home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Чёрствость

Семьдесят неизвестных

Шофёр всю дорогу непробиваемо молчал. Лишь один раз, в самом начале пути, когда Нина спросила его о чём-то, сказал, не глядя на неё и хмурясь:

— Однако ты, девка, мотай туда, к своим подружкам, если потрепаться охота.

Туда — значило в крытый кузов, откуда сквозь натужное гудение мотора доносились песни, а когда машина подскакивала на ухабе — дружный визг.

Шофёр принял её за одну из старшеклассниц. Нина невольно улыбнулась, вспомнив, как неделю назад, когда она только приехала в школу, вихрастый парень из десятого класса небольно, по-дружески стукнул её по плечу и спросил: «Ты откуда, новенькая?» Двадцать два года ей, двадцать два, и институт за плечами, а выглядит до сих пор как девчонка.

Стало совсем темно. Жиденький свет единственной фары едва освещал раскисшую апрельскую колею с бесчисленными озёрцами на ней, маленькими и большими. Машина, жалобно подвывая, тяжело переваливалась с боку на бок. Шофёр всё чаще останавливался, проходил вперёд, словно протаптывая грузовичку путь своими обросшими пудовыми комьями грязи сапожищами.

Нина отодвинула край кожаной рукавицы и посмотрела на руку. Стрелки уютно светились в темноте. Уже целых три часа по этим лужам и ухабам. А говорили, до Гусиной Ляги всего двадцать пять с гаком. Пожалуй, сибирский гак не уступит украинскому.

Сибирь. Она в Сибири… Нина втайне гордилась собой. Да, в эту затерянную на краю света районную школу её назначили после окончания института. Но потом она заболела, пролежала с ногой всю осень и зиму. А весной, когда она наконец поднялась, вполне можно было остаться в Ленинграде — стоило только захотеть. Но она сама, сама добровольно решила поехать сюда, в глухомань. Кому-то же надо. И почему этим «кем-то» должен быть другой, а не она?

Конечно, Нина не ожидала, что её встретят здесь с оркестром. Но всё-таки было немного обидно, когда директор школы в пропахшей свежей масляной краской комнате, равнодушно моргнув набрякшими веками, сунул в ящик стола её документы, и пресно заговорил о будущей нагрузке, зарплате, о том, что дома готовить куда выгоднее, чем ходить в столовую… У неё сразу отпала охота делиться с этим сухарём своими планами преподавания музыки в школе — учась на факультете истории, она одновременно посещала Консерваторию.

И школьницы, с которыми она вызвалась ехать на производственную практику, её тоже разочаровали. Какие-то все серенькие, скучные, в одинаковых стёганках, лыжных брюках и тёмных старушечьих платках…

Девочки всё ещё пели — даже такая жуткая дорога не смогла их вымотать. Надо было сесть в кузов — всё повеселее, чем здесь, с этим бирюком. Она и хотела вместе с девочками, но та, чёрненькая, с бойкими глазами — кажется, её Асей звать, да-да, Ася, — та чёрненькая взяла и поставила её сумку к шофёру, словно само собой разумелось, что учительница должна ехать в кабине.

Машину сильно тряхнуло на очередном ухабе. Нина подскочила на мягком пружинном сиденье, больно стукнулась головой. Шофёр мельком посмотрел на неё. Во взгляде промелькнуло насмешливое сочувствие. Пожалуй, заговори с ним сейчас, он бы ответил. Но она промолчала.

Жидкой грязью занесло всю фару. Пока шофёр, чавкая сапогами, возил по ней тряпкой, Нина вспомнила с досадой, что не взяла с собой фонарик, чудесный никелированный карманный фонарик с ярким столбиком света, купленный специально для того, чтобы выручать её в этой самой Гусиной Ляге. Она укладывалась, когда почтальон принёс извещение на сто рублей из Ленинграда — первая ласточка материнской заботы. Пришлось бежать на почту получать эти пока ещё совсем не нужные деньги, а про фонарик она забыла. Так и остался на столе в её комнате вместе с двумя комплектами круглых, толстеньких, как маленькие бочонки, батареек…

— Гусиная Ляга, — громко объявил шофёр, и Нина вздрогнула от неожиданности.

Сколько она ни всматривалась, ничего не видела ни впереди, ни с боков.

— Где?

Но шофёр снова погрузился в молчание.

Через минуту машина остановилась. Сейчас шофёр вылезет, пойдёт на разведку — как там, впереди?

Но он сидел не шевелясь, с закрытыми глазами.

— Что случилось? — встревожилась Нина.

Он не ответил.

— Товарищ водитель! — Она схватила его за плечо. — Эй, товарищ, товарищ!

В ответ он вдруг всхрапнул и стал валиться на бок в её сторону. Она, по-настоящему испугавшись, принялась трясти его обеими руками, без всякого, впрочем, результата. И, только когда отворилась с лязгом дверца кабины и она скорее угадала, чем увидела в темноте оживлённые лица девочек, до неё наконец дошло: шофёр спит, просто-напросто спит. Он доставил их в Гусиную Лягу и, умученный за целый день, а скорее всего, и не за один день, со спокойной совестью уснул.

