home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Никогда еще Питт не испытывал столь безысходного одиночества. Впервые за все время своей взрослой жизни он умышленно вышел за рамки закона. Разумеется, ему и прежде был знаком страх как физический, так и моральный, но не то раздвоение личности, которое он чувствовал сейчас. У него было ощущение, будто он чужой самому себе.

Питт проснулся от холода – сбившееся одеяло наполовину сползло с его тела. Комнату заполнил серый утренний свет. Снизу, из кухни, доносился приглушенный шум: Лия возилась по хозяйству. Она была явно напугана – Томас заметил это еще вчера по ее широко распахнутым глазам и напряжению в руках, которые были более неловкими, чем обычно. Нетрудно было представить, как она машинально выполняет утренние ритуалы с выражением тревоги на лице, прислушивается к шагам Исаака и, возможно, с опаской ждет появления Питта, поскольку ей придется притворяться. Нелегко делить собственный дом с посторонними людьми в неспокойные времена, хотя это и имело определенные преимущества. Приходилось скрывать разъедавший изнутри страх, и это способствовало обретению душевного спокойствия.

Итак, Сиссонса убили… затем инсценировали самоубийство, а Томас подменил улики – фактически, солгал, – чтобы его смерть снова выглядела как убийство. Он решил скрыть правду – то, что ему представлялось правдой, – чтобы предотвратить бунт, а может быть, и революцию. Было ли это абсурдом?

Полицейский чувствовал, что в воздухе витают отчаяние, злоба и страх. Достаточно было нескольких слов, сказанных нужным человеком в нужном месте в нужное время, чтобы вспыхнуло насилие. И когда Дисмор – а вслед за ним другие издатели – опубликует статью Линдона Римуса о герцоге Кларенсе и уайтчепелских убийствах, ярость захлестнет весь Лондон. Потребуется всего лишь полдюжины человек во властных структурах, обладающих желанием и волей, чтобы свергнуть правительство, а вместе с ним и монархию… и сколько крови будет пролито, какие последуют разрушения?

Однако, искажая правду, Питт предавал человека, в чьем доме он жил и за чьим столом собирался завтракать, точно так же, как вчерашним вечером ужинал. При мысли об этом его желудок пронзила боль, после чего он поднялся с постели и, осторожно ступая, прошел по домотканому половику к туалетному столику, на котором стоял кувшин с водой. Вылив половину его содержимого в таз, зачерпнул ладонями воду и сполоснул лицо.

К кому же обратиться за помощью? Связи с Корнуоллисом у Томаса не было, и он чувствовал свое полное бессилие. Наверное, даже Телман проникся бы к нему презрением за то, что он сделал. Несмотря ни на что, Сэмюэль был консервативным человеком, неуклонно следовавшим своим собственным правилам, и он прекрасно знал, что они собой представляют. Они исключали ложь, фальсификацию улик и введение в заблуждение служителей закона – каковы бы ни были мотивы всего этого.

Сколько раз Питт говорил себе: «Цель не оправдывает средства»? Он открыл Наррэуэю по крайней мере часть правды, и от этой мысли у него похолодело внутри от страха и возникло чувство неуверенности, напоминавшее дурноту. И как быть с Шарлоттой? Он так часто говорил с ней о честности…

Машинально затачивая бритву, он ощущал в теле легкую дрожь. Бритье с холодной водой вызывало у него раздражение кожи. Правда, полмира брилось с холодной водой. Может быть, его жена так сильно разочаруется в нем, что это убьет в ней любовь к нему, которую он видел в ее глазах всего несколько дней назад? Можно с пониманием относиться к душевной ранимости – возможно, даже в еще большей степени, чем к ее отсутствию, – но только не к малодушию или лживости. Если исчезает доверие, что остается? Жалость… верность обету, только потому, что он был дан… чувство долга? Что сделала бы сама Шарлотта, если б обнаружила мертвого Сиссонса и его письмо?

