home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Воспоминания Джеба

И действительно, куда он пропал? Вечеринка закончилась туманным приглашением «как-нибудь заглянуть» к профессору Дэйру, и я вернулся к рутине кровавых преступлений. Монстр пропустил сначала одну неделю, затем и следующую. Неужели он замыслил что-то из ряда вон выходящее? Или же решил сделать перерыв? А может быть, ему просто все это надоело? Подошла пора сбора хмеля, так что, быть может, чудовище отправилось за город, чтобы заработать несколько фунтов, наполняя мешки для пивоваров. А если речь идет о человеке состоятельном, возможно, он сейчас роскошествует в Антибе, ест улиток и прочие французские штучки, забыв на какое-то время про свой нож…

Какими бы ни были причины, О’Коннор прекрасно понимал, как это скажется на объемах розничных продаж в газетных киосках, от которых зависел наш тираж в сто двадцать пять тысяч экземпляров – «самый большой тираж вечерней газеты в Соединенном Королевстве». Я делал все, что в моих силах, и тут пришелся кстати сюжет про кольца, но после нелепости расследований убийств Полли и Энни, после бесчисленного множества абсурдных гипотез, после столь пустых действий, как создание общественного комитета, который предложил бы награду за любую информацию о преступнике, от чего до сих пор упрямо отказывался Уоррен (словно этот тип принадлежал к какой-то преступной сети и его могли бы выдать его собственные дружки, как простого мошенника или «медвежатника»), после многочисленных пламенных речей, обвиняющих евреев в том, сем и прочем, после заявлений высокопоставленных полицейских чинов о том, что тут замешаны «Ночные волки», «Зеленые подтяжки» или какие-нибудь другие банды, и, наконец, после голословных рассуждений о каком-то «русском верзиле», – даже это казалось бессмысленным и безнадежным. Я написал очаровательную едкую заметку о неэффективности полиции, но она не привлекла к себе внимания; Гарри Дэм пытался заново расшевелить затасканные страшилки про еврейские таинства, в которых до сих пор говорилось только о крови христианских младенцев, необходимой для приготовления мацы; но отныне, по утверждению Гарри, кровь уличных девок требовалась для некоего каббалистического ритуала, целью которого, полагаю, было сделать барона Ротшильда, и без того богатейшего человека в мире, вдвое богаче. Что же касается продвижения следствия, практических шагов решения проблемы, тщательного анализа улик – ничего этого не было и в помине. Не происходило ровным счетом ничего.

Как говорится, в праздном мозгу находит себе дело дьявол, поэтому мы все дружно стали негодяями, и подумать только, что именно мне было суждено войти в историю как величайшему подлецу.

Я переводил в печатный текст скоропись, какую-то чепуху, которая должна была отправиться на четвертую страницу под рекламой средства от изжоги и вздутия живота, когда ко мне подошел паренек-рассыльный и сказал:

– Сэр, мистер О’Коннор хочет поговорить с вами.

– А?

– Прямо сейчас, сэр. Как я понимаю, дело срочное.

– Ну хорошо.

Встав, я надел старый коричневый пиджак и прошел следом за пареньком по коридору до конца. Паренек постучал в дверь, и мы услышали грубый хриплый голос с ирландским акцентом:

– Заходите!

О’Коннор не придавал никакого значения роскоши. Смею предположить, кабинет главного редактора «Таймс» представляет собой изысканное помещение с камином, оленьей головой на стене и гигантским глобусом, в нем нередко наслаждаются хорошими сигарами и марочным портвейном. Кабинет главного редактора «Стар» был развернут на сто восемьдесят румбов в противоположную сторону. Неказистый – или, наверное, тут лучше бы подошел эпитет «практичный», ибо на самом деле это была просто большая комната с письменным столом, еще одним столом и несколькими книгами. На письменном столе стояли длинные иглы с наколотыми на них десятками гранок, из которых будет составлен сегодняшний номер «Стар». На столе я увидел макет первой полосы, а на ней – ничего столь же динамичного, как «ИЗВЕРГ», а лишь обычная безликая чепуха вроде «ТРИНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК УБИТЫ В АФГАНИСТАНЕ» (у меня мелькнула мысль, наших или чужих), «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА СВЕДЕНИЯ ОБ УАЙТЧЕПЕЛСКОМ УБИЙЦЕ УДВОЕНО», «ЕПИСКОП ПРИЗЫВАЕТ К СПОКОЙСТВИЮ» и «ЗАКОНОПРОЕКТ ОБ ОСВЕЩЕНИИ УАЙТЧЕПЕЛА ОТКЛОНЕН».

