home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

На Хенигл-стрит Питту жилось очень нелегко. И вовсе не потому, что Исаак и Лия Каранские не делали все, чтобы он чувствовал себя как можно комфортнее, насколько позволяли им их средства, или не проявляли к нему дружелюбия и доброжелательности во время их совместных трапез. Лия превосходно готовила, но ее кухня отличалась от той простой и обильной пищи, к которой он привык. Здесь можно было есть только в определенное время. У полицейского не было возможности выпить чашку чая, когда ему того хотелось, съесть бутерброд из домашнего хлеба с джемом или кусочек торта. Все это было очень непривычно. Вечерами он, утомленный, ложился спать, но расслабиться и отдохнуть ему не удавалось.

Томас тосковал по Шарлотте, детям и даже по Грейси гораздо сильнее, чем он мог себе представить, когда покидал их. Некоторым утешением для него служила мысль о том, что его жена каждую неделю получает за него деньги на Боу-стрит. Однако, наблюдая за Исааком и Лией, видя, какими они обменивались взглядами, говорившими о долгих годах взаимопонимания, видя нежные прикосновения их рук и слыша их счастливый смех и ласковые упреки миссис Каранской в адрес мужа по поводу того, что он не бережет свое здоровье, Питт еще острее ощущал свое одиночество.

В конце первой недели он понял, что его гложет еще одна забота. Она сводила судорогами его желудок и вызывала головную боль. Томас принял предложение Исаака помочь ему устроиться на работу к Саулу, занимавшемуся ткачеством. Разумеется, это был неквалифицированный ручной труд, заключавшийся в переноске корзин и тюков, подметании пола и выполнении разного рода мелких поручений, с соответствующей зарплатой. Но все же это было лучше, чем ничего, и такая работа считалась не столь тяжелой, как на сахарном заводе. К тому же она давала Томасу возможность ходить по улицам, прислушиваться к разговорам и наблюдать, не привлекая к себе внимания. Правда, он не видел в этом особого смысла. Арест анархистов Николла и Моубрэя свидетельствовал о том, что детективы из Особой службы знали свое дело и не нуждались в помощи чужаков вроде Питта.

Однажды, когда Томас возвращался на Хенигл-стрит – он не мог воспринимать дом семьи Каранских как свой, – сзади до него донеслись громкие, визгливые крики, в которых отчетливо звучала ярость. Спустя мгновение раздался звон разбитого стекла, как будто на камни мостовой бросили бутылку, а за этим последовал душераздирающий вопль. Кричала женщина.

Питт повернулся и бросился бежать. На фоне усиливавшихся криков послышались глухие звуки падающих на землю бочонков. Полицейский завернул за угол и увидел впереди человек двадцать, часть которых скрывал фургон с открытым откидным бортом. Бочонки выкатились на проезжую часть, заблокировав движение по улице в обоих направлениях. Началась ожесточенная потасовка.

Из дверей лавок и мастерских выходили люди, и не меньше половины из них вступили в драку. Женщины, стоявшие вдоль обочин, подбадривали дерущихся криками. Одна из них подняла с земли камень, размахнулась и швырнула его в толпу с такой силой, что приподнялась пола ее рваного коричневого платья.

– Убирайся домой, ты, папистская свинья! – крикнула она. – Возвращайся в свою Ирландию!

– Я такая же ирландка, как и ты, грязная тварь! – крикнула другая женщина ей в ответ и ударила ее по спине ручкой метлы так, что та переломилась надвое. Первая женщина пошатнулась и свалилась в канаву. Немного полежав там, она медленно поднялась, села и продолжила осыпать свою противницу ругательствами.

– Папистка! – заорал кто-то еще. – Шлюха!

Еще полдюжины мужчин и женщин присоединились к потасовке, крича во все горло. Вокруг прыгали от восторга неряшливо одетые, нечесаные дети, поддерживая знакомых им участников драки. Даже если б Томас мог остановить это, наведение порядка не входило в его обязанности.

Раздался тонкий, пронзительный звук полицейского свистка. На мгновение шум стих, и послышался топот ног. Питт обернулся и, увидев бегущего констебля, отступил внутрь арки ворот, ведущих во двор дома каменщика. Наррэуэй сказал ему, что он должен только наблюдать. Правда, Томас не понимал, какой смысл в подобном наблюдении. Это была всего лишь одна из бесчисленных отвратительных уличных сцен, которые происходили регулярно и никого не удивляли.