Питт взглянул на отражение своего лица в маленьком квадратике зеркала. Оно было почти таким же, как всегда, – чуть более усталым, с чуть более заметными морщинами. Но выражение его глаз и рта были прежними. Всегда ли он был способен на такое, или это просто мир вокруг него изменился? Однако во всех этих бесконечных размышлениях не было никакого проку. Нужно было действовать. В конце концов, он принял решение еще в кабинете Сиссонса и должен был сделать все возможное, чтобы предотвратить катастрофу.

Пока Томас скреб щеки, не обращая внимания на жжение, вызываемое прикосновениями лезвия бритвы, у него сложилось убеждение, что единственным человеком, которому можно довериться и который в состоянии помочь ему, является Веспасия. Полицейский верил в ее преданность, отвагу и – что было не менее важно – в ее негодование. Она испытывала такие же чувства, как и он, при мысли о том, что может произойти, если в Ист-Энде разразится мятеж и если этот мятеж распространится на весь Лондон. Даже если он останется в пределах Ист-Энда и кого-нибудь из членов еврейской общины повесят за преступление, которого он не совершал, потому что на страже закона стоят продажные люди, да еще и с предрассудками… В определенном смысле это было бы равносильно свержению правительства, только имело бы более серьезные последствия. Да, непосредственно это затронуло бы меньшее число людей, но, может быть, все остальные со временем сделались бы хуже? Если закон не делает различий между виновным и невиновным и судебные решения выносятся в зависимости от пожеланий власть имущих, то он не просто бесполезен, но вреден. Такой закон являет собой зло, рядящееся в одежды добра, и когда это становится очевидным для всех, он превращается в предмет ненависти. Выхолащивается реальное содержание закона, а в сознании людей разрушается само его понятие.

Побрился Томас весьма небрежно, но это не имело никакого значения. Умывшись остатками холодной воды, он оделся. Общаться за завтраком с Исааком и Лией у него не было ни малейшего желания, да и времени тоже. Если он и проявлял трусость, то в конечном счете это был небольшой грех. Коротко поздоровавшись с хозяевами, жилец без всяких объяснений вышел из дома и поспешно направился по Брик-лейн в сторону Уайтчепел-Хай-стрит и станции «Олдгейт». Нужно было срочно увидеться с Веспасией, независимо от времени суток.

Утренние газеты пестрели сообщениями об убийстве Сиссонса, которые сопровождались портретом предполагаемого убийцы, выполненным на основании показаний, вытянутых Харпером из рабочих ночной смены сахарного завода и одного бродяги, проходившего ночью по Брик-лейн и видевшего какого-то подозрительного человека. При наличии определенного, не самого богатого воображения в этом портрете можно было узнать Саула, Исаака или любого другого из дюжины знакомых Питту евреев. Хуже того, подпись под ним гласила, что, вероятно, убийство связано с деньгами, ссуженными под грабительские проценты, и отказом вернуть их. Томас был в ярости и чувствовал себя совершенно несчастным, однако он знал, что всякие споры в этом случае бесполезны. Страх нищеты заглушал доводы рассудка.

Когда он подошел к дому леди Камминг-Гульд, не было и девяти, и она еще не поднималась с постели. Открывшая дверь горничная пришла в изумление из-за того, что кто-то, тем более весьма неопрятно одетый Питт, осмелился прийти в столь ранний час.

– Мне нужно срочно переговорить с леди Веспасией, как только она сможет принять меня, – сказал этот странный гость охрипшим от волнения голосом, не утруждая себя своей обычной любезностью.

– Да, сэр, – ответила служанка после секундного колебания. – Если вы соблаговолите войти, я извещу леди о вашем визите.

– Спасибо, – кивнул Питт, радуясь, что он достаточно часто пользовался гостеприимством Веспасии, которая относилась к нему с большой симпатией, благодаря чему его хорошо знали в ее доме.