О’Коннор сидел за письменным столом, а рядом с ним, практически невидимый, поскольку он находился в тени на фоне окна, отчего черты его лица оставались в полумраке, сидел еще один мужчина. Они тепло беседовали между собой, заключил я по их позам, по запаху сигар (одна, еще тлеющая, лежала в пепельнице, пуская в воздух струйку дыма) и тому обстоятельству, что перед обоими стояло по стакану.

– Садись, – приказал О’Коннор. – И, может быть, капельку старого доброго ирландского виски?

В его стакане оставалось немного золотисто-янтарного напитка – я еще не знал, то ли это норма, то ли следствие чрезвычайной ситуации.

– Сэр, я не пью, – сказал я. – Мой папаша-пьяница, в настоящее время спящий в земле Дублина, пил столько, что этого хватит не только на мою собственную жизнь, но и на жизнь моих сыновей, если только они у меня будут.

– Как тебе угодно. Ты уже знаком с Гарри? Ваши пути еще не пересекались в редакции отдела новостей? Хотя Гарри, как мне хорошо известно, не из тех, кто просиживает штаны в редакции.

Должно быть, это его соломенная шляпа с широкими полями, какие носят лодочники, лежала на письменном столе О’Коннора, поскольку только американец будет носить такую шляпу там, где лодок нет и в помине. У него было крупное угловатое лицо с обезоруживающей улыбкой под отвислыми рыжими усами, открывающей огромные лопатообразные зубы. Одет он был в итонский пиджак с белой отделкой, белую сорочку, темно-синий сюртук в клеточку, цветной (красный) галстук, белые брюки в темно-синюю полоску и белые штиблеты с белыми носками. Где-то здесь должна была быть регата? Генри собрался прокатиться с дамой на лодке по Темзе? Или же ему предстоит занять место рулевого на восьмерке в принципиальном противостоянии с командой из Оксфордского университета? Но я списал все на отвратительное американское невежество; тамошний народ начисто лишен чувства традиции и совершенно неспособен читать намеки и понимать, что они означают. Американцы нацелены исключительно на результаты или, точнее, деньги. Они забирают и присваивают все, что им приглянулось, не обращая ни на кого внимания.

– Симпатичный пиджак, – заметил Генри, пожимая мне руку. – Можно узнать фамилию твоего портного?

– Увы, – ответил я, – это творение одного сумасшедшего немца.

– А жаль, – заметил Генри. – Мне нравится то подпоясанное и взнузданное впечатление, которое производит эта штука. Она предназначена для рыбалки?

– Для охоты, – возразил я. – Просторные плечи дают больше свободы при стрельбе. Считается, что окраска сбивает с толку куропаток, но все же я полагаю, что, даже если у них мозг размером с горошину, настолько тупыми они все-таки быть не могут.

– Как знать… Ты любишь охотиться?

Я понятия не имел. Я никогда не ходил на охоту и никогда не пойду.

– А то как же, – ответил я.

– Ну а теперь, ребята, – вмешался О’Коннор, – я рад, что мы собрались все вместе. Нам нужно немного поговорить. Джеб, как я уже объяснил Гарри, я горжусь тем, что вы сделали. Вы разожгли большой костер, определили темп для всего города. Мы ведем его за собой, а остальные газеты спешат за нами следом. И я уверен, что если внезапно произойдет что-то срочное, один из вас, все равно кто, первым прибудет на место и изложит все четко и ясно. И мы продолжим идти впереди, из чего следует, что мы будем продаваться, из чего следует, что инвесторы заткнутся и оставят меня в покое.

Ни я, ни Гарри не сказали ни слова.

– Однако, – продолжал О’Коннор, – я должен честно вам сказать, что у нас серьезная проблема.

Он умолк. Мы ждали. Он взял сигару и сделал глубокую затяжку, отчего тлеющий кончик разгорелся.

– И эта проблема вот какая, – сказал О’Коннор, выпуская дым. – Где он?

– Будем надеяться, в преисподней, – сказал я.

– Хорошо для всего мира, плохо для «Стар». Эти жадные инвесторы, с которыми мне приходится иметь дело, похожи на курильщиков опиума. Стоит только произойти чему-нибудь большому и кровавому, как они тотчас же чуют прибыль и начинают думать, что так будет всегда. Поэтому они на меня давят. Вы не представляете себе, что мне приходится терпеть.

У меня мелькнула мысль, что очень безнравственно надеяться на то, что убийца нанесет новый удар, чем поспособствует росту тиража, однако таковы были реалии нашего бизнеса; О’Коннор не испытал никаких угрызений совести, выразившись так откровенно, американец также не собирался произносить возмущенную речь, поэтому и я решил держать язык за зубами.

– Начальник, вы хотите, чтобы я прирезал какую-нибудь куколку? – предложил Гарри, и мы все трое рассмеялись, поскольку это хоть как-то рассеяло сгущающееся в воздухе уныние.