Вслед за констеблем подбежали другие полицейские, и все они принялись растаскивать драчунов в стороны. За свои труды стражи порядка тоже были вознаграждены тумаками, поскольку единственным, что объединяло толпу, являлась ненависть к полиции.

– Проклятые ублюдки! – кричал один мужчина, молотя кулаками воздух вокруг себя.

Один из полицейских ударил его дубинкой, но промахнулся. Питт стоял внутри арки, глядя на убогие, разваливающиеся дома с закопченными стенами и заплатанными окнами, выщербленную мостовую и заполненные грязью канавы. Воздух был насыщен запахами гниения и канализационных стоков.

Драка поражала своей жестокостью. Это была не мгновенная вспышка ярости, а медленное извержение копившейся годами ненависти, которое полиция останавливала с огромным трудом… до следующего раза.

Надвинув шляпу на глаза, втянув голову в плечи и сунув руки в карманы, бывший суперинтендант вышел из арки и пошел прочь, прежде чем его заметили и запомнили. Он свернул в первый же переулок, хотя тот вел в сторону от Хенигл-стрит. До его слуха еще долго доносился шум драки. Теперь ему было ясно, насколько взрывоопасная обстановка сложилась в этом районе города. Достаточно было одного оскорбления, одного язвительного замечания, чтобы вспыхнули волнения.

На этот раз полиция восстановила порядок относительно быстро, но проблема оставалась неразрешенной. Питта поразило, насколько сильны были здесь антикатолические настроения. Их следовало постоянно отслеживать и держать под контролем. Проходя вдоль ряда маленьких магазинчиков с узкими витринами, заваленными коробками и товарами, Томас вспоминал эпитеты, которыми награждали друг друга участники потасовки. Слово «папист» произносилось вовсе не в насмешку, а с выражением откровенной злобы. И ответная реакция тоже отнюдь не отличалась добродушием.

Полицейский вспоминал также обрывки разговоров о разрыве деловых связей на религиозной почве, нарушениях традиций гостеприимства и даже отказе в помощи попавшему в беду человеку – не из жадности, а только потому, что он принадлежал к другой вере.

Антисемитские выпады удивляли его в меньшей степени, поскольку ему доводилось слышать их и раньше. Он зашел в первый попавшийся ему на пути паб, сел за столик возле стойки бара и заказал кружку сидра. Спустя десять минут в зал вошел молодой узкоплечий человек с перевязанным окровавленной тряпкой пальцем.

– Эй, Чарли, – обратился к нему бармен, – кто это тебя так?

– Одна мерзкая крыса, – зло отозвался посетитель. – Налей мне пинту. Если бы мне платили хотя бы половину заработанного, я заказал бы виски. Сколько может бедный парень получить в Спиталфилдсе?

– У тебя хотя бы есть работа в отличие от некоторых, – мрачно произнес еще один посетитель, мужчина с бледным лицом. – Ты не осознаешь своего счастья, в этом-то твоя беда.

Чарли бросил на него гневный взгляд.

– Моя беда в том, что алчные люди заставляют меня работать днем и ночью, забирают все, что я создаю, продают это и жиреют, а мне платят жалкие гроши. – Он с хрипом перевел дыхание. – А проклятые трусы вроде тебя отказываются встать рядом со мной и бороться против несправедливости… вот в чем моя беда. Это общая беда. Стоит кому-нибудь искоса посмотреть на вас, и ваша душа уходит в пятки.

– Ты приведешь нас всех за собой в канаву, глупец, – бросил ему другой человек, вцепившись в свою кружку, словно это было средство защиты.

Испытываемая этими людьми ярость старалась перебороть страх, преследовавший днем и ночью: страх голода, страх холода, страх быть покалеченным, страх презрения со стороны других, страх одиночества…

Светловолосый мужчина переводил взгляд с одного на другого, не обращая внимания на Питта.

– Что ты собираешься делать, Чарли? – спросил он. – Если мы встанем рядом с тобой, что тогда будет?

