home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


5

Есиновы — старинный дворянский род. Еще в первой половине пятнадцатого века его родоначальник Есип Васильевич, упоминался в родословных книгах как боярин. Трое его сыновей, Василий, Богдан и Димитрий были в Новгороде Великом посадниками — высшая выборная в те времена должность в Новгороде и Пскове.

После разгрома Новгорода Иваном Грозным и высылки из него наиболее значимых дворян стали Есиповы тульскими и рязанскими помещиками, а затем за дворянские службы верстаны были поместным окладом и в Казанской губернии.

Трое Есиповых подписались в избрании Михаила Романова на царство. Род был военный, и числились в нем тысяцкие, воеводы, стрелецкие головы, полковники и генерал-майоры.

Павел — младший сын майора Петра Есипова, записавшего своих отпрысков сразу по рождении в военную службу. Старшие, Михаил и Леонтий, оба дослужившись до чина секунд-майора, вышли лет тридцать назад в отставку и получили после кончины отца имения в Тетюшском и Свияжском уездах. Павел же был записан в лейб-гвардии Измайловский полк, имея ко времени выхода старших братьев в отставку чин гвардии сержанта. Бывая в увольнительных в столице, посещал Каменный театр и сам игрывал со старшим из братьев Желтухиных Петром в домашних любительских спектаклях. А самым лучшим его приятелем сделался бывший студент Московского университета, только-только начавший свою сценическую карьеру в театре князя Урусова, Петр Плавильщиков. Его-то, некогда сотоварища по любительским театральным подмосткам, ныне ведущего актера Петровского театра, ставшего к тому времени сценической звездой, и пригласил на гастроли в третий сезон своего театра Павел Петрович. Слава Плавильщикова как актера и драматурга гремела в обеих столицах, и авторитет его в актерской среде был непререкаем.

— А хороший у тебя театр, — сказал Плавильщиков, придя на второй день по приезде в Казань посмотреть на сцену, где ему придется играть, и окидывая взором зрительную залу с двумя ярусами лож, галереей, партером и двумя рядами кресел. — Большой. Публики много можно вместить. Верно, и сборы неплохие, а? — подмигнул старинному приятелю Петр Алексеевич.

— Сборы неплохие, — согласился Есипов. — Однако покуда тридцать тысяч рубликов верну, что на его строительство и обустройство положил, много воды утечет.


Оставим на время Петра Алексеевича и сделаем небольшое отступление касательно самого театра.

Ведь как, милостивые государи, рождаются в России публичные театры? В Петербурге, скажем, возник при Екатерине Великой Вольный российский театр, составленный его зачинателем Книппером из молодых людей Воспитательного дома для незаконнорожденных. Ну куда таковых девать? Ведь несмотря на то что некоторые из них являлись отпрысками дворян с весьма известными на Руси фамилиями, в том числе и от славного Рюрика проистекавшими, дорожка в службу им была заказана: хорошего классу им не добыть, чинов не стяжать да и денежек довольно не иметь. Ну не в крестьяне же им идти, в поте лица своего добывать хлеб насущный! Лынским, Батовым, Тинским да Доровым, коим отцы их дали усеченные фамилии, отняв несколько букв от своих (Волынский, Щербатов, Борятинский, Гундоров…), да и прочим бастардам от отцов с менее изящными фамилиями надобно же как-то жить! Вот и придумал острый умом Книппер пристроить таковых чад более-менее пристойно, не забывая, конечно, и о собственном благосостоянии. Театр скоро стал публичным, в нем играли и «Недоросля» Фонвизина, и «Мота, любовию исправленного» Лукина и даже «Беверлея» француза Сорена. А после специальным указом императрицы Екатерины Алексевны Вольный театр становится уже не вольным, а Императорским публичным.

Или, скажем, в Москве… Взял крещеный еврей английского происхождения Медокс да и составил из любителей театральной игры труппу — денежки зарабатывать. И ведь получилось! И стал театр публичным, то есть общедоступным, для всех.

Ну, это в столицах, скажете вы.

Хорошо, кинем взгляд в провинцию.

Ярославль. Не там ли великий основатель профессионального театра актер Федор Григорьевич Волков из любительской опять же труппы, куда входили знаменитые Дмитревский и Шумский, составил первый общедоступный театр?

А Воронеж, где публичный театр появился в начале девятнадцатого века?

А Пенза, где в это же время местных театралов радовали аж три публичных театра? В одном из них труппа статского советника и богатея Петра Абросимовича Горихвостова ублажала публику итальянскими операми.

В Казани же… Здесь публичный театр возник следующим образом.

Двадцать седьмого мая 1798 года, на четвертый день своей визитации вместе с цесаревичами в Казань, император Павел Петрович после обеда, что уже вошло в обыкновение, гулял вместе с великими князьями Александром и Константином в саду генерала Лецкого. Сад, когда-то начавшийся с липовой рощи, предваряющей массивы нескончаемого Арского леса, был частью усадьбы генерал-майора Лецкого, прежнего коменданта казанской крепости, отстоявшего ее 12 июля 1774 года от пугачевской вольницы. В его «дворце», — небольшом одноэтажном деревянном домике в пять окон, стоящем в самом конце одной из дворянских улиц Казани, и остановился, прибыв в город, император Павел.