– Нет, не надо, – возразил О’Коннор. – Юристы это не одобрят. Но я хочу, чтобы мы вместе пораскинули мозгами и придумали что-нибудь такое, что помогло бы снова раздуть огонь. Мы лихо обыграли кольца, но останавливаться на этом нельзя. И вот ради этого мы сейчас и собрались.

Мне это и в голову не приходило. Для меня достаточно было освещения убийства в газете; мысль о том, чтобы производить новости, предположительно какую-то глупую ложь, показалась мне отвратительной. Но опять-таки, поскольку я есть такой, какой есть, и не обладаю моральной твердостью, а также поскольку лично мне кампания, развязанная убийцей против уайтчепелских проституток, принесла большую выгоду, я промолчал.

Гарри что-то сказал про специальный выпуск с портретами обеих жертв на первой полосе, в черных рамках, с высказываниями детей.

– Боюсь, это не прокатит, – возразил О’Коннор. – Нашим читателям не нужны слезы, им нужна кровь. Им нужно, чтобы у них руки по локоть были в липкой алой жиже.

Мы немного поговорили об этом, мило и непринужденно, и я высказал несколько нелепых предложений – например, выяснить, что думают на этот счет выдающиеся мыслители нашего времени, такие как мистер Харди[21], мистер Дарвин и мистер Гальтон.

Однако вскоре разговор выдохся на печальной ноте, и в кабинете воцарилось уныние. И тут – внемлите ангельскому гласу!

– Есть! – вдруг сказал Гарри. – Точно, это то, что надо. Итак, чего недостает? Это витает в воздухе, а мы ходим вокруг да около.

Молчание, причем не то, что равно золоту.

– Это же сюжет, – наконец торжествующе заявил Гарри. – И ему нужен злодей!

– Ну, злодей как раз есть, – слабо возразил я. – Просто мы понятия не имеем, кто он такой.

– Но он же не персонаж. Он – мысль, призрак, теория, неизвестная величина. Иногда он «изверг», иногда «убийца», но у него нет личности, нет образа. Его нельзя ухватить. Недостаточно того, что он еврей, даже несмотря на то, что люди терпеть не могут евреев. Он по-прежнему остается размытым пятном, чем-то неопределенным.

– Не понимаю… – начал было я.

– Ему нужно имя!

Это было настолько до абсурдности просто, что все умолкли.

О’Коннор посасывал сигару, Гарри глотнул виски и улыбался, глядя на нас. А я сидел, чувствуя себя заговорщиком, злоумышляющим против Цезаря, но тут я вспомнил, что ненавижу Цезаря, поэтому все будет хорошо. Также я проникся ненавистью к Гарри за то, что ему пришла в голову такая великолепная мысль. Определенно, кое-что он в этом деле смыслил.

Он был так уверен в себе… Чисто американское качество. В языке этих людей нет слова «сомнение»; они не знают, что такое «Малый вперед!», начисто отвергают все, от чего пахнет обдумыванием, рассуждениями, оценкой. Все это они оставляют глупым слабакам. Для них же всегда: «К черту мины!»[22]

– И это не может быть просто имя вроде Том, Дик или Гарри, – продолжал Гарри. – Тут нужно что-то особенное, умное, что-нибудь цепкое, что останется в памяти и застрянет в голове. Это имя должно звучать. Мне пришло на ум «Сид-жид», но это слишком уж грубо.

– К тому же вдруг он окажется епископом англиканской церкви? – заметил я. – Стыда не оберешься.

– Разумное замечание, – согласился Гарри. – Вот почему это имя должно быть хорошим. Нам нужен гений, который его придумает.

– Я бы обратился за помощью к Дарвину, – предложил я, – и если он не слишком занят, уверен, он что-нибудь посоветует. Ну, а если не он, может быть, его кузен Гальтон присоединится к нашей компании.

Сарказм: последний оплот тех, кто полностью разгромлен.

– Этих ребят я не знаю, но твоя мысль мне понятна. Нам нужно что-нибудь такое, что придумает тот, кто обладает большим талантом.

– Гарри, – сказал О’Коннор, – займись этим. Мне нравится твоя идея, хотя я пока что еще не вижу, куда она ведет. И я теряюсь в догадках, как это осуществить.

– Ну, хорошо, – сказал Гарри. – Вот как я все вижу. Мы выкладываем письмо от этого типа, и он подписывает его именем, которое будет греметь в веках. С ним не сравнится никакой рекламный лозунг – такое оно совершенное. Разумеется, мы не сможем предъявить это письмо сами – все сразу же учуют подлог. Так что оно отправится в Центральное агентство новостей. Понимаете, там сидят такие тупицы, что они без раздумий растрезвонят о нем по всему городу. А как только у нашего типа появится имя, он сразу же снова станет горячей новостью. И это позволит заполнить паузу до его следующего удара.