Чарли воззрился на него, тщательно обдумывая ответ. Его лицо все еще было искажено гримасой ярости.

– Тогда, Уолли, здесь произойдут кое-какие изменения, – сказал он после небольшой паузы. – Наступит день, когда люди будут получать столько, сколько зарабатывают, а не столько, сколько им платят жирные свиньи, чтобы они только не умерли с голода.

Уолли закашлялся, захлебнувшись пивом.

– Мечты, мечты!.. – произнес он с сарказмом.

По его тону нетрудно было догадаться, что ему надоели подобные пустые разговоры. Чарли стукнул своей пустой оловянной кружкой по стойке бара с такой силой, что на дереве остался след.

– Если б у нас было больше настоящих мужчин вместо трусливых папистов и евреев, мы устроили бы революцию, подобно этим чертовым лягушатникам в Париже. Перережьте горло нескольким ублюдкам – и увидите, как быстро все изменится.

В разговор вступил темноволосый мужчина, который до сих пор сидел молча, нервно покусывая губы.

– Не нужно говорить такие вещи, – предостерег он. – Неизвестно, кто тебя сейчас слушает. Ты только сделаешь хуже.

– Хуже?! – взорвался Чарли. – Что может быть хуже этого, а? Думаешь, сейчас сюда ворвутся полицейские и поволокут нас в Тауэр, так, что ли? – Он говорил высоким, срывающимся голосом. – Нас – сотни тысяч человек – топчет горстка праздных, жадных ублюдков, там, на западе города, которые разжирели за счет заработанных нами денег так, что едва влезают в штаны.

Он с вызовом обвел взглядом собеседников и добавил, еще сильнее повысив голос:

– Потому-то они и не смогли поймать человека, убивавшего их в восемьдесят восьмом[6]. Запомните мои слова – он один из них, и это святая правда!

В зале внезапно воцарилась зловещая тишина. Трое мужчин, сидевших по соседству со столиком Питта, прекратили разговор. Даже сейчас, по прошествии почти четырех лет, было не принято публично вспоминать о Уайтчепельском убийце.

– Не нужно так говорить, – произнес хриплым голосом седовласый мужчина с мучнисто-белым лицом, первым нарушив молчание.

– Я буду говорить то, что хочу! – огрызнулся Чарли.

Было видно, как в лицо ему бросилась кровь. Неожиданно раздался смех, который тут же оборвался. Со стула поднялся еще один мужчина с опущенными плечами, который поднял свою кружку.

– Выпьем, – сказал он с улыбкой. – Выпьем за сегодняшний день, потому что завтра мы можем умереть.

Он выпил содержимое кружки залпом, не отрываясь от нее.

– Заткнись, ты, дурак! – злобно прошипел его сосед, ударив кулаком по столу.

Ухмылка исчезла с лица мужчины.

– Я ничего такого не сказал, – проворчал он. – Еще наступит наш день. И очень скоро.

– Тогда посмотрим, сколько сахара они смогут съесть, – процедил сквозь зубы его товарищ.

– Ты опять произнес слово «сахар». Я проучу тебя, – пригрозил первый мужчина, сверкнув черными, отталкивающе трезвыми глазами. – Потренируюсь на тебе, чтобы преподать урок всем иностранцам, которые оскверняют этот город и забирают то, что должно принадлежать нам.

Эта угроза осталась без ответа.

Все здесь вызывало у Питта отвращение – запахи, вспышки ярости, атмосфера уныния, блики света газовых фонарей на оловянных кружках, несвежие опилки на полу, – но приходилось терпеть, поскольку это была его работа. Ссутулившись и как можно ниже опустив голову, он потягивал сидр.

Спустя полчаса в паб зашли две уличные женщины в надежде немного заработать. Они выглядели усталыми, грязными и возбужденными, и Томаса, как незадолго до этого Чарли, охватила ярость из-за того, что бедность и отчаяние вынуждают их торговать своим телом. Это был чрезвычайно унизительный и зачастую опасный способ добывания средств к существованию. Правда, такая работа была физически легче, надежнее и в краткосрочной перспективе более высокооплачиваемой по сравнению с трудом на заводе.

