home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Трудно подобрать слова к тому состоянию, что испытывала Настя, когда на сцену вышел барин и, предуведомляя действие пьесы, объявил своим гостям:

— Господа! Предлагаю вашему вниманию пьесу небезызвестного французского писателя Вольтера «Фанатизм, или Пророк Магомет». Итак, шейх Мекки Зопир узнает о намерении Магомета, его злейшего врага, покорить город. Семья Зопира была истреблена Магометом, поэтому шейх очень привязан к плененной им юной Пальмире, которую Магомет считает своей рабыней и требует ее вернуть, так как она выросла и воспитывалась в Медине, городе, уже обращенном в исламскую веру. В Медине Магомет — властелин и кумир. Пальмира ценит доброту и мягкость Зопира, но просит его выполнить волю Магомета, ее учителя, и вернуть ее в Медину. Шейх отвечает отказом, объясняя, что не желает потакать тирану, обманувшему доверие Пальмиры. В Мекку прибывает Омар, воевода Магомета, и предлагает шейху мир от имени пророка. Действие происходит около шестьсот тридцатого года от Рождества Христова.

Есипов сошел со сцены, и занавес открылся!

Ее выход был в первом действии, когда воевода Омар велит привести раба Магомета Сеида, возлюбленного Пальмиры, дабы оставить его у шейха в качестве заложника будущего мира между Меккой и Мединой. А вот наконец и слова шейха:

…Простой погонщик, плут, бродяга, муж неверный,

Ничтожнейший болтун, обманщик беспримерный.

Он в души ваши лжи пустил росток…

Тиранов мстительней еще не знал Восток!

Будто какая-то сила вытолкнула Настю на сцену, и она вылетела на нее из-за кулис, как чертик из заморской табакерки, когда нажимаешь на заветную кнопку.

— Нет, досточтимый шейх…

Она остановилась, увидев Сеида, и замерла.

— Сеид?

— Пальмира?

Эта сцена встречи возлюбленных после долгой разлуки всегда заставляла замирать зрителей. Однако сейчас меж ними прокатился легкий смешок.

— Petit demon[3], — с улыбкой произнес его превосходительство Борис Александрович.

И по рядам зрителей прошелестело:

— Petit demon… Действительно, очень похожа на бесенка, n'est се pas[4], господа?

Смуглая, черноволосая, с горящими черными глазами, да к тому же маленькая и тонкая, что еще более подчеркивалось черным платьем Пальмиры, пошитым на ладную фигуру Феклуши, а на ней болтающимся, как лохмотья на огородном пугале, она действительно напоминала бесенка. На мгновение действо на сцене замерло, и Насте показалось, что она слышит, как за кулисами скрипит зубами от злости барин. Она топнула ножкой и продолжала играть свою роль, а черные глаза ее источали такой свет, что при взгляде на них ее возлюбленному Сеиду определенно приходилось щуриться.

Скоро зрители перестали замечать ее несуразный наряд и забыли, где и зачем находятся. Теперь едва ли не каждый монолог Пальмиры сопровождался рукоплесканиями, а когда она своим молчанием подтолкнула Сеида к убийству Зопира, оказавшегося отцом Сеида, весь зал открыто возненавидел ее. Так страстно еще никто не играл Пальмиру, и ежели б кто мог сейчас видеть лицо Павла Петровича, ужасно переживающего за творимое на его сцене, то заметил бы на его лице довольную улыбку, а в глазах — гордость и восторг. А когда Пальмира в отчаянии бросилась на меч умирающего от яда Сеида, Есипов, опасливо оглядевшись, даже смахнул набежавшую слезу.

Впрочем, не один он прослезился после этой сцены. Когда по окончании спектакля в зале смолкли рукоплескания и Павел Петрович вышел к гостям, у многих из них в глазах стояли слезы. Губернатор Мансуров открыто вытирал повлажневшие глаза батистовым платочком, а вице-губернатор, старик Ивановский, тот просто плакал навзрыд, все время повторяя:

— Синявская, новая Синявская…

Это был несомненный успех. Есипова поздравляли с новым «первым талантом», опять сравнивали Аникееву со знаменитой актрисой Синявской, оставившей свет и семью ради сцены, говорили, что Лизавета Сахарова и Матрена Воробьева из Петровского театра не годятся Настеньке и в подметки и прочили ей самое счастливое будущее. Сам губернатор, пожав Есипову руку, произнес в чрезвычайном волнении:

— Она у вас не играет, она живет на сцене. Сие же первейший показатель несомненного сценического таланта. Это брильянт, положительно брильянт! Берегите ее, Павел Петрович.

