home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Дневник

30 сентября 1888 года (продолжение)


Теперь я перехожу ко второму событию этой ночи. Что касается моего исчезновения из Датфилдс-ярда и от анархистского клуба, на этот счет я ничего не пишу, поскольку бесконечно устал (вы сами увидите почему), и хотя читателям это, наверное, было бы интересно, я не жду никаких читателей и посему беззаботно перескакиваю через то, что мне кажется скучным.

Я очутился в тысяче пятистах семидесяти шагах к западу, на Олдгейт, той же самой улице, которая в Уайтчепеле именуется Хай-стрит, однако, перейдя от окраин к центру Лондона, в лондонский Сити, получает другое название, а также другую полицию и муниципальное управление. Было уже около двух часов ночи, и я не заметил никаких отголосков чудовищных событий, происходящих в нескольких кварталах отсюда. Казалось, я по волшебству переместился на другую планету, в другую атмосферу, к другим видам жизни. Я не находил себе утешения, поскольку тщательно распланировал эту ночь и поставил перед собой цели, но потерпел полное фиаско. Для меня эта неудача была первой, я не довел до конца дело, начатое в Датфилдс-ярде, куда злой рок направил этого болвана-еврея на тележке, чей любопытный пони все испортил. Господи, как же я был зол! Как выясняется, я не из тех, кто в гневе начинает бессвязно бормотать и кашлять; напротив, моя ярость направлена полностью внутрь и принимает образ огненного горнила в груди, пышущего страшным жаром в холодном ночном воздухе. Мне необходимо начать все заново, и пошли все к черту. Датфилдс-ярд, тщательно выбранный, для моего плана был идеальным местом. Я гадал, удастся ли мне найти другое такое же.

И тем не менее, словно сам Сатана стал моим покровителем, кого я увидел, уныло бредя по Олдгейт мимо водопроводной колонки, мимо Хаундсдитч, как не даму собственной персоной? Проститутка она или нет? Сказать было трудно, поскольку на ней была темная одежда, а улицы освещались плохо, на что постоянно указывали газеты, однако в одно мгновение мое мрачное настроение, бывшее чернее черного, сменилось на восторженное возбуждение. Я проследил, как дама идет, виляя из стороны в сторону, обратив внимание на то, что поверх юбки у нее надет фартук, широкий прямоугольник белой хлопчатобумажной ткани, закрывающий весь перед. Для моей цели это было как раз то, что нужно, и я молниеносно решил судьбу бедняжки.

Мне не потребовалось ни скорости, ни атлетизма, чтобы настигнуть ее, и когда я поравнялся с ней слева, она почувствовала исходящее от меня тепло, а я в свою очередь почувствовал, что она пьяна, или, точнее, что недавно близко общалась со спиртным. Ибо от нее, бедняжки, сильно несло любимым напитком дьявола.

Первая ее реакция была совершенно естественной – страх, но когда она увидела, какой я симпатичный, какое доброе у меня лицо, как я похож на джентльмена, решившего получить немного грубой продажной любви, но и только, она натянула на свое измученное некрасивое лицо улыбку. В отличие от предыдущей несчастной, чей путь пересекся с моим, эта не отличалась привлекательностью, и на нее обратил бы внимание лишь тот, кого вместо лица интересует совершенно другая часть тела. И она тоже была невысокого роста, как и первая, с широким квадратным лицом, крепко сбитая.

– Добрый вечер, мадам, – поздоровался я.

– Только что отвадила пьяного матроса, – ответила женщина. – Прямо-таки прилип ко мне, точно. Господин хороший, вы-то не из таких?

– Дорогая, – заверил ее я, – я джентльмен, даю вам слово. Я делаю только то, что мне позволяют, тогда, когда это позволяют, там, где это позволяют, и я щедро плачу – не обычные три пенса за ночную утеху, но целых четыре пенса; хватит и на джин, и на ночлежку.

эр.

– Тогда веди меня, и я поимею тебя так, что ты этого никогда не забудешь.

– Все вы так говорите, точно, – хихикнула женщина.

Она провела меня полквартала вверх по Олдгейт, и хотя час уже был поздний, улица оставалась освещенной и оживленной. Как это принято в большой политике, никто не обращал на нас ни капли внимания, поскольку джентльмен, идущий вместе с продажной женщиной, – зрелище обычное.

Мы дошли до угла, за которым начиналась темнота, и, не зная, что это такое, я бросил взгляд на вывеску и увидел, что это Митр-стрит.

– Там чуть дальше есть милая уютная площадь, которая как раз подойдет для нашего дела, – пропел соловей. – Идемте же, не робейте!