В зале раздался взрыв смеха. Мужчина, сидевший за столиком неподалеку от Томаса, клял судьбу и говорил, что боится идти домой, где придется сказать жене о потере работы. По всей видимости, он пропивал последние деньги, предназначенные для оплаты жилья за следующую неделю и еды на завтрашний день. На его лице лежала печать безысходности.

Юноша по имени Джо рассказывал своему другу Перси о том, как он собирается скопить денег, купить борова и продавать щетки в западной части города, где гораздо безопаснее и можно получать хорошую прибыль. Однажды он сможет найти жилье где-нибудь в другом месте – может быть, в Кенте или даже в Пиннере.

Питт поднялся из-за столика, собираясь уйти. Он выяснил все, что ему было нужно, хотя Наррэуэй наверняка знал все это и без него. Ист-Энд был пропитан яростью и нищетой, и одной искры хватило бы для того, чтобы там вспыхнул мятеж. Он будет подавлен, погибнут сотни людей, и волна ярости спадет – до следующей искры. В газетах появятся несколько статей. Политики выразят сожаление и потом позаботятся о том, чтобы все оставалось по-прежнему.

Полицейский брел в сторону Хенигл-стрит, опустив голову и подняв плечи. Замечания по поводу сахара, казалось, не имели отношения к остальным темам беседы – по крайней мере, на первый взгляд. Тем не менее они произносились с такой горечью, что в течение следующих нескольких дней не выходили у Томаса из головы. На основании обрывков разговоров, подслушанных им в разных местах во время выполнения поручений, он сделал вывод, что очень многие люди тем или иным образом зависят от трех сахарных заводов в Спиталфилдс. Заработанные на них деньги тратились потом в лавках, тавернах и на улицах.

Были ли подобные замечания чем-то более серьезным, чем проявление недовольства по поводу этой зависимости или страха рабочих, что они могут лишиться единственного источника своих доходов? Или же в них заключался более конкретный смысл? Было ли высказывание о том, что «еще наступит день», только бравадой, выражением гнева, или оно на чем-то основывалось? Полицейскому вспомнились слова Виктора о нарастающей опасности, гораздо более серьезной, чем обычное негодование бедноты. В результате притока в Лондон больших масс людей из разных уголков Британии обстоятельства существенно изменились по сравнению с еще совсем недавним прошлым.

Но что следует сказать Наррэуэю? Что он прав? Если так, то решением проблемы должны стать реформы, а не усиление контроля со стороны полиции. Общество само подготовило собственное разрушение, и анархистам оставалось лишь поджечь фитиль. Вероятно, Томасу следовало внимательнее присмотреться к сахарному заводу на Брик-лейн, познакомиться с этим предприятием и с его работниками, выяснить их настроения. Для этого лучше всего было сделать вид, будто его интересует работа на этом заводе. У Томаса отсутствовали навыки в сфере технологии производства сахара, но он мог выполнять более простые поручения.

На следующий день, рано утром, Питт отправился на Брик-лейн и приблизился к семиэтажному зданию с маленькими окнами, возвышавшемуся над городом. В воздухе витал аромат патоки сахарного тростника, напоминавший запах гниющего картофеля.

Томас беспрепятственно прошел через ворота во двор. С повозок, только что прибывших из доков, выгружались огромные бочки. Рабочие подцепляли их крюками, а краны поднимали бочки и устанавливали их на землю рядами.

– А вы кто такой и что вам здесь нужно? – спросил полицейского мужчина с мощной грудью. На нем были поношенные брюки мышиного цвета и потертая кожаная куртка. Он встал перед Питтом, преграждая ему путь.

– Томас Питт. Я ищу какой-нибудь приработок, – ответил тот.

Это было почти правдой.

– Ну да? А что вы умеете делать? – Рабочий смерил его с головы до ног пренебрежительным взглядом. – Вы не местный? – Это было скорее обвинение, нежели вопрос. – Люди нам вроде бы не требуются.

Полицейский с любопытством оглядел высокие плоские стены здания завода, мощенный булыжником двор, широкие входные двери первого этажа и снующих всюду людей.

– Завод работает по ночам? – спросил он.

– Работают котлы. Кочегары поддерживают под ними огонь, – объяснил рабочий. – А что? Вы хотите работать по ночам?

Питт, разумеется, не хотел работать по ночам, но его разбирало любопытство.

– А у вас есть такая работа?