Есипов выглядел довольным. За ужином только и разговоров было, что о «Магомете» Вольтера. Настя не прислуживала — сидела в центре стола рядом с губернатором настоящей именинницей. И один раз даже выпила за себя, тост за нее был провозглашен самим Мансуровым. В подарок за свою, как он выразился, великолепнейшую игру, она получила от него золотой перстенек с его руки, который, дабы не потерять, ибо он свободно болтался даже на большом ее пальце, она схоронила в потайном кармашке нижней юбки. Барином же был дарован ей новый сарафан и серебряный рубль, тоже нашедший свое место в потайном кармане.

— Теперь ты будешь первым талантом в труппе, — заявил он, передавая ей рубль. — Все первые и вторые роли надобно знать назубок. Уяснила?

— Уяснила, барин, — сделала благодарственный книксен Настя, безуспешно пытаясь скрыть сияющую улыбку.

— Хорошо, ступай.

Придя в девичью, она ощутила холодность товарок. Еще днем хохотавшие над ее нескладностью и беззлобно обзывавшие турчанкой, теперь они смотрели в ее сторону настороженно и даже с опаской: попасть в актерскую труппу, да еще с назначением первым талантом означало освобождение от иных работ на барина и явное повышение. Кроме того, чужой успех всегда отравляет жизнь ближнему, на который он сам со временем рассчитывал. Особенно злилась на Настю сестра сбежавшей Феклы Марфуша Поклепова. У нее был чистый и сильный голос, и она весьма достоверно и убедительно исполняла роль обедневшей дворянки Фетиньи в опере Аблесимова «Мельник-колдун, обманщик и сват». А уж лучшей Хавроньи, помещичьей жены из комедии Сумарокова «Рогоносец», было и не сыскать. Все зрители покатывались со смеху, когда она рассказывала о своем посещении петербургского театра, и рукоплескали ей не менее, чем сегодня Насте. И все же того огня, того самозабвения, что выказала в роли Пальмиры новая прима, у Марфуши не было…

— А, явилась, прима, — язвительно произнесла Марфуша, поглядывая на новый сарафан в руках Насти. — Что, уже и подарками тебя одарили?

— Одарили, — продолжая улыбаться, ответила в тон ей Настя.

— Покажь.

Настя залезла в потайной карман и достала губернаторский перстень.

— Вот! — повертела она им перед самым носом Марфуши.

— Чо, золотой? — спросил кто-то из девок.

— А то, — сверкнула глазами Настя, с улыбкой поглядывая на Марфушу.

— Небось больших денег стоит.

— Да уж немалых, — задиристо усмехнулась «прима».

— Дай глянуть, — протянула руку Марфуша, покусывая губу.

— На, — положила ей на ладонь перстень Настя.

— Золото-ой, — протянула Поклепова и с неприязнью посмотрела на нее. — Я такой подарок больше твоего заслуживаю, а стало быть, я перстенек этот себе забираю.

— Отдай, — в упор посмотрела на нее Настя.

— А вот и не отдам, — зло хохотнула ей в лицо Марфуша.

Дальше произошло то, чего совсем не ожидала Поклепова. В глазах у Насти засветился огонек, и она, взвизгнув, бросилась на соперницу и вцепилась в ее волосы. Это был уже не petit, а настоящий Demon. Повалив Марфушу на пол, она стала бить ее головой о доски пола, и ежели б девки не разняли их, то неизвестно, чем бы все кончилось. Когда их растащили по углам, Настя яростно прошипела:

— Отдай, не то барину скажу.

— На! — бросила Марфуша в нее перстень. — Подстилка господская.

— Чья бы корова мычала, а твоя — молчала, подняв перстень и определяя его на прежнее место, уже беззлобно произнесла Настя.

Этой ночью ей снился странный сон. Она на сцене и не может сказать вовремя свою реплику после того, как Сеид смертельно ранит Зопира, а потом, узнав, что Зопир — его отец, падает перед ним на колени и произносит:

— Верните мне мой меч! И я, себя кляня…

— Пусть не в Сеида он вонзится, а в меня! — следом должна была произнести она и одновременно перехватить руку Сеида. Однако она либо запаздывала с репликой, либо произносила свою фразу, еще не дав договорить Сеиду. Наконец она попала в такт, и тут появился барин с князем Гундоровым. Старик тотчас принялся раздеваться, а затем вытянул свои свекольные губы трубочкой и принялся ловить ими ее губы. Потом старик пропал, и вместо него появился прекрасный юноша в иноческом одеянии. Он не сводил с нее глаз и молчал.

— Что же вы молчите? — спросила она его.

— После, — не сразу ответил на ее вопрос юноша. — Я все скажу вам после.

— Отчего же не теперь? — настаивала она.

Но юноша не ответил и продолжал смотреть на нее ласково и немного задумчиво.

А потом наступило утро.


предыдущая глава | Выбираю любовь | cледующая глава



Loading...