– Предположим, письмо заставит его нанести новый удар, – сказал я.

– Ну же, дружок, – вмешался О’Коннор. – Ты сам, своими глазами видел раны. Этот голубчик с таким упоением кромсает девочек, что он точно спятил, словно мартовский кот. Что бы мы ни сделали, это никак не повлияет на степень его безумия.

Я вынужден был признать, что он прав. В конце концов, я действительно видел выпотрошенную Энни Чэпмен и считал, что ни один человек в своем уме не способен на такое. Человеку в здравом рассудке трудно было даже смотреть на такое.

– Поскольку это твоя идея, Гарри, наверное, ты и напишешь письмо, – сказал О’Коннор.

– Сам бы того хотел, начальник, – печально произнес американец. – Но я не из тех, кого можно назвать поэтом. Слова выходят из меня с трудом, словно катышки дерьма у кролика из задницы, – со стонами, кряхтеньем, натугой. Я репортер, а не писатель.

И снова молчание, но только теперь оно сопровождалось взглядами, которые по большей части были обращены на меня. Точнее, оба, и О’Коннор, и Гарри пристально уставились на меня. До меня дошло, куда все катится, и я начал подозревать, что это было нарочно подстроено так, чтобы все выглядело естественно.

– Статьи Джеба – это лучшее, что я когда-либо читал. Каждое его предложение звучит как музыка, – заявил Гарри. – Он тот самый поэт, который нам нужен.

– Я… – начал было возражать я.

Однако, безнадежно пристрастившийся к похвалам, возражал я не слишком усердно, ибо мне хотелось, чтобы мне на голову вылилось еще несколько галлонов.

– Хотелось бы мне обладать его дарованием, – продолжал Гарри. – Моя энергия, его талант, его… э… гений – неизвестно, как далеко мы смогли бы зайти.

– Думаю, ты прав, – подхватил О’Коннор.

Определенно, эти ребята полагали, что вдохновение можно включать по собственному желанию. Достаточно мне повернуть вентиль своего гениального дарования до отказа вправо – и слова будут хлестать непрекращающимся потоком сотню лет. Они понятия не имели, что вентиль крайне своенравный, к тому же порядком заржавел, и чем больше его крутить, чем сильнее на него нажимать, тем меньше вероятность того, что нужный текст поспеет к сроку. Более того, на самом деле никаких сроков вообще не было. Это происходило тогда, когда происходило, и иногда этого не случалось вовсе.

– Так, Джеб, слушай внимательно, – сказал О’Коннор. – Давай обдумаем все тщательнейшим образом. Да, действительно, все построено вокруг имени, имени, которое будет греметь пожарным колоколом. Но у него должен быть и свой тон. Тебе нужно найти что-то новое. Тут необходимо сыграть на необычном значении слов, затронуть струну, которая до сих пор не звучала, показать подход, которого прежде не было. Начнем с того, что оно должно обладать холодной иронией.

– У меня с иронией всегда было плохо, – заметил Гарри. – Что это такое? Что-то, наносящее урон?

– Нет, нет, Гарри, не урон. Ирония – это умение ловко сказать «А», что-то настолько нелепое и вызывающее, что это будет пониматься как нечто «Б», полная противоположность. Когда ты спросил Джеба про охоту, он ответил: «А то как же». Не слишком хорошо знакомый с нашими речевыми оборотами, ты решил, что Джеб имел в виду что-нибудь вроде «ну конечно же». Однако в его голосе присутствовали неуловимые интонации, тончайшие нюансы, которым точно соответствовало выражение лица, слегка поднятая левая бровь, чуть изогнутая губа, а также общий замедляющийся ритм, посредством чего Джеб сообщил мне – и в первую очередь самому себе, – что он считает такое занятие, как стрельба по бедным птичкам свинцовой дробью, оставляющей от них одни перья и хрящи, чем-то совершенно отвратительным. Вот что такое ирония. Вот что нужно нашему письму. Вот что сделает его вечным.

Гарри извлек из этих слов великолепный урок.

– Ему не нравится охота? – недоверчиво спросил он.

Мы пропустили его слова мимо ушей. Ему это не дано, даже если первый порыв и принадлежал ему.

– Не уверен, что у меня получится, – с сомнением промолвил я.

– Джеб, ты уже на полпути к блестящему будущему. Я щедро тебе заплачу, и ты через какое-то время сможешь перескочить в крутую газету вроде «Таймс», где твое дарование сделает тебя знаменитым, ты будешь разъезжать по всему миру, а издатели станут обивать порог твоего дома, вымаливая очередную рукопись.

Я понял, что обречен. О’Коннор взял меня с потрохами. Я превратился в птичку в прицеле его двустволки. Этот человек был гений.


Глава 11 Дневник | Я, Потрошитель | cледующая глава



Loading...