Мужчина покосился на Томаса.

– Возможно. Вы согласны подменять заболевших ночных сторожей?

– Да, – ответил полицейский без колебаний.

– Где вы живете?

– Хенигл-стрит, на пересечении с Брик-лейн.

– Да? Может быть, мы будем посылать за вами… а может быть, и нет. Оставьте ваши данные в офисе.

Он показал на маленькую дверь в боковой стене здания.

– Хорошо, – сказал Питт. – Благодарю вас.

Несколько дней с сахарного завода не было никаких известий, но Томаса это не огорчало, поскольку работа в мастерской Саула оказалась интереснее, чем ему представлялось поначалу. Он с восхищением смотрел, как тонкие волокна сплетались в яркую, разноцветную, узорчатую парчовую ткань. Саул наблюдал за ним с улыбкой на смуглом, узком лице.

– Вы ведь не здешний? – спросил он однажды июньским вечером. – Зачем вы занимаетесь явно не своим делом?

– Я зарабатываю себе на жизнь, – ответил Питт, отвернувшись в сторону.

Саул ему нравился – он был более чем справедлив по отношению к нему. Однако Томас помнил предостережение Наррэуэя по поводу того, что никому нельзя доверять.

– Исаак сказал, что на сахарные заводы устроиться очень трудно, если нет знакомых, – вздохнул полицейский.

– Да, действительно, – подтвердил его работодатель. – Работа нужна всем. А уличная торговля – тяжелый труд. Можно легко нажить себе врагов. У каждого торговца есть свой участок, и если нарушить его границы, могут перерезать горло.

Интересно, подумал Питт, какие доводы использовал Наррэуэй, чтобы убедить Саула взять его к себе на работу. Он обратил внимание, посещая мастерские других евреев, что большинство из них нанимали только своих соплеменников. И точно так же поступали представители других диаспор.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Томас.

– Но Спиталфилдс – не самое худшее место, – сказал Саул, – можете мне поверить.

Тут он заметил недоверие на лице Питта, и его черные глаза неожиданно сверкнули.

– Да, здесь грязь, нищета, адская вонь… но Спиталфилдс безопаснее других районов, где мне приходилось бывать… по крайней мере на сегодняшний день. Здесь вы можете говорить то, что думаете, читать, что вам нравится, ходить по улицам, не опасаясь ареста…

Саул наклонился вперед и понизил голос:

– …Грабежи, бесчинства хулиганов, выступления религиозных фанатиков… Здесь подобные проявления хотя бы носят случайный характер и не организованы государством. – Он криво усмехнулся. – Некоторые полицейские коррумпированы, большинство некомпетентны, но за исключением одного-двух они беззлобны.

– Коррумпированы? – Питт не смог удержаться, и слово вырвалось у него помимо его воли.

Его собеседник покачал головой.

– Сразу видно, что вы не отсюда.

Томас промолчал.

– Чего здесь только не происходит… – продолжал Саул с мрачным видом. – Нужно опустить голову, заниматься своим делом и соблюдать осторожность. Если сюда приходят джентльмены с запада, вы не видите и не знаете их. Понимаете?

– Вы имеете в виду, приходят за женщинами?

Питт был удивлен. На Хэймаркете и в других районах Вест-Энда было много шикарных проституток. Не имело никакого смысла приходить в поисках продажной любви оттуда сюда, где было темно, грязно и опасно.

– И за кое-чем другим тоже. – Саул закусил губу, в его глазах сквозила озабоченность. – Главным образом за тем, о чем не следует спрашивать. О чем лучше не знать.

Мысли роились в сознании полицейского. О чем говорит этот человек – о тайных пороках или о планах восстания, которого так страшился Наррэуэй?

– Если это коснется меня, значит, это мое дело, – возразил Питт.

– Это вас не коснется, если вы взглянете на это с другой точки зрения, – сказал Саул с самым серьезным выражением лица.

– Динамит касается всех, – не сдавался Томас; однако, произнеся эти слова, он с испугом подумал, что ляпнул лишнее.

Работодатель с изумлением смотрел на него.