Во время прогулок императора с цесаревичами по саду Лецкого для ублажения слуха высочайших особ играл оркестр и пели актрисы крепостной театральной труппы Есипова — а чьей же еще? Пели актрисы и в тот день, о котором идет речь, и особо отличались душевностью и артистизмом сестры Фекла и Марфа Поклеповы, их в городе звали не иначе как Феклуша и Марфуша. И то ли состояние духа у императора было в тот день превосходным, то ли актрисы пели особенно проникновенно, только император вдруг расчувствовался, подошел к ним и, поблагодарив за доставленное удовольствие, пожаловал им свою поясную брильянтовую пряжку.

Есипов, коему было положено быть при актрисах и оркестре и, вида, что государь пребывает в благостном настроении, подошел к нему и с поклоном произнес:

— Осмелюсь просить, ваше императорское величество, вашего высочайшего соизволения и милости разрешить открытие в Казани публичного театра. Многие губернские города уже имеют оные, и только Казань еще пребывает во мраке по причине отсутствия сего заведения, несущего обществу культуру и нравы исправляющего. Посему…

— А много вам потребуется казенных денег для устройства театра? — перебил отставного прапорщика император.

— Нисколько, — поспешил заверить государя Есипов. — И здание, и все обустройство театральное я с превеликим удовольствием возьму на себя. Так что для казны, ваше императорское величество, будет совершенно необременительно.

— Похвально, — благосклонно взглянул на собеседника Павел, — что в славном городе имеются такие патриоты искусства, да еще пекущиеся о государственной казне. Что ж, извольте получить на вашу просьбу мой ответ «да». Ходатайствуйте в Дирекцию императорских театров, и я без промедления дам вашему делу положительный ход.

Вот так выросло на площади, тотчас получившей название Театральная, огромное здание, пятидесяти сажен глубины и двадцати пяти сажен ширины, украшенное колоннами, к коим прибивались для сведения всеобщего театральные авертиссементы…


Итак, услышав о сумме из уст Павла Петровича Есипова, Плавильщиков вскинул брови:

— Сколько-сколько?

— Тридцать тысяч серебром, — повторил Есипов.

— Ну, брат!.. — восхищенно протянул Плавильщиков. — Это же целое состояние! Прости, но, верно, правду про тебя говорят, что ты ушиблен театром…

— Вот им же и лечусь, — не очень весело произнес Павел Петрович. — Ну что, пойдем знакомиться с труппой?

Петр Алексеевич пробыл в Казани больше трех недель. Играли его «Бобыля» и впервые — новую героическую пьесу «Ермак», где, конечно, сам он и исполнял главные мужские роли.

А как он был великолепен в «Титовом милосердии» Княжнина! Труппа с замиранием сердца внимала монологам Тита, не единожды прерывавшимся аплодисментами зала. Во все дни гастролей знаменитого актера театр был полон.

Аникеева исполняла главные женские роли. В «Росславе» они составили прекрасный дуэт: русский воевода и шведская княжна. Трактование Зафирой любви как высшего жизненного чувствования, что так поразило Каховскую в игре Насти, было едва ли не самым убедительным в спектакле, нежели роли Росслава-Плавильщикова. Но более всего маститого актера поразила Настя в роли Чванкиной, глупой провинциальной барыни в стихотворной комедии Княжнина «Хвастун». Поначалу Петр Алексеевич сомневался, что хрупкая молоденькая барышня сможет перевоплотиться в даму в летах, имеющую взрослую дочь. Однако уже после первых репетиций оставил свои сомнения. Настя сыграла Чванкину, мало сказать, замечательно. Уже первый выход ее сразу же убедил зрителей, что Чванкина глупа, упряма и кокетлива не по возрасту. Чванкиной было не менее сорока лет, что сказалось и на походке Насти, и на манере разговора. Даже ее фигура показалась зрителям, да и самому Плавильщикову более полной и рыхлой, и эта метаморфоза, несомненно, была ее актерской заслугой.

Плавильщиков первым поздравил ее с успехом. И когда один из поклонников Насти, даря букет, восхищенно произнес, что она вполне может блистать на московской и петербургский сценах, актер раздумчиво произнес:

— Я тоже в этом нимало не сомневаюсь.

— Ах, Петр Алексеевич, — вскинула на него глаза Настя. — Вы, верно, забыли, что я господская дворовая девица. Барин меня от себя не отпустит.

— Я поговорю с ним, — заверил ее Плавильщиков.

Однако разговор с Есиповым ни к чему не привел. Он не хотел отпускать Настю, и старые приятели едва не рассорились из-за нее.

А потом против Есипова составился комплот. В него вошли Плавильщиков, Каховская и губернский предводитель Вешняков. На одном из раутов у предводителя к комплоту присоединился губернатор Мансуров. Первенствовала в заговоре, конечно, Александра Федоровна.

— Так как Павел Петрович, — начала она неприятный для Есипова разговор сразу после ужина, — не надумали дать Насте вольную?

