home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 47

Воспоминания Джеба

Через три дня я предложил профессору Дэйру встретиться в Датфилдс-ярде, на месте убийства Элизабет Страйд. Я назначил встречу на четыре часа дня. Стояла холодная и ясная декабрьская погода, хотя я и оставался бесчувственным ко всей этой слащавой рождественской чепухе.

Профессор показался мне весьма бодрым. По-видимому, он оставил позади весь ужас убийств, и я постарался настроиться на такой же веселый, жизнерадостный лад. Как всегда, он был в своем твидовом пальто, а его блистательную голову защищала от холода теплая шерстяная шляпа. Профессор курил трубку, щеки у него раскраснелись, и он излучал счастье и удовлетворенность. Кажется, я еще никогда не видел его таким умиротворенным, в полном согласии со всем миром.

– Да, Джеб. Будьте добры, объясните, что вам нужно. Я всецело в вашем распоряжении.

– Сэр, – начал я, ежась от холода. Мы стояли у калитки в деревянных воротах, ведущих во двор, где, кажется, уже целую вечность назад была убита бедняжка Лиз. – В ту ночь меня здесь не было, поэтому мне требуется определенная помощь, чтобы я смог составить связный рассказ. Это самое слабое мое место.

– Да, да, – сказал профессор. – Но только не забывайте, что и мне также еще не приходилось здесь бывать. Впрочем, надеюсь, вдвоем мы что-нибудь сообразим.

С этими словами мы вошли в калитку и оказались там, где встретила свою смерть Долговязая Лиз. Сейчас здесь все было прозаично и пусто: простой стык кирпичной стены с покрытием двора. Заглянув внутрь, мы увидели тесное пространство, едва ли заслуживающее название «двор», размерами вряд ли больше Миллерс-корт – лишь пустота между беспорядочным нагромождением строений, характерным для Ист-Энда, где каменщики возводили город без какого-либо плана, как им вздумается. Две маленьких мастерских, а чуть дальше – лестница, ведущая на балкон маленького жилого дома. Совсем ничего примечательного.

– Полагаю, это здесь, – сказал я, указывая на место, где, по всей видимости, была обнаружена Лиз, сразу за пределами дуги, описываемой открывающейся направо калиткой.

– Похоже на то.

– Джек убил Лиз, но не успел изуродовать тело. Его застал врасплох случайный свидетель, открывший ворота. Он застыл на месте. Возница, почувствовав странное возбуждение пони, спрыгнул с повозки и зажег спичку. Пятно света выхватило тело. Возница убежал за помощью, а Джек протиснулся в узкий промежуток между пони, запряженным в тележку, и воротами.

– Кажется, именно так все и было изложено в газетах, – подтвердил профессор. – У вас есть какие-либо другие мысли?

– Гм, – задумчиво произнес я. – Я просто удивлен тем, что Джека не заметили ни свидетели, ни подоспевшая полиция. Возница не мешкал. Он практически сразу же вернулся сюда вместе с еще тремя людьми из клуба, – я указал на двухэтажное здание, образующее северную границу Датфилдс-ярда, дверь которого находилась всего в двадцати футах от того места, где мы стояли. – Они выбежали из главного подъезда, выходящего на Бернер-стрит. В клубе было полно народу, поскольку там проходило какое-то анархистское сборище, и через считаные минуты все эти люди высыпали на Бернер и запрудили все вокруг. Тем временем прибыли «фараоны» – я имею в виду уличных констеблей, – а также прохожие с Бернер и с расположенной чуть дальше людной Коммершл. Так что это место едва ли можно было назвать безлюдным.

– Я не могу отвечать за то, что пишут газеты. Возможно, вам следует обсудить это с вашим другом Гарри Дэмом, когда он перестанет устраивать аутодафе для евреев. Но то, что вы сейчас описали, не кажется мне невозможным. Вспомните, Джек невысокого роста, поэтому пони его не испугался, приняв за ребенка, который не будет бить его кнутом. Джек достаточно щуплый, чтобы протиснуться между тележкой и воротами и быстро скрыться.

– Возможно, – с сомнением произнес я, – однако пони уже возбужден, уже на взводе, он чует запах крови. И мне кажется, что внезапное появление из темноты какой-то фигуры, пусть даже размерами с ребенка, должно было еще больше напугать и без того напуганное животное. Пони неминуемо должен был поднять шум.

– Кто способен проникнуть в мысли пони? – заметил профессор.