Женщина повела меня по этой Митр-стрит, и там действительно оказался еще один переулок, уходящий вправо, вдоль которого тянулись нежилые строения с редкими вкраплениями жилых зданий, хотя точно сказать я не мог, поскольку было слишком темно. Мы прошли по переулку совсем немного, и он действительно привел к площади, обрамленной с обеих сторон зданиями, по виду торговыми. Этот крошечный оазис в бескрайней пустыне огромного города имел размер не больше двадцати пяти ярдов. В тусклом свете – наши прижимистые отцы города выделили на всю площадь только два газовых фонаря – я различил какую-то белую надпись, выведенную так, как владельцы обыкновенно хвастливо выставляют напоказ свою фамилию, однако было так темно и надпись была так далеко, что я не смог ничего разобрать. К тому же мы не собирались здесь задерживаться. Выйдя на площадь, женщина тотчас же повернула направо и увлекла меня за собой. Опять же идти пришлось недалеко, до ближайшего темного угла. Сюда не доходил свет от двух тусклых фонарей, однако окружающего освещения хватало, чтобы увидеть, что площадь пуста. Я понятия не имел, как долго она такой останется, ибо здесь рекогносцировку я не проводил и потому вообще не мог точно сказать, где нахожусь и как отсюда уходить в случае опасности. Однако передо мной открылась возможность, а фортуна, говорят, всегда благоволит храбрым, а я по природе своей храбрый, поэтому смело ринулся в бой.

Мы остановились в углу у деревянного забора, похоже отделявшего какую-то часть площади, образуя огороженный дворик. Я понятия не имел, зачем здесь забор и какую функцию он выполняет. Обычного света полумесяца не было, поскольку его закрыли тучи, моросящие мелким дождиком, который и дождем-то назвать было нельзя. Остановившись, женщина развернулась лицом ко мне и подобрала юбки.

– Ну вот, – прошептала она – так близко друг к другу мы находились, – займемся делом, Старый Член, и разойдемся каждый своею дорогой – ты на четыре пенса беднее, я на ту же сумму богаче.

Об ударе я много не скажу. Он получился лучше одних и хуже других – нечто среднее. Он не шел ни в какое сравнение с тем шедевром испанского дуэлянта, который я сорок с небольшим минут назад сотворил у стены анархистского клуба, но в то же время он получился точным, четким и пришелся прямо в цель. Женщина отступила назад, словно теряя равновесие, изящно кашлянула и посмотрела на меня умоляющим взглядом, который через восемь секунд, после того как кровь отхлынула от головного мозга, перестал быть умоляющим, а уставился в бесконечную пустоту. Ударять второй раз я не стал, поскольку почувствовал, что первый удар получился качественным, проник глубже большинства других. Женщина повалилась, тихая как мышка, и я нежно опустил ее на землю. Она улеглась на спине, раскрыв невидящие глаза, и на ее квадратном лице не отобразилось ни тени боли или страха. Она казалась не только что убитой, а просто заснувшей.

Мне предстояло еще много сделать, а я понятия не имел, сколько у меня времени. Я понимал, что лучше рассчитывать на малое и достигнуть большого, чем наоборот. Первым делом нужно было разобраться с фартуком. Ножом я вспорол его снизу, затем разрезал вверх, буквально разорвав пополам, а когда у самой талии наткнулся на шов, сделал еще один разрез, продолжая разделять фартук надвое. Смею заметить, звук рвущейся ткани был громче, чем звуки от умирающей женщины.

Как только я отрезал весьма большой кусок, оставив зияющую дыру, чтобы ее заметил даже самый тупой идиот-полицейский, я смочил его в крови, свернул и засунул в карман. А теперь к настоящей работе, намеченной на эту ночь.

Я расположился у середины тела, перпендикулярно ему, и задрал одежду, обнажая пах. Женщина была тощая, ребра выпирали из кожи подобно доскам, груди напоминали съежившиеся пончики. Эти девочки из бедных слоев редко бывают полными из-за того, что их доступ к пище далеко не постоянный. Вонзив нож, я вспорол наружные ткани, прямо посредине, вскрывая внутренности. Мне было необходимо устроить спектакль, поскольку мой безумный план требовал с каждым шагом увеличивать жестокость. Разумеется, в перчатках я проник внутрь и высвободил кишки. Они были скользкие и мягкие, ничего прочного; органы выскальзывали из моих пальцев, словно не желая быть отрезанными. Но я резал их, перепиливая трубки там, где на них натыкался, и когда посчитал свои усилия достаточными, отложил нож и, погрузив в липкую массу обе руки, ухватил две пригоршни, вытащил их, мокрые, и перебросил женщине через плечо. Они влажно шлепнулись на камни мостовой. Мне в ноздри ударил запах фекалий, а также резкое зловоние мочи, и до меня дошло, что какой-то разрез высвободил эти неприятные напоминания о биологической реальности нашего вида. Когда-то подобное вопиющее надругательство доставляло мне восторженное наслаждение, однако с тех пор я изрядно заматерел, и все это больше не оказывало на меня никакого действия. Я окинул взглядом оставшееся сплетение длинных трубок, судя по всему, не затронутое моими вивисекционными действиями, поэтому я отрезал их с одного конца и уложил между телом и рукой женщины, подобно дохлой змее.