Она улыбнулась, и ее лицо с резкими чертами стало почти обворожительным.

— Не надумал, Александра Федоровна, — ответил ей Есипов, сотворив на своем лице некое подобие улыбки.

— Но ты должен, ты просто обязан это сделать! — присоединился к Каховской Плавильщиков, заерзав к креслах.

— Обязан? — вскинул брови Павел Петрович. — Я ничем и никому не обязан.

— Обязан, — продолжал настаивать мэтр сцены.

— Да почему я должен ее отпускать? — уже громко возражал Павел Петрович. — Она моя, моя дворовая девка!

— Она не просто дворовая девка, она актриса! — произнес Плавильщиков хорошо поставленным голосом, будто не сидел в креслах в гостиной предводителя, а будучи Ермаком из собственной пьесы, призывал к подвигу покорения Сибири свою немногочисленную дружину. — Не получив вольную, она не сможет играть на императорской сцене! — веско добавил он и оглядел присутствующих пылающим взором Росслава. — А она должна играть в императорских театрах!

— Отчего же должна? — язвительно спросил Есипов. — Я должен ее отпустить, она должна играть в императорских театрах… Не много ли у вас должников?

— Но талант, — вступил в разговор предводитель, — мне кажется, такой дар, что не может принадлежать одному человеку. Он должен приносить пользу всему обществу и существовать во благо общества…

— Я бы даже сказал, во благо всего государства, — веско заметил его превосходительство и строго посмотрел на Есипова. — Талант есть достояние всего государства, в коем сей талант родился и произрос. И негоже, — губернатор со значением посмотрел на Павла Петровича и поднял вверх скрюченный подагрой указующий перст, я бы даже сказал, противузаконно удерживать подле себя то, что принадлежит всем.

— Но…

— Посему считаю, было бы совершенно справедливым и достойным поступком российского дворянина и гражданина своей державы, — перебил Есипова Мансуров, — совершить акт дарования свободы Анастасии Аникеевой, не как девице в крепостном состоянии находящейся, но как обладательнице редкостного артистического таланта, должного послужить на пользу и во благо всей Российской империи.

Он опустил палец и оглядел присутствующих, ожидая согласия с ним. Все, конечно, безоговорочно поддержали губернатора. Кроме Павла Петровича. Правда, после долгого молчания, в течение коего Мансуров и весь остальной комплот не сводили с него глаз, мнение Есипова изменилось. Вначале он нерешительно мотнул головой, еще через минуту неопределенно хмыкнул и дернул плечом, а затем уже произнес:

— Хорошо, господа, вы меня убедили.

Он поочередно оглядел всех заговорщиков и остановил взор на Александре Федоровне:

— Поздравляю, сударыня, — усмехнувшись, сказал он. — Вы победили.

— Ну а когда было иначе? — улыбнулась ему в ответ Каховская и примирительно добавила: — А я поздравляю вас с принятием благородного решения. Впрочем, я в этом и не сомневалась. Вы ведь и сами прекрасно понимаете, что истинный талант должен блистать для всех.

— Спасибо, друг, — произнес Плавильщиков, кажется, с искренней слезой в голосе. Впрочем, это вполне могло быть актерской уловкой. Но то, что мэтр сцены был растроган, не вызывало никакого сомнения.

— Это весьма, весьма благородно, — сказал предводитель. — Талант действительно должен светить всем.

— Патриот, — твердо заявил Мансуров и расправил брови. — Вы настоящий патриот. К несчастью, таковых в нашей державе становится все меньше. И я очень рад, что в вашем лице имею честь видеть настоящего гражданина своей страны. Весьма, весьма рад, — добавил губернатор и крепко пожал руку Есипову.

Помещик-патриот выправил через Гражданскую палату отпускную Насте, и та стала человеком вольным, имеющим право распоряжаться собственной судьбой. Деньжата у Насти водились, и, приехав вместе с Плавильщиковым в Москву, она сняла небольшой домик недалеко от Иоанно-Предтеченской церкви в Староконюшенном переулке, небольшой, но опрятный и чистенький, как и положено домам дворянского предместья Москвы. Петр Алексеевич начал хлопотать о дебюте Насти, что, впрочем, не понравилось ни московским артистам, ни директорам казенных театров. Кроме того, любимица московской публики Матрена Воробьева, опасаясь конкуренции со стороны Насти, распространила слух, что Плавильщиков хочет ее скабалировать и что Аникеева — весьма посредственная актриса, что, конечно, отразилось на мнении о ней московской публики.

Комедийный дебют прошел неудачно. В пьесе «Ошибки, или Утро вечера мудренее» Настя не лучшим образом сыграла петербургскую светскую львицу, не добившись убедительности в этом образе и не растопив льда холодно настроенной к ней публики. Среди актеров прошел слух, что театральная контора готова отказать Аникеевой в московской сцене. Все должен был решить ее трагедийный дебют, для которого, не без злого умысла, была предложена уже поднадоевшая москвичам трагедия Княжнина «Софонисба».


предыдущая глава | Выбираю любовь | cледующая глава



Loading...