…Директор школы говорил ей перед отъездом:

— Колхоз предупреждён, помещение выделено, кровати приготовлены, ужин сварен. Приедете вечером, поедите и ляжете спать. Ну, если только какие-нибудь мелочи.

Мелочи…

В Гусиной Ляге никто ничего не знал о предстоящем приезде школьников. Ни помещений, ни кроватей, ни, разумеется, ужина. Нина стояла посреди грязной деревенской улицы, окружённая девочками, не зная, что делать, что предпринять.

— Безобразие! Какое безобразие! — повторяла она.

Но всё обошлось. Девочки были здесь на производственной практике в прошлом году, жили тогда в старом помещении школы. Оно оказалось неподалёку. Перетащили туда сумки, чемоданы. Оля Кондина, спокойная, рассудительная девушка с постоянной доброжелательной улыбкой на лице, ушла в темноту и вскоре вернулась с бригадиром — он жил по соседству.

— Не знали, ничего не знали. — Бригадир беспрестанно зевал: Оля подняла его прямо с постели. — Что приедете — говорил председатель, само собой. Что сегодня приедете — ничего не говорил.

— Как же теперь быть? — растерянно спрашивала Нина.

— Где у вас матрацы? Матрацы где? — допытывалась Оля. — На которых мы в прошлом году спали?

Бригадир громко чихнул и покачал головой, стряхивая остатки сна.

— Да где им быть? В новой школе, в кладовке, само собой.

— Девчонки! За мной!..

Девочки исчезли, за ними и бригадир. Нина присела на чей-то чемодан, зябко ёжась, — отсыревшее, давно не топленное помещение после душной кабины казалось особенно холодным.

Через час старая школа приобрела жилой вид. Из одного класса выволокли верстаки — здесь теперь помещалась школьная столярная мастерская, — вдоль двух стен уложили матрацы. В печке уютно гудело пламя, красные блики бестолково метались по полу.

Бригадир, после того как окончательно проснулся, быстро организовал ужин, примитивный, но обильный. Узнав, кто «старшой», и заметно удивившись, что им оказалась не Оля, таинственно поманил Нину пальцем на улицу.

— Как насчёт того? — шепнул он, заговорщицки подмигивая.

— Вы что! — отшатнулась Нина.

— По стаканчику оно бы не вредно с дороги. Пивко ведь, не белое, само собой.

— Всё равно. Они ученицы.

Бригадир, недоумевая, ушёл, пожелав спокойной ночи. Нина постояла, улыбаясь, в тёмном коридоре. Забавный разговор.

Рассказать им? А будет ли правильно? Неизбежная в этом случае фамильярность вряд ли уместна для педагога, особенно в первый же день знакомства. Ещё подумают — заискивает.

Нет, не стоит!

Она вернулась к девочкам…

Ели сало с хлебом, заедали кислой капустой. Вместо чая была холодная как лёд колодезная вода — не нашли, в чём вскипятить.

— Теперь спать! — Нина посмотрела на ряды матрацев. — Где моё место, девочки?

— Рядом, в соседней комнате, — сказала Оля.

— Почему не здесь, не с вами?

— Не знаю… Мы думали… В прошлом году Вера Ардальоновна сама туда попросилась.

Сказать, чтобы переставили?.. Они устали.

— Вам же лучше будет — у них там учительская прежде была, — с чуть заметной ехидцей стала уговаривать остроглазая Ася. — И кроватку мы для вас тоже подходящую раздобыли.

— Шик-модерн! — рассмеялись девочки.

Подумают ещё, новая учительница из капризных… Ладно, пусть так!

Пошли все вместе смотреть «шик-модерн». Действительно, такой кровати Нине никогда ещё не приходилось видеть. По длине на ней свободно могли уместиться двое. Но зато она была узкой, как половица.

— Прокрустово ложе! — покачала головой Нина.

Оля спросила:

— А почему так говорят, Нина Павловна?

— Это из древнегреческих мифов.

Нина обрадовалась: вопрос давал наконец возможность проявить своё превосходство хоть с какой-нибудь стороны. До сих пор у неё такой возможности не было; наоборот, беспомощная и как-то растерявшаяся в незнакомой обстановке, она целиком зависела от девочек.

— «Прокруст» — по-гречески означает «растягивающий». Был такой разбойник Полипемон. Он укладывал свои жертвы на кровать. Вроде этой. Кому она была мала — того укорачивал. Кому велика — растягивал.

— Ну, от вас бы одна ниточка осталась! — Рослая Ася оглядела её с головы до ног.

Это было чуть-чуть дерзко по отношению к преподавателю, и Нина посмотрела на Асю строго; впрочем, та вряд ли заметила в темноте.

Лёжа на своей неудобной постели и ворочаясь беспокойно с боку на бок, Нина пришла к выводу, что всё-таки не следовало уходить от девочек в другую комнату, так же как и садиться в шофёрскую кабину. Ведь она могла и не ехать с группой на практику, сама предложила директору, и то только для того, чтобы ближе познакомиться со старшеклассницами, сдружиться с ними. А много ли так узнаешь?

Через тонкую стенку явственно доносились голоса. Там не спали, переговаривались. Мечтают девочки, делятся сокровенным.

Нина прислушалась. Шёл спор о заработках доярок.

Сразу стало досадно. Она повернулась на другой бок, подложила кисти рук под голову.