– Справедливо, – согласился я. – Но вам не кажется странным, профессор, что мы привязаны к единственному зданию в Лондоне, в котором регулярно собираются революционеры, агенты тайной полиции, шпионы – весь этот сумасшедший дом авторитарных режимов центральноевропейских стран и людей, мечтающих эти режимы свергнуть. Ведь это здание должно кишеть интригами, заговорами, всевозможными хитростями и уловками, не говоря про средства спасения и бегства, разве не так?

– Кто вам внушил эту мысль? – спросил профессор. – Она совсем не в вашем духе.

– Что вы, – сказал я. – Меня просто осенило.

– А… В любом случае, какая, в конечном счете, разница? У всех этих людей на уме одна только политика. Их нисколько не интересует человек, потрошащий шлюх, поскольку это никак не продвигает революционное дело. Эти люди другой породы.

– Совершенно верно. Однако у всех этих людей, к каким бы фракциям они ни принадлежали, есть одна общая черта, которую я бы назвал «страхом облавы». На них устраивали облавы, облавы навсегда запечатлелись у них в памяти, им приходилось спасаться от облав. Для них облава означает задержание, арест, тюремное заключение, ссылку или казнь. То есть крушение всего того, что составляет смысл их жизни. Наш мир очень опасный и хрупкий. Поэтому разве не разумно предположить, что эти люди должны были подготовить путь отхода из места своих сборищ? Они не из тех, кого можно запросто переловить словно крыс. Идемте, давайте проверим.

Мы вошли в здание, воспользовавшись незапертой дверью бокового входа из Датфилдс-ярда, и оказались в темном коридоре, который в одну сторону, судя по шуму печатных станков, вел к типографии, а в другую – к выходу на улицу, где в небольшом вестибюле была лестница, ведущая в просторный зал наверху. Там рабочие горланили гимн солидарности, так любимый радикальными организациями всей Европы. Пение было таким громким, что отголоски отражались от стен и потолков. Но вместо того чтобы присоединиться к героическому хору, я провел Дэйра к боковой двери. Она также оказалась не заперта благодаря блаженному убеждению анархистов в том, что любая собственность является воровством и поэтому не нужно ставить никаких препятствий на пути нуждающихся. Я определенно был нуждающимся. Эта дверь в свою очередь привела нас к короткой лестнице, спускающейся в подвал, где было то, что есть во всех подвалах: ящики, ржавый инструмент, всякий мусор, хлам, крысиные норы, паутина, пыль, затхлость.

– Едва ли это можно отнести к лондонским достопримечательностям, – заметил профессор.

– И все же давайте посмотрим, нет ли тут сокровища, которое можно найти в самом неожиданном месте.

Мы бродили по подвалу, и никто нам не мешал. Здесь было довольно темно, и мы постоянно на что-то натыкались.

– Ого, а это что такое? – вдруг спросил я, указав на бетонный пол, весь заляпанный каплями воска от свечей, словно в этом месте требовалось хорошее освещение.

– Великолепная находка в духе Шерлока Холмса, сэр, – похвалил меня профессор.

Я налег на ближайший ящик и обнаружил, что легко могу его сдвинуть. Ящик сместился фута на три вправо, открыв пробитую в бетоне дыру, с неровными краями, но весьма просторную. Весь мусор был тщательно сметен прочь. Из дыры торчали две ноги лестницы, уходящей вниз.

– Я бы сказал, это подземный ход. Очень любопытно, вы не находите? Несомненно, проделан для того, чтобы спасать анархистов от громил, нанятых царской охранкой. Вы не согласны с тем, что такой блистательный тактик, как подполковник Вудрафф, должен был учесть высокую вероятность существования подобного сооружения и предпринять попытку его найти? Возможно, вот почему он выбрал это место, зная о существовании подземного хода.

– Гениальные рассуждения! – воскликнул профессор. – Подземный ход существовал в теории, теперь он существует в действительности. Видит Бог, это замечательное открытие!

– Не желаете посмотреть, куда он ведет?

– Мы просто обязаны это сделать.