Его провели в позолоченную столовую, окна которой выходили в сад, где его оставила горничная, и он остановился посреди этой комнаты. Спустя пятнадцать минут появилась хозяйка дома – в длинном шелковом пеньюаре цвета слоновой кости, с поспешно уложенными волосами и тревогой на лице.

– Что-нибудь случилось, Томас? – спросила она без предисловий.

Ей не было нужды говорить о том, как он похудел и что его – в столь неурочный час и в таком состоянии, – по всей вероятности, привело сюда какое-то неотложное дело.

– Много чего случилось, – ответил гость, придвинув пожилой даме кресло и придержав его, пока она садилась. – И это гораздо отвратительнее и опаснее, чем я представлял себе раньше.

Леди Камминг-Гульд махнула рукой в сторону кресла, стоявшего по другую сторону элегантного восьмиугольного столика. Первоначально он был сервирован на одну персону, но горничная добавила второй комплект приборов, предугадав желание хозяйки.

– Так расскажите мне. – Веспасия окинула Томаса критичным взглядом. – Полагаю, вы в состоянии сделать это за завтраком? – задала она риторический вопрос. – Хотя, наверное, будет благоразумнее воздержаться от рассказа, пока в комнате присутствуют слуги.

– Благодарю вас, – сказал Питт.

Чувство отчаяния, мучившее его все утро, начинало постепенно отступать. Он вдруг осознал, какую глубокую нежность испытывает к этой замечательной женщине, так сильно отличавшейся от него по происхождению, традициям и образу жизни. Полицейский всматривался в изысканные черты ее лица, нежную кожу, глаза под тяжелыми веками и тонкие морщины и чувствовал, какую невосполнимую утрату он понесет, когда она покинет этот мир. Он не мог даже мысленно употребить слово «умрет».

– Томас… – вернула она его в суровую действительность.

– Вы читали о смерти Сиссонса, промышленника? – спросил Питт.

– Да. Судя по всему, он был убит, – ответила его собеседница. – Газетчики намекают, будто это дело рук еврейских ростовщиков, но я бы очень удивилась, если б это оказалось правдой. Думаю, это не так, и вы прекрасно понимаете, о чем идет речь.

– Да. – Времени для церемоний у бывшего суперинтенданта не было. – Это я нашел его. Его убийца инсценировал самоубийство. Было оставлено предсмертное письмо.

Питт вкратце пересказал содержание этого письма, а затем без слов протянул старой леди долговую расписку. Веспасия взглянула на нее, поднялась с кресла, подошла к письменному столу и достала из ящика какую-то бумагу, после чего сравнила записи на двух листах и улыбнулась.

– Сходство есть, – сказала она. – Но не идеальное. Вы хотите, чтобы я вернула ее вам?

– Думаю, будет лучше, если она останется у вас, – сказал Томас, испытав облегчение от того, что наконец избавился от этого клочка бумаги.

Он также рассказал леди Камминг-Гульд о письме Эдинетта и о выводах, сделанных им из его содержания. На лице у нее отразились печаль и гнев, но не удивление, и ее вера послужила полицейскому утешением.

Куда труднее дался ему рассказ о том, что он сделал, но избежать этого было никак нельзя. Принимать во внимание собственные чувства было бы сейчас просто непростительно.

– Я уничтожил оба письма и потом засунул обрывки вместе с пистолетом в чан с сахаром, – сказал он, запинаясь. – И это снова стало похоже на убийство.

Пожилая дама слегка кивнула.

– Понимаю.

Ее гость ожидал, что она удивится и, возможно, даже осудит его, но ничего подобного не дождался. Возможно, Веспасия умело скрывала свои чувства или же видела за свою жизнь столько двуличия и предательства, что ее уже ничто не могло удивить. А может быть, она и не ждала от Томаса ничего иного? Насколько хорошо он в действительности знал ее? Почему он был так уверен в том, что она почитала его за благородного человека и поэтому одобряла априори любые его поступки?