А всё-таки странно. Очень странно! Ленинград — и какая-то Гусиная Ляга, даже без электричества. И она, уже не Нина, а Нина Павловна, на этой разбойничьей кровати…

Странно… Просто не верится!


Утром пошли на ферму. Девочки наперебой рассказывали про достопримечательности деревни.

— Вон в поле, за комбайном, колок… ну, рощица… Видите? Прошлой зимой там тракторист замёрз.

— Как — замёрз? — ужаснулась Нина.

— Обыкновенно! Заблудился в буран и замёрз… А вот тёти Маруси дом, со скворечником. Мы у неё кормиться будем.

— Не в столовой разве?

— Какая здесь столовая!

Фермы стояли на самой окраине, с наполовину ободранными соломенными крышами. Дальше шла степь — чёрная, пустая, пугающая. Коровы, тощие, с выпирающими боками, тщетно пытались достать губами малюсенькие зелёные стрелки, затерявшиеся среди густой путаницы прилизанных талыми ручьями прошлогодних стеблей.

— Худущие! — вырвалось у Нины.

— Зима трудная, — сказала Оля. — Прошлым летом неурожай, кормов не было. Видите, крышу чуть не всю съели.

На ферме девочек встретили как старых знакомых. Видно, в прошлом году они оставили по себе хорошую память. И тётя Клаша, старшая, и молодые доярки в белых халатах поверх стёганок — все кинулись к ним, обнимали, тормошили.

— Ну, теперь мы в отпуск! Насилу дождались!

Пришёл зоотехник, или «зоотэхник», как он себя называл, сухонький старичок в очках, похожий больше на часового мастера, чем на колхозного животновода. Он собрал девочек в красном уголке, маленьком, неприглядном помещении, всё убранство которого составляло несколько табуреток, самодельный стол да яркий плакат на стене: «Помните: спички в руках ребёнка — большая опасность!»

— Начнём теоретический курс… — сказал он надтреснутым голосом, потирая руки.

Нина с тоской подумала, что сейчас пойдут научные объяснения о том, что такое корова и чем она отличается от свиньи. Она хотела сказать, что теорию девочки уже проходили зимой, в школе, а сюда приехали только на практику, но замешкалась, не успела.

— Самое главное в нашей работе: мыть… Что? — неожиданно строго спросил старичок, подняв вверх указательный палец.

— Ру-ки! — хором весело и привычно отчеканили девочки.

— Правильно! — Маленькие глазки старичка удовлетворённо поблёскивали. — А ещё мыть… Что? — снова выпалил он.

— Вы-мя! — проскандировал хор.

— А ещё главное: выдаивать молоко до последней… Что?

— Кап-ли!

— Потому что в последних каплях самая высокая… Что?

— Жир-ность!

— Очень хорошо! — Старичок опять потёр руки. — Теоретический курс вы усвоили… — он сделал паузу, — удовлетворительно.

— О-о! Василий Никифорович, почему? — Девочки окружили его кольцом.

— Недостаточно громко отвечаете. Ну-ка, ещё раз… Ру…

— …ки! — раздался пронзительный визг.

Нина смотрела на оживлённые лица девочек, на смеющегося старичка и завидовала. Любят его! Не очень, видно, грамотный, но он знал что-то такое, чему её не научили в институте.

…К работе приступили в тот же вечер. Нина ходила по коровнику и с удивлением наблюдала, как ловко управляются девочки. Тоненькие струйки молока звонко дзинькали о дно подойника. Коровы стояли смирно и без всякого аппетита, механически жевали толстые стебли камыша.

— Ох, бедные! — вздыхала тётя Клаша, поглаживая коров по унылым мордам. — Потерпите, потерпите, совсем уж теперь недолго осталось. Весна!

Молока было мало — что коровы могли дать с сухого камыша и соломы? Девочки принялись за уборку помещений. Нина чувствовала себя посторонней и ненужной. Люди заняты своим делом, совсем взрослые, сознательные люди. Никого не надо подгонять, понукать. Зачем она поехала с ними? Назначили бы старшей Олю, она вполне бы управилась.

На обратном пути Ася вдруг спросила:

— Нина Павловна, а платить нам будут? Или опять как в прошлом году?

— А как было в прошлом году?

— Да так, дармовая рабочая сила.

— Ну, не совсем, — вмешалась Оля. — Нас ведь кормили.

— Всё равно мы намного больше заработали. Всех доярок в отпуск пустили. Одни мы с тётей Клашей.

— И управились, — поддержали Асю другие девочки.

— Ещё как управились! Благодарность объявили.

— Благодарность объявили, а денег не дали.

— Мальчишки, так те за практику по двадцать рублей привезли.

— Больше! Вон Лешка — тридцать два!

— Ну, пусть даже по двадцать.

— А мы, выходит, всё прожрали, — грубовато заключила Ася. — Что мы — в три горла?

— Ладно, девочки, хватит! — немного резко остановила их Нина и, чуть помедлив, добавила мягче: — Завтра пойду с бригадиром в правление и сама всё узнаю.

Как ни хотела она избежать мелочных денежных дел, а приходилось всё-таки впутываться, и это слегка раздражало. Но, с другой стороны, Нина была рада. Вот и ей нашлась хоть какая-то работа.