Я полез первым. Спуск был недолгим, футов десять, после чего я оказался не в просторном подземном помещении, а, судя по всему, в заброшенной сточной трубе, хотя и достаточно большой, чтобы можно было почти выпрямиться в полный рост. Стоило предположить, что рядом с лестницей должен быть фонарь, которым воспользуются беглецы, – и фонарь действительно был, примитивное устройство со свечой внутри, чей вклад в освещение был скорее моральным, чем практическим. Пока профессор спускался вниз, я отыскал спички, тщательно завернутые в клеенку для защиты от сырости, развернул их, зажег одну, щурясь от света, запалил фитиль и закрыл стеклянный колпак фонаря, тем самым несколько увеличив яркость. Подняв фонарь в левой руке, изучил отверстие в древней спекшейся глине, сквозь которую анархисты проложили путь к бегству; поводив фонарем, мы увидели, что подземный тоннель уходит футов на девяносто. К этому времени нам в нос ударило отвратительное зловоние, ибо когда-то здесь было отхожее место, которым пользовались… римляне, жители средневекового Лондона, кто знает? Быть может, здесь лежали испражнения Сэмюэля Пипса[68] или господ Джонсона и Босуэлла. Говорят, под Лондоном находится густая сеть заброшенных подземелий и тоннелей; анархисты просто наткнулись на такой тоннель и превратили его в путь отхода. Однако мы находились здесь не одни, ибо со всех сторон послышался писк, шорох, царапанье или какое там еще слово, которым можно описать звуки, издаваемые большим скоплением крыс. Мы вторглись в их царство, и хотя свет фонаря прогнал их прочь, дело тут, полагаю, было не в страхе, ибо чего пятистам таким тварям бояться нас, а в том, что яркий свет потревожил их чувствительные глаза, привыкшие к мраку.

Я указал в глубь тоннеля.

– Похоже, это сортир. Им пользовались римляне и норманны. Полагаю, тоннель выходит на поверхность в каком-нибудь заброшенном здании на Фэрклаф-стрит.

– Да, да, – поспешно согласился профессор, проходя в тоннель. – Пока возничий бегал за помощью, пока анархисты – сначала несколько человек, а затем целая толпа – высыпали из главного входа на улицу, подполковник Вудрафф юркнул в боковую дверь. Он исчез за считаные секунды, никем не замеченный, пробрался к подземному ходу и спустился в него. Отсюда всего десять минут пешком до Митр-сквер, где у него было достаточно времени, чтобы найти Кейт Эддоус и сотворить с нею все эти ужасы… Да, это блестящая находка, Джеб, и она добавит достоверности и драматичности вашему повествованию.

– Согласен, – сказал я, – но проблема вот в чем. Из всех мест преступления только это имеет тайный путь отхода. Я тщательно изучил все остальные. Ни на Бакс-роу или Хэнбери-стрит, определенно, ни на Митр-сквер с ее несколькими выходами и ни на Миллерс-корт нет ничего похожего на тайный проход. Такое есть только здесь. И любопытно то, что, как мы с вами только что доказали, этот подземный тоннель не налагает никаких ограничений на физические габариты человека. Здесь свободно может пройти мужчина среднего роста. Следовательно, самый элементарный и чисто эмпирический момент вашего портрета – невысокий рост Джека – опровергнут. Далее, это было единственное эмпирическое указание на личность преступника. Все остальное – чистые умозаключения, основанные на том, что он знал, что умел, какими навыками обладал. Но все умозаключения были основаны на том, что убийства мог совершить только человек, обладающий небольшими физическими размерами. Да, подполковник Вудрафф был невысокого роста, однако это не имеет никакого отношения к делу. Человек моего роста – и даже вашего – мог без труда покинуть места всех пяти преступлений.

– Что ж, возможно, я ошибся. Но если ошибаюсь в этом, во всех остальных предположениях я был прав?

– Действительно. Но только это ничего не дало. О, если только не знать наперед о том, что Вудрафф невысокого роста, и добавить эту черту к его портрету, чтобы выделить его из остальных…

– Должен сказать, подобное направление кажется мне весьма странным.

– С момента нашей последней встречи я кое-что узнал, и это, возможно, объяснит причину моего отклонения в сторону. Так, например, я узнал, что под вашей способностью зажечь любое общество скрывается то, что вы склонны к припадкам ярости. Вас исключили из благопристойного общества ученых и интеллектуалов по причине слухов о вашем отвратительном поведении. С тех пор бывшие коллеги не желают поддерживать с вами никаких отношений.

– Уверяю вас, я не держу на них зла. Наши взгляды разошлись. Эти люди чересчур рьяно выступают за реформы, а меня они считают чрезмерно циничным. Мы всегда не слишком ладили между собой.