– Нет, не понимаете, – возразил полицейский, и в его голосе прозвучали гнев и боль. – От Уолли Эдвардса, моего напарника, ночного сторожа, я узнал, что у Сиссонса была повреждена правая рука. Он не смог бы сам нажать на спусковой крючок. Я сделал так, что убийство, замаскированное под самоубийство, стало снова выглядеть как убийство. – Питт тяжело вздохнул. – И мне кажется, я видел человека, сделавшего это, но не имею понятия, кто он. Прежде я никогда его не встречал.

Леди Камминг-Гульд молчала, ожидая продолжения.

– Это человек в возрасте, темноволосый, смуглый, с тонкими чертами лица, – стал рассказывать Томас. – На пальце кольцо-печатка с темным камнем. Если это и еврей, живущий в Спиталфилдсе, то мне он не знаком.

Веспасия долго сидела молча, и Питт начал опасаться, что она не слышит или не понимает его. Он пристально смотрел на пожилую женщину. Ее глаза выражали неизбывную грусть, а мысли явно были устремлены внутрь и сосредоточены на чем-то, недоступном его пониманию. Томас не знал, что ему делать. Стоило ли беспокоить ее? Может быть, он ожидал от нее слишком многого, приписывая ей сверхчеловеческие свойства, наделяя ее силой, которой она в реальности не обладала?

– Тетя Веспасия… – позвал было ее Питт, но тут же осознал, что слишком фамильярен. Она не была его теткой. Она была двоюродной теткой покойного мужа сестры его жены. Он взял на себя слишком много. – Я…

– Да, я слушаю вас, Томас, – негромко произнесла пожилая леди, и в ее голосе не было ни раздражения, ни обиды – одно только смущение. – Я просто размышляла, что это – спланированная акция или импровизация, и пришла к выводу, что первое вероятнее. Это было сделано, чтобы вызвать смятение в рядах королевской семьи или, хуже того, чтобы вызвать беспорядки и использовать их в определенных целях… – Веспасия нахмурилась. – Но это очень жестоко. Я…

Она слегка приподняла одно плечо, и Томас разглядел ее худобу под шелковой тканью пеньюара и снова ощутил ее хрупкость и вместе с тем силу.

– И это далеко не все, – спокойно произнес он.

– Разумеется, – согласилась его родственница. – Одно лишь это не имело бы смысла. Так невозможно добиться каких-либо кардинальных изменений.

Неожиданно полицейский почувствовал, что они снова союзники, и устыдился своих сомнений в душевном благородстве этой женщины. С трудом подбирая слова, он пересказал ей трагическую историю герцога Кларенса и Энни Крук, услышанную от Телмана.

Яркие утренние лучи подчеркивали красоту Веспасии, как и ее возраст, и следы пережитых ею за долгую жизнь страстей. По ее глазам и губам было видно, какого рода чувства она сейчас испытывала.

– Понятно, – сказала она, когда Питт закончил свой рассказ. – А где теперь этот самый Римус?

– Не знаю, – пожал плечами Томас. – Наверное, ищет окончательные доказательства. Если б они у него имелись, Дисмор уже опубликовал бы их в своей газете.

Веспасия покачала головой.

– Я думаю, он намеревался опубликовать их одновременно с сообщением о самоубийстве Сиссонса, а вы ему помешали. По всей вероятности, в нашем распоряжении имеется день, не больше.

– Для чего? – спросил полицейский, и в его голосе опять прозвучали нотки отчаяния. – Я не представляю, кому можно доверять. Любой может оказаться членом «Узкого круга».

Питт чувствовал, как над ним вновь сгущается тьма – беспросветная, непроглядная, давящая… Он хотел донести до сознания леди Камминг-Гульд масштабы грядущей катастрофы, но не знал, как это сделать, и только снова и снова повторял в отчаянии одни и те же слова, которые не могли передать всю серьезность сложившейся ситуации.