Бригадир как уехал утром, ещё засветло, на поля, так весь день дома больше не появлялся. Нина зря прождала его до вечера, а потом решила сама идти в правление колхоза — ей сказали, что председатель в ближайшие дни куда-то должен уехать, не то в район, не то в край.

Село было на удивление разбросанным: десяток разномастных изб — тут, другой десяток — там, третий — ещё дальше. Видимо, строились без всякого плана: где кто хотел, там и ставил жильё. Лишь в дальнем конце, на пригорке, стояли два ряда одинаковых новеньких домиков, аккуратных, симпатичных, под красной черепичной крышей. На одном из них полоскался на ветру яркий флаг. Здесь помещалась колхозная контора.

На некрашеной двери с табличкой «Председатель» повисли прозрачные жёлтые капли смолы. В комнате слышались сердитые голоса. Нина, вдруг оробев, несмело постучала.

— Кто там ещё? — По недоуменным ноткам в голосе стало понятно, что стучать здесь не очень принято. — Входи, ну, входи, чего скрестись!

Она вошла.

— Здравствуйте.

Председатель сидел, весь обложенный грузными конторскими книгами в чёрных переплётах. Кроме него, в комнате никого не было. «А разговаривал с кем?» — удивилась Нина.

Он тяжело, как бы нехотя, оторвался от стула, протянул ей широкую, как лопата, плотную руку.

— Учительница? Садитесь. Как устроились?

— Спасибо, — сдержанно ответила она.

— Ага!

Председатель откинулся на спинку стула, покрутил ручку телефона, попросил девушку на станции разыскать и послать к нему какого-то Спицына. А сам не спускал с Нины внимательного взгляда светлых, с небольшой косиной глаз. «Изучает, — подумала Нина. — Для того и звонить стал. Хитрит!»

Но лицо у него было простое, бесхитростное, загорелое до черноты. Лишь лоб, высокий, с большими залысинами, совершенно белый.

Нина легко представила себе председателя в поле. Кряжистый, приземистый, кепка с большим козырьком надвинута на глаза, чтобы солнце не слепило. Человек от земли.

— Значит, устроились. — Он кончил говорить по телефону. — С питанием как?

— Спасибо.

— Ага! Тогда, значит, всё в порядке?

Вот теперь она поняла совершенно отчётливо: он знает! Знает, зачем она пришла.

— Я хотела бы выяснить насчёт… насчёт оплаты, — выпалила она, преодолевая смущение, которое всегда испытывала, когда приходилось вести речь о деньгах. — Старшеклассникам положено оплачивать труд.

— Я серьёзно. — Она уловила попытку свести всё к шутке и с ходу отвергла его тон.

— Серьёзно! Ага! — В его глазах всё ещё теплилось веселье. — Кормлю их, пою, учу на своих коровёнках — и ещё гроши?.. Бухгалтер! — крикнул он. — Сколько школьникам на питание отпускаем?

— Семьдесят шесть копеек на душу в сутки. И на учительницу столько же, — тотчас же, словно там только и ждали вопроса, послышалось из-за дощатой, не достававшей до потолка перегородки.

— Ага! Семь рублей шестьдесят копеек, если по-старому. Что положено, отдаём, и даже сверх того… Всё! — Неожиданно он встал и протянул руку. — Как в газетах пишут, переговоры прошли в дружественной, сердечной обстановке. — Посмотрел на её ноги критическим взглядом, добавил, перейдя на «ты»: — Давай, учительница, я тебя на своей персональной подброшу — ишь как вывозилась. Непривычная ты, я гляжу, топать по нашим проспектам.

В тряском «газике» оба молчали. Он, довольный, мычал какой-то несложный мотивчик. Она покусывала губы. Пришла, называется, требовать положенной оплаты. Он и говорить не стал. «Семь рублей шестьдесят копеек по-старому»! А они ведь работают за взрослых. Сколько доярок ушли в отпуск!.. Провёл, как маленькую, и теперь, наверное, смеётся над ней.

Нина злилась. На него, на себя. На девочек, по вине которых попала в глупое положение.

Возле школы, прислонённый к стене, стоял облепленный грязью мотоцикл. Нина обрадовалась. Наверное, завуч по производственному обучению, «железный завуч», как называют его ребята. Может быть, он поговорит с председателем?

Но в комнате были одни девочки. Подвинув матрацы к горевшей печке, они отдыхали после вечерней дойки.

— Ну как? — повскакали все с мест.

— Ничего не получается, — нахмурилась Нина. — У них очень большие расходы… Ваше питание…

— «Питание»! — фыркнула Ася. — Картошка одна!

— Перестань, питание неплохое, — возразила Оля. — Но разве мы зарабатываем только на питание?

— Председатель — жмот! — крикнула Ася. — Жмот, жмот! Спросите у кого хотите. Четвёртый год обещает электричество на ферму провести. Так и сидят с «летучей мышью». А красный уголок у них видели? Это же позор!.. Нет, пусть платит — и всё! Он жмот, а вы ему верите.

— Ася, перестань. — Более спокойная и сдержанная Оля оттеснила подругу. — Нина Павловна, нам ведь совсем немного. Хотя бы по пяти рублей на брата. На сестру, — поправилась она с улыбкой. — Нам так нужно.

— Нет, ничего, наверное, не получится.