– А я все слышал не так. Главным событием, заставившим вас исключить, явился один «эксперимент», предпринятый вами несколько лет назад, слухи о котором у многих вызвали беспокойство. Вы взяли к себе в дом девушку из лондонских низов – несомненно, шлюху, такую же, как Энни, Долговязая Лиз и остальные. На протяжении полугода вы с коллегой работали над ней день и ночь; это был отчаянно тяжелый труд и для вас, и для девушки, некой мисс Элизабет Литтл, если не ошибаюсь. Вы были на грани потери рассудка, у вас все чаще случались припадки бешеной ярости. Предположительно, имели место побои, издевательства, сексуальные домогательства. Что касается вашего товарища, в какой-то момент вы набросились на него. Это также напугало всех ваших знакомых. Они ненавидят насилие. Ваш товарищ, похоже, бесследно исчез.

– Да, исчез, – подтвердил профессор.

– Как и девушка. Она покинула страну, бежала в Америку, покончила с собой? Никто не знает, но все это очень напоминает древнегреческий миф о Пигмалионе, скульпторе, который влюбился в свою статую. Но только в вашем случае вы постоянно общались с бедной девочкой.

– Это начинает выводить меня из себя. Вы меня в чем-то обвиняете?

– Другой резонный вопрос: кто был этот ваш товарищ? Полагаю, это был подполковник Вудрафф, с которым вы сошлись на почве увлечения механизмами разговорной речи. Вудрафф жил с вами в то время, когда вы работали с Элизабет. Увидев, как жестоко вы с ней обращаетесь, он воспротивился, и, воспользовавшись его советом – а также, готов поспорить, и деньгами, – Элизабет сбежала от вас.

– Я любил их обоих! Но они меня предали. Вот и всё. Больше не о чем говорить.

– Вам даже в голову не приходило, что девушка не любит вас, а боится. Вам и в голову не приходило, что подполковник Вудрафф совершенно бескорыстно – согласно своей натуре – отошлет ее прочь, испугавшись того, что вы можете с ней сделать. Вот почему вы набросились на него в университете, у всех на глазах.

– Похоже, дорогой Джеб оказался не так прост, как я полагал… Да, не прост, но уж слишком он неповоротливый и медлительный.

– Ну, а дальше все еще очевидней. Вы составили «профиль» преступлений, указывающий только на одного Вудраффа, вплоть до колец, которые он постоянно носил с собой начиная с пятьдесят седьмого года. Ваш замысел был настолько тщательно проработан, что вы обратились ко мне еще до улики «Е-У-В-Р-Е-И», которой вы воспользовались, чтобы посадить меня на крючок. Ну, а я прямо-таки ждал, когда меня подцепят. Но для того, чтобы профиль приобрел смысл, нужны были убийства. Какой толк от профиля без убийств? Отсюда вытекает, что убийства были подстроены под профиль, а не наоборот. И если это так, убийцей может быть только один человек.

Профессор молчал.

– Полагаю, вы – доктор Потрошитель, – сказал я.

– К вашим услугам, – ответил он.

– Ваше безумие и ваш блестящий ум взаимно дополняют друг друга. Безумие заставило вас убивать, чтобы дать выход ярости из-за предательства, а блестящий ум нашел применение, сотворив «Потрошителя», наводящего ужас на город, которого вам предстояло выследить и победить. Вот ваш план: вы отнимаете все у самых слабых женщин на свете, самых падших и обделенных. Вы мстите подполковнику Вудраффу, которого мало того что убиваете, но который будет к тому же еще проклят на все времена. Вы жаждете славы человека, который выследил и убил Потрошителя, и моя задача заключалась в том, чтобы вам эта слава досталась. И тогда вы получаете все и с почетом возвращаетесь в общество, исторгнувшее вас.

– Плохо, что вы все поняли слишком поздно, – сказал профессор. – Как и бедняжка Элизабет. Она так ни о чем и не догадалась. У меня на счету не пять, а шесть женщин. Первой была Элизабет. Она не вернется из небытия, чтобы рассказать о моей дружбе с подполковником Вудраффом. Как и вы. Мне мешали и другие. Разумеется, подполковник, потом какой-то громила, какой-то бармен… У меня были достаточные основания сделать то, что я сделал, уверяю вас.

У меня на глазах его рука скрылась под полой пальто и вернулась с большим ножом.

– Я найду другого дурака-газетчика, – спокойно произнес профессор, поскольку, имея оружие, он полностью контролировал ситуацию. Я получу то, что заслужил, точно так же, как я расплатился с теми, кто меня предал.

– Сэр, вы вызываете отвращение!

