливается в груди. Ноги перестают слушаться. Дыхание замирает.

— Что встала? Нам на мост? Двигай тогда давай! — раздражается Тащерский. — Узкий мосток-то, сволочь! Туземцы под себя строили? Вдвоем не пройти.

Я делаю несколько шатающихся шагов.

— Может быть, перекурим? — спрашиваю я с надеждой на хотя бы минутную отсрочку безаппеляционного божественного суда, ради которого я сюда, собственно и пришла.

— Никаких перекуров!

Нож опять больно колет меня под лопатку, но я не могу заставить себя сдвинуться с места. Господи, дай мне силы! Вот он тот миг, когда все, наконец, будет по-твоему. Решай же! Я задираю голову к небу и на минуту мне кажется, что посреди холодного света (а, может быть, именно из него и слепленная, наподобие созвездий) на меня действительно выглядывает глумливая улыбка. Но нет, померещилось. Никакой улыбки там не оказывается, и лишь серебристые точечки Большой Медведицы перемигиваются, то появляясь, то снова исчезая за облаками.

— Я иду первый, — решает Тащерский.

— Нет, нет! Первая я! А вы стойте тут и ждите, пока я… вообщем пока я не перейду на ту сторону. Двоих мост не выдержит.

Если бы страх мог кричать, то окружающие нас скалы разломились на куски от его оглушительного рева. Я подхожу вплотную к мосту, заношу ногу над первой перекладиной, крепящейся к давно прогнившей веревочной основе, и мне кажется, что я теряю сознание. Все плывет у меня перед глазами, и, пошатнувшись, я хватаюсь рукой за канат, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Вот она та самая пропасть в конце шоссе! Недаром я ее так ждала, не напрасно она мерещилась мне бессонными московскими ночами. Так все и есть. Это конец. Смерть.

Я словно впадаю в транс, я уже не соображаю, что за мной стоит Тащерский, не вижу скал, луны, не чувствую ветер. Мною завладевают ужас и жгучее, безысходное отчаяние. Как? Как он мог так поступить со мной?! Как они все могли?! Стас? Эти безжалостные, бесчувственные Боги? Кому и что я сделала в этой жизни столь плохое, чтобы кара была так велика?

Словно отрекшись от меня, луна заходит за тучу и все вокруг погружается в кромешную черноту. Тут же мелькает предательская мыслишка: надо все же пустить Тащерского первым! Пусть его заберут вместо меня! Я откуплюсь жертвоприношением, заложу его словно барана, авось злобные боги хотя бы на время напьются чужой крови и оставят меня в покое. Хотя оставят ли? Или у них другой план? Почему, Господи, нам не дано знать заранее о твоих намерениях? Я бы жила совершенно по-другому, я бы переделала все, мне кажется, теперь-то я знаю, как надо было! Дайте мне второй шанс! Я обещаю, я исправлюсь, я все пойму! К своему ужасу я понимаю, что даже не помню наизусть ни одной молитвы! Ничего, никакой соломинки, за которую можно бы ухватиться. В моей руке зажат полусгнивший канат. Это все, что у меня есть. Ни одной идеи, за которую было бы не жалко умирать, ничего светлого или высокого не согревает моей души в ее последние минуты.

— Че раскорячилась-то? Заснула? Иди давай! — командует сзади Тащерский, не понимая моего замешательства. — Или я сам пойду.

Я зажмуриваюсь и, словно на плаху, опускаю ногу на первую перекладину. Медленно переношу на нее вес. Не смотреть вниз, ни за что не смотреть! Моя вторая нога все еще стоит на надежном гранитном камне, еще не поздно отступить. Сердце останавливается, а кишки словно подпрыгивают от ужаса, леденеют и давят снизу на горло, мешая дышать. Я превращаюсь в слух. Доска тревожно скрипит, но выдерживает. Я отрываю вторую ногу от камня. Руки судорожно цепляются за канат.

А-а-а, к черту! Оторвав руки от канатов, я бегом кидаюсь вперед. В моих ушах гудит то ли ветер, то ли животный ужас, я ничего не вижу, но ноги уже сами, без моего участия переступают с доски на доску, а тело каким-то невероятным образом умудряется сохранять баланс на раскачивающемся из стороны в сторону мосту. Мной овладевает безумие.

Но не успеваю я что-либо сообразить, как под моими ногами опять находится твердая опора из гранитных валунов. Я медленно открываю, как оказалось, закрытые глаза. Мир выстраивается вокруг меня. Я жива? Все это по-настоящему? В глазах мутится и плывет, и не сразу до меня доходит, что это от выступивших только что слез. Вытирая их кулаком, я оглядываюсь назад, но слишком поздно. Меня пронзает жуткий крик, смешивающийся с грохотом рвущихся веревок и обрушивающихся в пропасть досок. Я успеваю заметить растопыренные пальцы на мужской руке: с невероятной скоростью она мелькает, ища за что бы ухватиться, и, не найдя, исчезает в расщелине. Тутже раздается глухой удар чего-то мягкого о камни, за ним звонкий перестук упавших деревяшек, а за этим наступает полная тишина. Полнейшая. Как при контузии.

Я стою, как была, вполоборота к пропасти, не в силах пошевелиться или даже моргнуть. Слезы моментально высыхают, а во рту, наоборот, становится кисло. Я делаю судорожное движение гортанью, пытаясь сглотнуть, но понимаю, что забыла как это делается. Сердце тоже забыло, как биться, и, ухнув вниз, молчаливым гробиком валяется где-то в кишках.

— А-а-а… — говорю я, пробуя свой голос. Но его то ли нет, то ли просто заложило уши.

— А-а-а… — повторяю я громче, и на этот раз звук буквально оглушает меня.

— А-а-а! А-а-а! — ору я уже во все горло.

Отсутствовавшие звуки, наконец, включаются. Теперь до меня доносятся целые какофонические шедевры: бешеный рев бушующей под скалами воды, завывающий выше по склону ветер, истерические крики каких-то птиц. Я тупо смотрю себе под ноги, изучая острые камни, потом пробую попрыгать на них, похлопываю себя руками по щекам, бокам, бедрам, тру кулаками глаза, словно пытаясь проснуться от дурного сна. Но ничего не меняется. Моста просто нет. На том месте, где он еще минуту назад был, зияет расщелина. Такая же, как слева и справа.

Я медленно приближаюсь к пропасти. Я понятия не имею, что хочу там увидеть. Свалку из досок, шевелящегося раненного человека, призрак, рогатого черта? Но вместо всего этого из расщелины меня ослепляет невыносимо яркий свет. В первую секунду у меня мелькает сумасшедшая мысль, что это, светясь, покидает мертвое тело душа. Но через миг я понимаю, что это всего-навсего направленный прямо на меня луч от фонарика.

Луч слепит меня, мешая разглядеть остальное, но каким-то шестым чувством я понимаю, что никого живого там внизу уже нет. Наталкивает на эту мысль и царящая в ущелье гробовая тишина, и отсутствие какого-либо намека на движение. Но я по-прежнему не думаю ни о чем, мозг парализован, серое вещество еще не отошло от шока. Я просто точно знаю , что Тащерский мертв. Не потому, что упав с такой высоты на острые камни, никому выжить, и не потому, что вижу какие-то доказательства смерти. Нет. На меня словно сходит озарение, и прямое знание пульсирует у меня в голове, словно сумасшедший пинг-понговый шарик: он мертв, он мертв, он мертв. 


предыдущая глава | Вилла Пратьяхара | cледующая глава



Loading...