– Если в центре этого заговора находится «Узкий круг», – сказала Веспасия, обращаясь скорее к самой себе, чем к нему, – то его целью является свержение правительства и монархии и создание республики в той или иной форме.

– Да, – согласился ее собеседник. – Но знание этого не поможет нам найти их, не говоря уже о том, чтобы помешать им.

Веспасия покачала головой.

– Я не об этом, Томас. Если члены «Узкого круга» намереваются создать республику, то они наверняка не стали бы скрывать женитьбу герцога Кларенса и убивать ради этого пять несчастных женщин.

Она пристально, не мигая, смотрела на полицейского своими глазами серебристого оттенка.

– Два заговора… – прошептал он. – Тогда кто же еще? Не сама же… королевская семья?

– Господи, конечно же нет! – воскликнула пожилая леди. – Я не уверена на сто процентов, но, возможно, это масоны. Они обладают могуществом и волей, чтобы защищать корону и правительство.

Питт задумался на несколько секунд.

– Но разве они…

На лице Веспасии промелькнула улыбка.

– Эти люди не остановятся ни перед чем. Они верят в справедливость своего дела, принесли клятву верности ему и вряд ли осмелятся нарушить ее. Разумеется, вполне возможно, они не имеют к этому никакого отношения. Мы этого знать не можем. Но некто нарушил клятву или проявил непростительную беспечность, а кто-то другой оказался умнее, чем предполагал первый, поскольку члены «Узкого круга» в настоящее время обладают достаточным могуществом для того, чтобы сокрушить все на своем пути, и, похоже, волей для того, чтобы сделать это.

Она перевела дух и добавила:

– Вы нарушили их планы, Томас, но я сомневаюсь, что они признают поражение.

– Между тем я подверг опасности половину евреев, живущих в Спиталфилдсе, и почти наверняка обрек на виселицу одного из них – за преступление, которого он, возможно, и не совершал, – сокрушенно произнес Питт.

Ему очень не понравилось отвращение к самому себе, прозвучавшее в его голосе. Леди Камминг-Гульд бросила на него негодующий взгляд, в котором не было ни капли жалости, – но было бы гораздо хуже, если бы она в нем присутствовала. Томасу очень хотелось доказать, что это несправедливо.

– Можем ли мы каким-либо образом доказать правдивость истории Кларенса? – спросил он.

Питт не был уверен, что движется в верном направлении, но бездействие означало капитуляцию.

– Думаю, это уже не имеет значения, – ответила Веспасия, и ее взор смягчился. – Она может быть правдивой, и я сомневаюсь, что кто-то сможет опровергнуть ее, в чем будет чрезвычайно заинтересован «Узкий круг». Чтобы предотвратить волну возмущения в обществе, его членам придется принять меры, прежде чем об этом заговорят вслух. – На ее лице появилось подобие улыбки. – Как и вы, я не знаю, кому можно доверять. Бывают моменты, когда человек остается один, и, вероятно, сейчас как раз такой момент. Но есть люди, интересы которых, как мне кажется, я знаю достаточно хорошо, чтобы судить о том, что они предпримут, когда будут вынуждены что-то предпринять.

– Будьте осторожны! – вырвалось у Томаса.

Он вдруг испугался за пожилую леди, хотя и понимал, что не следовало произносить подобную дерзость. Но ему уже было все равно, а Веспасия оставила его предостережение без ответа.

– Вероятно, вам нужно каким-то образом помочь вашим еврейским друзьям, – сказала она. – Я думаю, не имеет особого смысла выяснять, кто убил несчастного Сиссонса. Мне кажется, он стал жертвой обмана – и в определенной степени добровольно. Конечно, он не предполагал, что все закончится смертью, и не имел понятия о могуществе заговорщиков, с которыми связался, и их страшных замыслах. Многие идеалисты считают, что цель оправдывает средства. Они начинают с благородных помыслов…

Веспасия не закончила свою мысль, и та улетучилась, унеся с собой призраки прошлого.