Упорство девочек раздражало её всё больше. Далась им эта несчастная пятёрка! Что за мелочность!

— Вы попробуйте ещё раз, — не отставала Оля, глядя на учительницу с надеждой. — Нам правда очень нужно.

— Не знаю, не знаю… — И, чтобы уйти от неприятной для неё темы, спросила торопливо, заметив отсутствие одной из учениц: — А Загоруйко где?

Девочки переглянулись.

— Что молчите?

— Можно сказать, — не то спрашивая, не то утверждая, произнесла Оля, обращаясь к подругам. — Любовь…

Нина не поняла:

— Какая любовь?

— Настоящая, — с заметным оттенком зависти пояснила Оля. — С детства… Они вместе росли, понимаете? Он, когда школу кончил, должен был в политехнический идти, на машиностроительный, — очень способный, у него рекомендации учёных. А остался здесь. Из-за неё. Трактористом в совхозе.

— Тракторист-утопист, — вставила Ася, и все рассмеялись. — Правда! Прошлой весной трактор на Быстрянке утопил. Торопился домой, наверное, её быстрее увидеть хотел, а лёд уже тонкий — не выдержал. Целую ночь возился, пока вытащил, и слёг на полмесяца. А теперь голос, как у пропойцы.

Нина вспомнила про мотоцикл у двери. Вот откуда он взялся!

— Где они?

— Ходят… Только вы… — Оля замялась. — Вы, пожалуйста, никому не говорите, ладно? Её родители против. Узнают — шум ещё поднимется.

Нина встревожилась. Парень примчался на мотоцикле, за двадцать пять километров, в такую грязь. У них что-то серьёзное.

Загоруйко — скажи пожалуйста! Тихая, незаметная девочка с большими робкими глазами на узеньком, почти детском личике… Джульетта… И моторизованный Ромео.

Как быть?

Нина вышла в коридор… Родители против? А если это действительно большая и чистая любовь? Встать у них на пути? Только потому, что у неё, учительницы, могут быть неприятности? Ну и пусть себе!

Двадцать пять километров на мотоцикле в такую грязь! И ещё обратно! Ночью, в темноте.

Вот тебе и глушь! Вот тебе и Гусиная Ляга!

Послышался негромкий смех… О, влюблённые, оказывается, здесь, в комнате, куда девочки стащили верстаки. Точно — потянуло папиросным дымом, он курит.

Надо уйти, неудобно.

Но она не ушла. Наоборот, прислушалась, затаив дыхание и краснея от неловкости. Так захотелось узнать, о чём говорят они, влюблённые, её влюблённые, которых она уже взяла под свою защиту, мысленно пройдя через все возможные неприятности, грозившие ей, педагогу.

— Тебе не холодно? — услышала она мужской голос, хрипловатый, простуженный. — Платок принести?

— Не надо, сиди… Когда ещё приедешь?

— Я хоть завтра. Да вот, говорили, эшелон с удобрениями пришёл в Облепиху. Будем возить. Чёрт те что, в самую грязь! Не могли зимой.

— Так ведь и зимой привозили. Помнишь, в первый мороз.

— А, сколько там! С гулькин нос…

Потом разговор зашёл о низком качестве удобрений, потом мужской голос стал ругать какого-то Женьку, зажавшего детали для трактора.

Нина слушала и негодовала. Боже! И за этим он прикатил за тридевять земель на своём мотоцикле! Удобрения, детали… Это любовь? Это трепетные чувства, воспетые поэтами?

Чёрствые люди!.. Невольно вспомнилось про пять рублей, и Нина не могла уже больше заставить себя сдержаться. Она кашлянула громко. Голос за дверью сразу умолк.

— Загоруйко!

Молчание.

— Загоруйко, вы здесь?

Прошелестело тихое «да».

— Выйдите, пожалуйста, ко мне. — И, когда тоненькая фигурка скользнула из-за двери, сказала твёрдо: — Пора спать — вам завтра подниматься в пять. И скажите, пожалуйста, своему… — она замялась, не зная, какое подобрать слово, — своему товарищу, чтобы он больше сюда не приезжал.

— Но почему? Мы ведь ничего…

— Вы здесь на практике, а не на отдыхе. Я не разрешаю.

И прошла к себе в комнату, хлопнув дверью.

Не хотела хлопнуть — так получилось.

Она слышала, как парень негромко произнёс в коридоре «Вобла!», как вышел на улицу, как начал заводить мотоцикл. Что-то не ладилось, мотор то отчаянно трещал, то глох.

Присела на край кровати; где-то на другом конце резко тренькнула пружина.

Вобла! Это она — вобла, сухая чёрствая вобла! Просто смешно!

Но почему-то ей было совсем не смешно. Почему-то хотелось плакать.

Так она сидела в темноте, расстроенная, подавленная, зябко кутаясь в платок, пока не постучали в дверь и не вошла Оля. Нина вся подобралась, ожидая упрёков и лихорадочно думая, что ей сказать. Но Оля заговорила совсем о другом. Опять о злосчастных пяти рублях. Завтра надо бы встретиться с председателем пораньше, а то, говорят, он уедет, и без него никто не решит.