– При чем здесь динамит… Я говорю о джентльменах с запада, которые ездят ночами по Спиталфилдсу в больших черных экипажах и оставляют после себя бедлам. – Его голос задрожал. – Делайте свое дело, выполняйте поручения, соблюдайте осторожность, и все у вас будет в порядке. Если вас будут спрашивать о чем-нибудь полицейские, вы ничего не знаете. Ничего не слышали, а еще лучше – вас там не было.

Питт не стал продолжать спор. Когда тем вечером он сидел за столом, доедая ужин, к Исааку пришел друг – весь в синяках, окровавленный, в изорванной одежде.

– Самуил, что случилось?! – в ужасе воскликнула Лия, вскочив со стула, когда хозяин дома ввел его в комнату. – Ты выглядишь так, как будто тебя переехала карета!

Она озабоченно, с гримасой жалости на лице, осмотрела неожиданного гостя, соображая, чем ему можно помочь.

– Побеседовал с группой местных, – сказал Самуил, вытирая губы окровавленным платком и морщась в попытке улыбнуться.

– Подожди, не три! – распорядилась миссис Каранская, отводя его руку с платком ото рта. – Дай-ка я посмотрю… Исаак, принеси воду и мазь!

– Тебя ограбили? – спросил ее муж, не двигаясь с места.

Самуил пожал плечами.

– Главное, остался жив. Могло быть и хуже.

– Сколько отобрали? – не унимался Исаак.

– Какое это сейчас имеет значение?! – прикрикнула на него Лия. – Потом разберемся. Я ведь сказала, принеси воду и мазь. Человеку же больно! Вся рубашка в крови. Тебе известно, каких трудов стоит отмыть кровь с хорошей ткани?

Питт знал, где находятся насос и кувшин. Он вышел через заднюю дверь и через пять минут вернулся с полным кувшином воды, не представляя, правда, насколько она чистая.

Каранские расположились по обе стороны от Самуила, сидевшего с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула. Когда Томас вошел в комнату, они тут же замолчали.

– Вот, хорошо! – быстро произнес Исаак, принимая у него кувшин. – Большое спасибо.

Он отлил около пинты воды в чистую кастрюлю и поставил ее на плиту. Лия к тому времени уже сходила за мазью.

– Это слишком много, – резко сказала она, выхватывая банку с мазью из рук мужа. – Не останется для следующего раза. А в том, что будет следующий раз, можешь не сомневаться.

– Давай решать проблемы по мере их поступления. Господь не оставит нас, – возразил ей Каранский.

Женщина раздраженно фыркнула.

– Он уже не оставил тебя, наделив мозгами. Так используй их! Ситуация с каждым днем ухудшается, это очевидно. Католики и протестанты режут друг другу глотки, кругом бомбисты, один безумнее другого, а теперь еще разговоры о том, что собираются взорвать сахарный завод…

Самуил по-прежнему молча сидел между ними. Питт прислонился к кухонному шкафу.

– Никто не собирается взрывать сахарный завод, – поспешно произнес Исаак, бросив на жену укоряющий взгляд.

– А-а, ты тоже слышал об этом? – спросила она, подняв брови и округлив глаза.

– Зачем им это нужно? – Исаак старался говорить как можно более спокойным тоном.

– Разве им нужна причина? – В голосе миссис Каранской прозвучала ирония. Она театрально пожала плечами. – Они анархисты и поэтому ненавидят всех.

– Мы не имеем к этому никакого отношения, – заметил хозяин дома. – Нас это не касается.

– Если взорвут сахарный завод, это коснется всех, – возразила его супруга.

– Хватит, Лия.

Теперь в голосе Исаака послышались жесткие нотки. На сей раз это был приказ.

– Позаботься о Самуиле, – сказал он жене. – Я найду для него немного денег. И остальные помогут. А ты делай свое дело.

Лия смотрела на него несколько секунд, нахмурившись, явно настроенная на дальнейшие препирательства, но что-то в выражении его лица заставило ее подчиниться.

Тем временем закипела вода, и Питт снял кастрюлю с плиты.

Спустя час Томас пришел в комнату, где Исаак обычно работал над своими книгами, вручил ему несколько шиллингов в фонд помощи Самуилу и очень обрадовался, когда деньги были с благодарностью приняты. Это являлось знаком того, что его признали за своего.


* * * | Заговор в Уайтчепеле | * * *



Loading...