– Что вы собираетесь делать? – не отставал Питт, испытывая страх за нее и уже жалея, что пришел к ней.

– На мой взгляд, мы можем сделать только одно, – ответила леди, глядя мимо него в пространство. – Существуют две могущественные группировки. Нужно натравить их друг на друга и молить бога, чтобы они понесли больший ущерб, чем мы.

– Но… – запротестовал было полицейский.

Его родственница повернулась к нему, слегка приподняв брови.

– У вас есть другие предложения, Томас?

– Нет.

– Тогда возвращайтесь в Спиталфилдс и сделайте все возможное, чтобы невинные люди не пострадали в случае нашей неудачи. Об этом стоит позаботиться.

Питт послушно встал и поблагодарил Веспасию. Только оказавшись на улице, он понял, что так и не позавтракал. Слуги не решились прервать их беседу из-за такой мелочи, как еда.

Когда Томас ушел, Веспасия позвонила в колокольчик, и горничная принесла ей чай и тост. За завтраком пожилая дама лихорадочно продумывала все возможные варианты, и в основе каждого из них лежала одна мысль, которую она пока отказывалась рассматривать.

В первую очередь нужно было заняться решением неотложной проблемы. То, что Сиссонс в действительности не одалживал деньги принцу Уэльскому, едва ли имело значение, раз «Узкий круг» решил представить дело так, будто это имело место. Леди Камминг-Гульд была уверена, что эти таинственные люди приняли и другие меры, необходимые для создания этой видимости. Сахарные заводы закроются. В этом и заключалась цель убийства. Простые жители Спиталфилдса взбунтуются только в том случае, если лишатся работы.

Следовательно, она, Веспасия, должна предотвратить это – по крайней мере, на короткий период времени. В более долгосрочной перспективе могут найтись другие решения… может быть, даже великодушный жест со стороны принца. Для него это был бы шанс восстановить свою репутацию, хотя бы частично.

Пожилая леди поднялась наверх и надела широкое платье стального цвета с красивой вышивкой на вороте и рукавах. Подобрав подходящий по цвету зонтик, она распорядилась подать карету.

Веспасия приехала на Коннот-плейс в половине двенадцатого. Это было не то время, когда обычно наносятся визиты, но дело не терпело отлагательств, о чем леди Камминг-Гульд и сказала по телефону леди Черчилль.

Рэндольф Черчилль ждал ее в своем кабинете и, когда она вошла, встал из-за стола. В силу приверженности хорошим манерам суровое неудовольствие на его гладком лице в одно мгновение сменилось доброжелательностью, смешанной с плохо скрытым любопытством.

– Доброе утро, леди Веспасия. Для меня всегда большое удовольствие видеть вас, но, должен признаться, ваш сегодняшний звонок вызвал в моей душе некоторую тревогу. Пожалуйста…

Он хотел сказать «садитесь», но гостья уже села без всякого приглашения. Она не позволила бы никому, даже Рэндольфу Черчиллю, ставить ее в невыгодное положение.

– …И скажите, что я могу сделать для вас, – закончил он фразу, вновь садясь в свое кресло.

– Для любезностей нет времени, – сказала Веспасия, сразу перейдя к делу. – Вероятно, вам известно, что вчера был убит Джеймс Сиссонс, сахарозаводчик из Спиталфилдса.

Не дожидаясь ответа, она продолжила:

– Это убийство было представлено как самоубийство. Рядом с телом было оставлено предсмертное письмо. В нем Сиссонс обвинял в своем разорении принца Уэльского, которому он одолжил деньги и который потом отказался их вернуть. В результате все три его завода разорились бы и по меньшей мере полторы тысячи семей в Спиталфилдсе оказались бы на грани нищеты.

Она замолчала. У Черчилля посерело лицо.

