home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


15

Последней премьерой в этом сезоне была драма Владислава Озерова «Фингал», целиком построенная из песен Оссиана, легендарного воина и барда кельтов, жившего еще в третьем веке от Рождества Христова. Владислав Александрович знал, как выжать слезу из публики. В актерской среде ходили слухи, что драматург сам обливался слезами, когда писал сию пьесу. Однако одно дело написать слезливую драму, а другое — сыграть ее так, чтобы заставить заплакать не только добрейшую графиню Салтыкову или состоящую в преклонном возрасте вдовицу Загряжскую, но и героя русско-турецкой войны полного генерала Тимофея Ивановича Тутолмина, исправляющего на Москве должность генерал-губернатора, архивных юношей и даже видавших виды искушенных театралов.

В трагедии было все: пение бардов, хоры, даже сражения. Старик Померанцев великолепно вел роль лелеящего злобное желание мести локлинского царя Старна, самого трагического лица в драме, потерявшего в сражении сына Тоскара, убитого володетелем Морвены Фингалом, и теряющего дочь Моину влюбленную в Фингала и любимую им. Доверчивого и благородного Фингала играл, конечно, Плавильщиков, а прелестную и чистую сердцем Моину — Настя. Уже после спектакля наплакавшиеся вволю знатоки, видевшие «Фингала» на петербургской сцене, утверждали, что Настенька в роли Моины была более трогательной, нежели уже покорившая Большой театр в столице Катерина Семенова.

— Вы заметили, как Настенька тонко передала свое отчаяние в последнем акте? — говорили они друг другу. — А любовь? Она буквально источала ее!

Впрочем, так провести свою роль Насте помогли два человека, сидевшие в зале: Дмитрий Нератов и некая миловидная барышня в платье-блуз из органди и шляпке из итальянской соломки с ниспадающими на поля страусиными перьями. Настя сразу почувствовала, что они вместе, и это придало ее игре те чувствования, о коих после говорили знатоки-театралы.

После спектакля она заперлась в своей гримерке, никому не открывая и не отзываясь. Долго смотрела на себя в зеркало, и спроси ее в этот момент, о чем она думает, верно, не нашлась бы, что и ответить. Мысли прыгали в голове, как кузнечики по летнему полю — поди, поймай.

«Видела его».

«Он был не один».

«Он смотрел на нее, так неужели…»

«Он уже не любит?»

«Что делать?»

«Кто та, что была с ним?»

«Невеста?»

«Просто знакомая?»

«Она красивая…»

«Он слишком доверчив…»

«Как быть?»

«Как же жить дальше, если…»

Новый стук в дверь отвлек ее от потока мыслей, которые она тщетно пыталась хоть как-то свести воедино. Настя опять не открыла и не отозвалась.

— Анастасия Павловна! Настя! — раздался голос из-за двери. — Это я, Каховская, откройте…

Не было еще таких дверей, которые не раскрылись бы перед Александрой Федоровной. Отворились, хотя и не сразу, и эти, и перед ее глазами предстала мрачная, как грозовая туча, Настя.

— Проходите, — отступила она на шаг, пропуская Каховскую.

Та, искоса поглядывая на нее, начала издалека.

— Ты ведь знаешь, Настенька, жизнь не является сплошным и нескончаемым праздником. Тот, кто вдохнул в нас жизнь, устроил так, чтобы радости в ней чередовались с бедами и горем, а иначе, если бы мы жили в радости с первого и до последнего дня, как бы мы поняли, что живем в радости? И оценили бы это? Как бы мы узнали, что к нам пришло счастье? Ведь не с чем бы было сравнивать. Кроме того, тем, кого любит, Господь ниспосылает испытания, и, если человек из них выходит с честью, он его награждает…

— Выходит, — чуть ли не со злобой перебила Каховскую Настя, — сначала боженька тебе по зубам съездит, до крови разбив, а затем платочком с вензельками одарит, дескать, возьми, чадо мое, утрись?