И — странно! — у Нины отлегло от души. Рассеялись неясные, тревожащие сомнения. Она смотрела на Олю почти с благодарностью. Как немного им нужно! Пять рублей. Всего только пять рублей!


Утром девочки встретили её холодными, осуждающими взглядами: Загоруйко, разумеется, рассказала им всё.

После завтрака Нина снова пошла к председателю. У него были люди. Все кричали, курили. Пепельница, как ёж, топорщилась окурками. Дым стоял такой, что она едва различала лица.

— Мне нужно с вами поговорить. — Нина храбро двинулась через комнату к столу председателя.

— Вчера же поговорили. — Он морщился, словно у него болели зубы. — Если можно, поскорее. Садитесь, чего стоять.

— Спасибо. — Она осталась на ногах — на этот раз он её не проведёт. — Школьницы просят, чтобы им уплатили хотя бы по пяти рублей; они говорят, что заработают намного больше.

Её подробно разглядывали со всех сторон, перешёптывались, улыбаясь. От этого и ещё от неприятного сознания мелочности своих требований она говорила резко, почти грубо.

— Ага! По пяти… Я же сказал: у нас нет никаких таких возможностей. Еле дыры латаем с прошлого неурожая.

— Но колхозникам вы платите за работу.

— Ага! Они же работают, а не учатся.

Нина вздохнула. Ей никогда в жизни ещё не приходилось клянчить.

— Степан Сидорович, — неожиданно послышался из дымного облака знакомый голос «зоотэхника», — обижаешь девчонок. Сам знаешь, как они управляются.

— Ладно, поговорим на правлении, — не то уступая, не то угрожая, сказал зоотехник.

— Словом, так, — председатель снова обращался к Нине, — не обещаю, ничего не обещаю. Так что не надейтесь. И их не обнадёживайте.

Она поняла: отказ. Окончательный и бесповоротный.


Ещё несколько дней прошло, неприятных, дождливых, холодных, совсем не весенних дней.

Девочки втянулись в работу. Все дружно поднимались по утрам, ходили на ферму, потом на завтрак, убирали в своей комнате, поднимая весёлый переполох.

Они отвечали вежливо на все Нинины вопросы, будили по утрам, если она об этом просила; один раз, когда у неё разболелась голова и она не пошла на ужин, принесли остывшую кашу в закопчённом котелке.

И всё-таки… Она чувствовала, она знала: ей объявлен бойкот.

Теперь Нина даже была рада, что у неё своя, отдельная от девочек комната. Хоть здесь она могла снять с себя так тяготившую её маску напускной холодности, за которой она прятала от них своё смятение, здесь могла даже дать волю слезам бессилия и обиды.

Девочки, похоже, настроили против неё и тётю Клашу, от которой у них никаких секретов не было. Правда, она по утрам по-прежнему вежливо здоровалась, осведомлялась о «здоровьице». Но зато перестала подробно рассказывать, как работают девочки, что у них не клеится, и на все вопросы ладила одно:

— Хорошо, всё очень хорошо! Стараются девчата.

Вот слышит Нина, как тётя Клаша отчитывает ученицу:

— Ты что делаешь, что?

Нина, заинтересованная, подходит ближе.

— Кто грязную тряпку сюда повесил, кто, я тебя спрашиваю?

Ученица отвечает виновато:

— Я…

И тут тётя Клаша, уже заметив учительницу, на ходу перестраивается:

— Ну и правильно! Молодец! Молодец!

Нина решила: надо поговорить с кем-нибудь из девочек. Пожалуй, с Олей лучше всего. Рассудительная, доброжелательная. Не то что эта злючка Ася.

Однажды Нина застала Олю одну — девчата ушли в клуб, а Оля почему-то осталась. Позвала девушку к себе в комнату: здесь она чувствовала себя увереннее.

— Скажите, Оля, почему девочки изменили отношение ко мне? Но только правду!

Нина старалась говорить спокойно, ровно, но, видимо, истинные чувства прорвались помимо её воли, потому что на открытом милом лице Оли, отразившем сначала только смятение, она прочитала ещё что-то. Сострадание? Жалость?.. Она не могла понять.

— А вы не обидитесь?

— Нет.

— Вы сами виноваты, Нина Павловна.

— Но я же не могла, Оля, я же всё-таки педагог…

— А разве педагог имеет право злоупотреблять доверием?

Нина вспыхнула:

— Кондина, не забывайтесь!

Оля, ничего не сказав больше, повернулась и вышла.

Нина взялась руками за щёки. Они горели.

«Бессердечные! Все! И Оля тоже. Бессердечные, злые, мелочные! — думала Нина, лёжа без сна на своей длинной кровати. — Вот они мстят мне теперь. За что? За то, что я запретила бывать здесь трактористу-утописту? Или потому, что не смогла выторговать у председателя эти несчастные пятёрки? Они называют его «жмот», а чем сами лучше?»

И тут ей пришла в голову странная мысль. Если взять из маминых денег… Ей хватит вполне. Осталось от тех, дорожных, потом ещё аванс. А нужно будет, мама снова пришлёт.

Неловко…

А впрочем, почему? Она же не берёт чужое, а отдаёт своё. Что в этом плохого? К тому же они вряд ли узнают. Не побегут же к председателю проверять.

И всё-таки…

Сомнения не покидали Нину до того момента, когда на другой день она, наконец решившись, сказала:

— Кондина, составьте список на получение денег.