– Я вижу, вы осознаете всю серьезность положения, – сухо заметила Камминг-Гульд. – Будет крайне неприятно, если эти заводы закроются. Наряду со всеми остальными несчастьями, которые мы, возможно, не сумеем предотвратить, это может привести к падению правительства и монархии.

– О… – попытался возразить ее собеседник.

– В силу моего возраста мне довелось стать свидетельницей французской революции, Рэндольф, – перебила его старая дама ледяным тоном. – Они тоже не верили, что такое возможно… даже когда по булыжникам мостовых застучали колеса тележек, на которых везли осужденных на казнь.

Черчилль слегка поник, как будто всю его энергию поглотил страх. У него перехватило дыхание, глаза его расширились, а холеные руки застыли на полированной поверхности стола. Он не мигая смотрел на гостью – впервые она видела его столь явно испуганным.

– К счастью, – продолжала она, – у нас есть друзья, и одному из них случилось обнаружить тело Сиссонса. Он весьма предусмотрительно забрал с собой пистолет и долговую расписку и уничтожил предсмертное письмо, в результате чего убийство снова стало выглядеть как убийство. Но это лишь временное решение проблемы. Нам нужно позаботиться о том, чтобы заводы продолжали работать и рабочие продолжали получать зарплату. – Веспасия спокойно смотрела Рэндольфу в глаза с легкой улыбкой на устах. – У вас наверняка имеются друзья, разделяющие ваши взгляды и готовые внести свой вклад в наше общее дело. Оно благородно и в полной мере отвечает нашим интересам, не говоря о его моральной стороне. И если все будет сделано таким образом, что об этом узнает общественность, я уверена, люди будут чрезвычайно признательны нам. Принц Уэльский, к примеру, может оказаться героем дня, а не злодеем. В этом есть определенная ирония, вам не кажется?

Черчилль сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он испытывал невероятное облегчение, что было видно по его словам, несмотря на все попытки скрыть это, а также – невольно – глубочайшее благоговение перед собеседницей. Несколько мгновений он делал вид, будто обдумывает ее предложение, но потом оставил эту затею, осознав ее абсурдность. Они оба знали, что он согласится. Должен согласиться.

– Прекрасное решение, леди Веспасия, – произнес Черчилль, стараясь говорить как можно более холодным тоном, но его голос прозвучал не вполне твердо. – Я позабочусь о том, чтобы это было сделано незамедлительно… до того, как будет понесен реальный ущерб. Это действительно удача, что у нас есть… столь высокопоставленный друг.

– К тому же весьма инициативный и подвергающий себя большому риску, – добавила леди Камминг-Гульд. – Есть люди, которые сильно осложнят ему жизнь, если узнают обо всем этом.

Рэндольф натянуто улыбнулся, вытянув губы в тонкую линию.

– Будем надеяться, что подобное не произойдет. А теперь я должен заняться этими сахарными заводами.

Веспасия поднялась с кресла.

– Да, конечно. Нельзя терять ни минуты.

Она не стала благодарить Черчилля за то, что он ее принял. Оба понимали, что это скорее в его интересах, чем в ее, и она не хотела лицемерить.

Ей не нравился этот человек. У нее имелось подозрение, близкое к уверенности, что он причастен к уайтчепелским убийствам, хотя какими-либо доказательствами пожилая леди не располагала. Она использовала его и не скрывала этого.

Черчилль проводил ее до открытой двери, и, выходя, она слегка наклонила голову.

– Всего хорошего, – сказала гостья на прощание с едва заметной улыбкой. – Желаю вам успеха.

– Всего хорошего, леди Веспасия, – отозвался хозяин дома.

Он был благодарен – но не ей, а обстоятельствам, возможности защитить их общие интересы.

Существовала еще одна проблема, гораздо более болезненная, но Веспасия пока была не готова заниматься ею.


Глава 11 | Заговор в Уайтчепеле | * * *



Loading...