Мне был нужен какой-нибудь трофей, который заставил бы всех говорить, как это случилось, когда выяснилось, что у Энни Чэпмен пропал один очень важный орган. (Если вам нужно это знать, он был брошен в Темзу, чтобы больше о нем никто никогда не слышал.) Запустив руку внутрь, я благодаря прекрасному знанию эпического творения доктора Грея ухватил что-то, затем, удерживая одной рукой, второй отрезал. Я извлек это, чем бы это ни было – селезенкой, почкой, быть может, аномально расположенным сердцем, маткой, каким-то другим органом, – и убрал в карман. После чего поднял взгляд и увидел, что в противоположном конце площади стоит полицейский с фонарем в руке.

Я тотчас же застыл, хотя и сомневался, что его взгляд мог проникнуть в укутавшую меня тьму. Полицейский стоял в проходе между зданиями, о существовании которого я даже не подозревал. Круг света от фонаря четко выхватывал текстуру кирпичной кладки, бывшей полицейскому фоном. Это было мгновение величайшего ужаса. Если полицейский двинется вперед, всего через несколько шагов я окажусь в зоне освещения его фонаря, с алыми от крови руками, сидящий на корточках перед вскрытым телом, в окружении разбросанных повсюду внутренностей, похожих на остатки пышной трапезы. И тогда он тотчас же подует в свисток, пронзительные звуки наполнят ночной воздух и призовут со всех сторон подмогу. Что гораздо хуже, полицейский находился слишком далеко от меня, чтобы можно было быстро расправиться с ним, как я намеревался поступить с евреем, который неожиданно нагрянул на место моей предыдущей работы с пони, запряженным в тележку. К тому же в физическом противостоянии он, вне всякого сомнения, оказался бы более опасным противником, чем человек, который зарабатывает на жизнь, развозя товар на тележке. Полицейский знаком с ударами, захватами, приемами, он обладает навыками кулачного боя. Против него у меня не будет никаких шансов. В тот момент я ощутил хлопанье крыльев ангела смерти так явственно, будто стоял на дрожащем помосте виселицы в Ньюгейтской тюрьме, чувствовал затягивающуюся на шее петлю и слушал восторженные крики толпы.

Казалось, прошла целая вечность. Полицейский стоял в проходе, озираясь по сторонам, однако он не сделал ни шага вперед. По-видимому, вонь дерьма моей возлюбленной еще не дошла до него, как и горьковатый медный запах ее крови.

Развернувшись, полицейский удалился и скрылся в проходе, и вскоре не осталось даже отсвета от его фонаря.

Я с шумом выпустил задержанный вдох. Вот уже второй раз за эту ночь я побывал на волосок от гибели и не мог прийти в себя. Близкая катастрофа, такая близкая, когда уже слышен свист топора, очень тревожит.

И, возможно, именно поэтому следующей моей реакцией, непрошеной, неожиданной, стала ярость. Казалось, гигантский кулак крепко стиснул мне внутренности, а когда он разжался, отпуская их, нахлынула злость, стремление сделать больно, уничтожить, убить то, что уже было убито. Кому-нибудь из тех, кто занимается наукой, следует заняться изучением тех таинственных жидкостей, которые в мгновения крайнего напряжения захлестывают человеческий мозг. Чем бы они ни были, они не позволили мне остаться спокойным и собранным, способным на остроумие и иронию. Вместо этого они сделали меня – возможно, это удивит читателя, если по какой-либо случайности этому творению когда-либо будет суждено увидеть свет, – сумасшедшим. Этот гипотетический читатель, вероятно, поправит: еще более сумасшедшим, но я возражу: «Нет, нет, я от начала до конца был в полном рассудке, за исключением одного этого момента. Прости меня, неизвестная несчастная женщина, не на тебе я выместил свой гнев, а на ней – на вселенной, на империи, на системе, на том, как близок я был к катастрофе, на причудах судьбы и случая, одним словом, на всех тех непреходящих реалиях, не подвластных человеку, – и я ощутил настоятельную потребность пролить на них дождь разрушений. Увы, твое только что убитое тело оказалось единственным доступным сосудом.