— Ведомость? — Оля просияла.

И Нина вздохнула облегчённо, отметив про себя как явную радость девушки, так и её осведомлённость в финансовых терминах и усматривая в этом ещё одно доказательство своей правоты.

— Да.

— Девчонки! Девчонки! Нам платят! — И тут же Оля уточнила озабоченно: — По пяти рублей?

— Ой, как хорошо! Спасибо вам, Нина Павловна!

Нина отошла, промолчав.

«Вот и заработала благодарность», — горько думалось ей.


Нину донимал соседний пёс, по кличке «Спутник». Этот мохнатый коротконогий разбойник почему-то невзлюбил её. Стоило только Нине появиться в дверях школы, как Спутник, оставив все свои дела, бросался к ней с лаем и так, отчаянно лая, провожал до самой фермы, проявляя, впрочем, благоразумную осторожность и соблюдая постоянную дистанцию в несколько шагов (были, вероятно, неприятные знакомства с пинками в его собачьей жизни). Не помогали ни увещевания, ни подачки. Спутник уминал их в момент, а затем, подкрепившись, бросался на Нину с удвоенной энергией.

Прибегнуть же к силе она не решалась: не хватало ещё гоняться за собакой на виду у всей деревни.

Спутник, чувствуя беспомощность своей жертвы, как и всякий агрессор, наглел всё больше и уже стал примеряться, как лучше схватить её за ногу. Волей-неволей пришлось идти к соседям.

Пёс был лишён свободы, но, словно зная, кому обязан этим, целые дни терпеливо караулил Нину в засаде возле забора, не подавая признаков жизни и неожиданно вскакивая с лаем как раз в тот момент, когда она проходила мимо. Нина пугалась, в страхе шарахалась в сторону, хотя отлично знала, что пёс на цепи.

А однажды Спутник, неожиданно вспрыгнув передними лапами на забор, так напугал её, что она оступилась и упала.

Чьи-то сильные руки подняли её, поставили на сухое место.

— Ушиблись?

Знакомый голос! Грубоватый, простуженный.

Она подняла глаза. Парень лет двадцати, светлый чуб из-под шапки. Улыбается. Нет, не насмешливо, по-доброму.

Посмотрела в сторону школы. Так и есть: у входа стоит мотоцикл.

Он! Моторизованный Ромео!

— А я вас тогда в темноте не разглядел. Мне показалось — вы намного старше.

— Вобла! — вспомнила она и рассмеялась невольно.

Он смутился.

— Слышали?

— А разве вы не хотели, чтобы я слышала? — Она нагнулась, отряхнула грязь с пальто. — Вот противная собака!

— Вы бы цыкнули раз — и дело с концом. — Ромео сделал шаг в сторону пса, всё ещё бушевавшего у забора, прикрикнул на него грозно, топнув ногой, и Спутник, гремя цепью, с визгом унёсся в глубь двора. — Это же трус, каких мало.

Они вместе пошли к школе.

— Ах да, у меня ведь поручение от вашей квартирной хозяйки. — Он вытащил из кармана фонарик, подал ей.

— Большое спасибо!

— Кушайте на здоровье!

Он подошёл к мотоциклу, отвёл его от стены.

— Можете зайти в школу, — предложила Нина. — Девочки вот-вот вернутся с фермы. Если хотите их видеть, конечно.

Он улыбнулся:

— А я их уже видел. Вы же сюда запретили приезжать, так я на ферму. Вот только пакетики забыл им отдать. — Он снял с заднего сиденья мотоцикла большой свёрток. — Мамаши им посылают. Передадите, ладно?

— Разберутся, кому что? — спросила она, принимая свёрток.

Ромео удивлённо посмотрел на неё:

— А зачем? Они же всё равно поделят.

Мотор затарахтел. Ромео кивнул на прощание, улыбнулся, надевая водительские перчатки.

— Беру свои слова обратно.

И поехал.

— Какие слова? — крикнула она.

— Насчёт воблы, — донеслось сквозь шум мотора.

Она смотрела ему вслед, пока мотоцикл, сильно вихляя по скользкой колее, не свернул в сторону, на просёлок. Потом медленно поднялась на крыльцо.

О чём, интересно, говорил Ромео со своей возлюбленной? Нет, не этот — тот, настоящий, Монтекки. О любви, о звёздах? Но нельзя же всё время о любви и звёздах! Песни пел? А если бы простудился и охрип? Как Ромео… Нет, не тот, настоящий, а этот, моторизованный.

Нина рассмеялась. Что только не придёт в голову!


Ромео приехал ещё раз. Это было уже накануне окончания практики. Нина из своего окна видела, как окружили его девочки, расспрашивая о чём-то; как бережно сняли с сиденья и унесли к себе большой, заботливо укутанный тряпками ящик.

— Опять что-нибудь из дому? — спросила Нина, когда они вместе шли на ужин.

— Ага, — коротко ответили ей.

Она не стала больше спрашивать. Отношения между ней и девочками оставались по-прежнему на точке замерзания. «Да», «нет» или, вот как сейчас, «ага».