— Ты не смеешь так о Боге!

— Смею! — по обыкновению притопнула ножкой Настя. — Что хорошего я видела в своей жизни? Старика Гундорова, который самым мерзким образом лишил меня чести? Пьяные рожи господ, коих я должна была ублажать по приказанию своего барина? Насмешки и зависть подруг? Чем он меня таким одарил, что покрыло бы все мои мучения? За что я ему должна быть благодарна?

— За талант, — довольно жестко ответила Александра Федоровна. — Он тебя одарил талантом. Немногих, весьма немногих он одаривает своим божественным вдохновением. А талант — это не только праздник, но и муки. В жизни, как ты уже поняла, ничего не дается даром.

— Да, это я поняла очень хорошо, — криво усмехнулась Настя.

— К тому же, — Каховская вплотную подошла к ней, — не тебе сетовать на судьбу. Тебе, милая моя, просто несказанно повезло!

— Повезло?! — задохнулась Настя. — Вот уж спасибо за такое везение!

— Повезло, — спокойно повторила Александра Федоровна и положила руки на плечи Насте. — А потом, все проходят через сие горнило, в которое попала сейчас ты. И талантливые, и бесталанные.

— Так уж и все?

— Кроме лишенных разума или вытесанных из камня — все. Десять лет назад проходила это я, потом все трое моих братьев, до этого — мои отец и мать.

— И ничего нельзя с этим поделать? — спросила Настя с интонацией, чем-то насторожившей Александру Федоровну.

— Ничего, — ответила Каховская. — Это, ты только постарайся меня понять, так же естественно, как… небо голубое, а трава зеленая. Это так, и все тут.

— Ясно, — раздумчиво произнесла Настя. — Выходит, раз ничего нельзя изменить, следует уступить сложившимся обстоятельствам. Так? Покориться.

— В общем, да.

— А если я не хочу покоряться?

— Это ничего не изменит.

— Словом, всяк сверчок знай свой шесток… — глухо произнесла Настя.

— При чем здесь это? — удивленно вскинула брови Каховская.

— Ну, конечно же, ни при чем, — как можно мягче улыбнулась Настя и вдруг спросила: — Как зовут невесту Дмитрия Васильевича?

— Зинаида Колокольцева, — немного растерянно ответила Александра Федоровна.

— Они уже помолвлены?

— Да.

— Когда намечена свадьба?

— Осталось уже менее месяца, — медленно ответила Каховская, пытаясь понять, что творится в душе Насти. Но та казалась спокойной, смирившейся, и ни плакать, ни впадать в истерику, слава богу, не собиралась.

— Ну что ж, коли так, — притворно вздохнула Настя и посмотрела на старшую подругу. — Спасибо, что просветили. — Она снова вздохнула. — А то я уж и не знала, как мне жить дальше.

— А теперь?

— А теперь — знаю…

— Хотите, я подвезу вас? — спросила, неизвестно от чего встревожась, Александра Федоровна.

— О нет, спасибо, — ласково улыбнулась ей Настя. — Не стоит, тем более что… Прощайте, Александра Федоровна.

— Что тем более, Настя? — крикнула ей уже в спину Каховская.

— Да нет, ничего, — остановилась Настя и, обернувшись, улыбнулась: — Ничего…

Александра Федоровна, немного постояв, пошла за ней.

Когда Каховская вышла на театральное крыльцо, то увидела, что Настя садится в карету с гербом в виде белого оленя, пронзенного черной стрелой. Не кто иной, как известный всей Москве своими любовными похождениями господин Вронский, кивнув ей, как показалось, насмешливо, сел в карету следом, и экипаж тронулся.

Не ответив на кивок Вронского, Александра Федоровна спешно спустилась со ступеней и крикнула вслед отъезжающей карете:

— Стойте!

Но ее уже никто не слышал…


предыдущая глава | Выбираю любовь | cледующая глава



Loading...