Я уничтожил то, что до сих пор оставалось священным и неприкосновенным. Я отнял у своей возлюбленной ее лицо. Мне потребовалась всего одна минута – при надлежащем применении острый нож становится очень эффективным инструментом. До сих пор я только резал, но теперь я опустился на следующую ступень человеческого падения и стал колоть. Я вонзал нож в лицо, чувствуя, как лезвие соскальзывает по твердой массе черепа, затем вспарывает мягкие ткани, с каждым ударом раздирая, разрывая, отсекая куски кожи. Не в силах удержаться, я буквально всхлипывал, поддавшись истерике. Я даже выколол мертвой женщине глаза, втыкая острие в прикрытые веками глазные яблоки, чувствуя, как то, что находилось под ними, становится скользким и жидким, подобно гроздьям винограда под механическим прессом.

И еще я рубил – тоже что-то новенькое. Я с силой рубанул по носу, перерезав хрящ, придающий этому органу форму, и, прежде чем успел остановиться, чуть развернул лезвие, с силой дернув им к себе, и вся эта проклятая штука оторвалась. Далее я занялся ухом, отпилил его, словно плотник, однако не получил такого же удовлетворения, как от благодатного носа. Ухо сопротивлялось изо всех сил, и я так и не отрезал его полностью, а оставил болтаться на окровавленной ленте хряща.

Перенеся свое внимание вниз, я в приступе детской истерики принялся колоть ножом различные органы, остававшиеся во внутренностях, – механическое поднятие и опускание руки, кулака, острия ножа, и я чувствовал, как лезвие пронзает все то, что находилось внутри. Затем моя ярость выплеснулась за пределы собственно вскрытой брюшной полости и перешла на целые участки кожи на животе и в промежности; я колол, я втыкал, я вонзал, снова чувствуя, как острие проникает сквозь упругую эластичность кожи и попадает в расположенные под ней подкожные ткани, ощущая, как под моим безумным натиском разделяется и разъединяется человеческое желе. И вдруг я почувствовал себя обессиленным.

Я посмотрел на творение своих рук. Изуродованное лицо в темноте, которая окутывала площадь, казалось черным месивом. Для того чтобы передать в полной мере его истинный ужас, требовались краски, но насладиться этим зрелищем смогут «фараоны», а не я. Я не позволю себе осмотреть тело. Я не обладаю излишней чувствительностью. Разве смог бы чувствительный человек сотворить подобные зверства? Наверное, я все еще не оправился от шока, и тут до меня вдруг дошло, что уже прошло много времени и меня ждут другие дела. Поднявшись на ноги, я убрал нож за ремень, стащил с рук промокшие насквозь перчатки и убрал их в карман; убедился в том, что фартук – очень важная деталь – по-прежнему в одном из карманов сюртука, а отрезанный орган женщины – в другом, и без единого звука развернулся.

Я пересек площадь, держась в тени. Я не хотел уходить тем же путем, каким пришел, через проход на Митр-стрит, потому что тот полицейский, возможно, описал полный круг, совершая свой обход, и как раз сейчас шел по этой улице, а у меня не было никакого желания столкнуться с ним, покидая площадь. Вместо этого я повернул в темноту, где его видел, обнаружил между двумя зданиями узкую дорожку, вымощенную кирпичом, и поспешил по ней. Услышав пронзительный, надрывный звук полицейского свистка, я понял, что тот констебль или его товарищ только что обнаружил тело. Еще одно чудесное спасение! Я, как ни в чем не бывало, шел вперед до тех пор, пока проход не вывел меня на темную улицу, уходящую вправо к Олдгейт, а влево – в полную темноту. Должно быть, это была Дьюк, с которой несколько минут назад и появилась моя птичка. Выбрав темноту, я вскоре вышел – безумие! – на другую Дьюк-стрит. Следовательно, я находился на пересечении Дьюк и Дьюк, и несмотря на кровавые происшествия этой ночи, я не смог сдержать усмешки по поводу абсурдности подобной ситуации и нескольких столетий ошибок и недоумений, порожденных ею. Вскоре я уже оказался за Хайндсдитч и направлялся неспешным шагом к следующему делу на сегодняшнюю ночь. Что же касается того, что происходило в том крохотном закутке Лондона, который я оставил позади, я не имел об этом ни малейшего понятия, и мне было абсолютно все равно.


предыдущая глава | Я, Потрошитель | Глава 16 Воспоминания Джеба



Loading...