Вечером девочки допоздна работали на ферме — приводили в порядок красный уголок. Выбелили помещение, вымыли пол, повесили самими же написанные лозунги, приладили к двери первый номер сатирической газеты «Му-му», — они решили не терять связь с фермой и по очереди раз в две недели приезжать сюда выпускать стенгазету.

Нина прочитала текст, исправила две орфографические ошибки. Вообще ей понравилось, она даже не ожидала. Написано остроумно, меткие карикатуры. Интересно, кто рисовал? Ася? У неё с собой набор цветных карандашей.

А ей ничего не сказали, всё делалось втайне от неё.

Стало обидно. Вышли на улицу. В двух шагах от неё кто-то тяжело спрыгнул с крыши фермы.

— Кто? — испуганно отшатнулась она.

— Я, не бойтесь.

Ромео!

— Что вы делали на крыше?

— Загорал. — Он рассмеялся. — Видите, какая луна?

— Нет, в самом деле?

— Да так, мелочи… — Он закурил, пустил струю дыма в звёздное небо. — Распогодилось. Наконец-то! Давно пора. Сев на носу.

— Вы что-то сегодня не торопитесь домой.

— А я не поеду. Завтра здесь, в колхозе, комсомольское собрание. Я от райкома. Послали.

Помолчали немного. Потом она, решившись, спросила:

— Можно личный вопрос? Не обидитесь?

— А чего же, давайте.

— Почему вас родители Загоруйко не любят?

Он невесело усмехнулся.

— Ну, выдали вопросик! В самую точку.

— Вы простите, если я…

— Нет, почему же… Он у нас механиком работал, в совхозе. Ну и… В общем, нечестно работал, для себя. Думал, я не скажу, промолчу… Ну, потому что… сами понимаете… А я не мог. Вот он и злится… Ничего романтического, как видите. Проза жизни.

Из дверей фермы шумно высыпали девчата.

— Миша, сделал?

Увидев Нину, стихли сразу, зашептались, оглядываясь на неё с опаской.

Пошли домой со смехом, с песнями, будоража сонную тишину деревенской улицы.

Последний день на практике. Завтра возвращаться.

Нина шла позади всех, освещая себе дорогу карманным фонариком.

Одна.


…На прощание устроили нечто вроде митинга. В красном уголке, посветлевшем, нарядном, собрались девочки, доярки, вернувшиеся из отпуска, тётя Клаша. Пришли и деревенские школьницы со своей учительницей, седой подвижной старушкой, — видимо, привела их в воспитательных целях: летом им тоже предстояло работать на фермах.

Тётя Клаша вышла первой, но вместо речи пустила слезу:

— Как не хочется расставаться с вами, дорогие вы мои!

И стала, плача, целовать девочек, одну за другой, расстроив всю намеченную программу.

Выручил старичок зоотехник.

Он пришёл прямо с заседания правления колхоза, усадил обливавшуюся слезами тётю Клашу, откашлялся и торжественным тоном зачитал благодарность школьникам от правления.

Потом сказал:

— Год был тяжёлый, сами понимаете, оплатить ваш труд в полной мере не можем. И вот решили начислить по двенадцати трудодней. Что получат колхозники осенью, то и вам придётся, а кто захочет поработать у нас во время летних каникул — милости просим. На равных правах со взрослыми. Скажу вам не льстя: таких доярок на любой ферме с руками оторвут.

Нина смотрела на обрадованные весёлые лица девочек и тоже улыбалась.

Потом встала Оля.

— Вам всем большое наше спасибо. И вам, тётя Клаша. И вам, Василий Никифорович… — Она волновалась, чувствовалось, что ей ещё никогда не приходилось произносить речей. — Мы… Мы купили небольшой подарок, на память от всех нас…

Подарок? Она ничего не знала! Собирали, а у неё не попросили. Это просто непорядочно!

— Миша! Внеси! — громко крикнула Оля.

Все повернулись к двери. Нина тоже.

Ромео на вытянутых руках бережно нёс радиоприёмник.

— Вот! — Он широко улыбался. — Марки «Родина», на батареях.

— Ого! — Зоотехник озадаченно поправил очки. — Где это вы такой капитал отхватили, а, девчата?

— В самом деле, где? — Оля, считая, что он шутит, тоже отвечала в шутливом тоне. — Где ещё, в каком другом колхозе найдётся такой щедрый председатель, чтобы по пяти рубликов аванса отвалить бедным доярочкам?

— Да, он отвалит, держи карман пошире!

Старичок рассмеялся, и так искренне, что Оля удивлённо уставилась на него.

— Да правда ведь!.. Нина Павловна, скажите! — Она повернулась к сжавшейся в комок Нине и вдруг, догадавшись обо всём, повторила растерянно, почти шёпотом: — Нина Павловна, ой…

Ромео поставил приёмник на столик.

— Хватит вам с финансами разбираться! — Он сунул в гнездо провод, свисавший с окна, повернул ручку включения, и через несколько секунд раздалась весёлая музыка. — Вот! И антенну вам наладили. Слушайте на здоровье!

— Теперь пусть ваш преподаватель скажет, — предложил зоотехник. — Нина Павловна, ваше слово… Что такое, Нина Павловна?

Нина плакала, закрыв лицо руками.

Ей было стыдно. Так стыдно…


Семьдесят неизвестных | Семьдесят неизвестных | cледующая глава



Loading...