– Кто ты такой, чтобы судить меня, маленький человечек? Ты ничего не можешь предложить миру. Я же предлагаю все – от гениальности и высших моральных принципов до своих утопических устремлений. Но для того, чтобы их осуществить, я должен возвыситься, и я непременно возвышусь!

Только теперь увидел я его истинную сущность: чудовище из кошмаров, олицетворение разрушения, убийца из мрака преисподней «Дна», излучающий самовлюбленность и безумие. Джек Ужасающий, Джек Всевышний, Джек Gloria Mundi[69], Джек, Поднявшийся-на-дыбы, Джек Фортиссимо. Он был всем этим, но не только. Он был Джеком-Потрошителем, в полном расцвете, необузданным, с острым ножом в правой руке, высоко занесенной, чтобы шагнуть вперед и нанести удар, глубоко погрузив сталь в мое тело; он знал, что силой значительно превосходит меня, знал, как и куда приложить острие, знал, что мастерство позволит ему сделать смертоносный выпад сто раз из ста попыток.

– Смотри на меня, глупец! Знай, кто я такой! Ты заплатишь своей жизнью за честь познакомиться с Джеком. Перед ним ты ничто! Я, Потрошитель, заберу твою никчемную жизнь и двинусь дальше, дальше и дальше. Джек вечен!

Он никогда не был Шерлоком Холмсом. Он всегда был мистером Хайдом.

Профессор шагнул ко мне, занеся руку для смертельного удара.

Пуля ударила его в плечо, взорвавшись облачком шерстяных волокон и мельчайших частиц живой плоти. Он развернулся, выронив нож, рука в роскошном твиде бессильно упала. Плотная ткань тщетно пыталась впитать в себя алую жидкость, бьющую ключом из раны. Кирпичные стены отразили отголоски выстрела, со сводов просыпалась пыль, а крысы, чьи крошечные барабанные перепонки были буквально разорваны оглушительным звуком, принялись суетиться и пищать.

Из темноты вышел подполковник Вудрафф с дымящимся «Уэбли» в руке.

– Сэр, вы арестованы, – сказал он.

Джек-Потрошитель смотрел на нас. Кровь струилась сквозь пальцы, зажимающие рану.

– Значит, ловушка, – сказал он. – Искусно выполненная журналистом и солдатом, в который уже раз чудодейственно спасшимся от неминуемой смерти. Прими мои поздравления, Хью, но ты всегда был героем. И я любил тебя, Хью, как любил ее, но вы причинили мне боль, растоптали мою любовь!

– Томас, я тоже тебя любил, однако твой гений превратился в безумие и зло. Я не смог тебя спасти. И теперь, сэр, вам придется заплатить за все.

– Я умру, но только не от твоей руки. Кажется, Князь Тьмы уже прислал за мной своих подручных…

Он был прав. Писк превратился в гул: пять сотен маленьких хвостатых существ на когтистых лапках двинулись на приступ полками и батальонами, опьяненные запахом свежей крови. Полчища грызунов набросились на профессора и стали карабкаться вверх по его ногам.

Копошащиеся, неумолимые, охваченные безумной жаждой крови в духе самого Джека, крысы поднялись по ногам, забрались под пальто, проникли под пиджак и сорочку. Алчные до плоти, они ползли по спинам своих собратьев, превращаясь в нового зверя, покрытого серо-бурой шерстью, постоянно меняющего обличье. Казалось, профессора затягивает в свою разверзнутую пасть какой-то первобытный хищник, прожорливые движения которого казались такими плавными и гибкими, словно он был жидким. И хотя профессор отчаянно колотил грызунов, его удары были бесполезны против обезумевшей от крови правды природы, голой, жестокой, безразличной. Добравшись до его лица, крысы принялись за свое жуткое пиршество. Профессор закричал, и крик его вместил в себе целые энциклопедии, целые словари боли и ужаса.

Подполковник Вудрафф выстрелил ему в голову, он упал и затих.

Я задул свечу, мы поспешили назад к лестнице и уже через считаные мгновения вернулись на поверхность земли, где декабрь уже заявил о себе ранними сумерками. Мы вышли из клуба, уверенные в том, что громкие песнопения заглушили любые отголоски звука выстрела, какие только могли пробиться из-под земли. Покинув Датфилдс-ярд через калитку, мы прошли к Коммершл, где в ярком свете ларьков, торгующих яблоками, сыром и пестрой материей, гомона пивных, толчеи дам и их ухажеров, оживленных больше обыкновенного ожиданиями приближающегося Рождества, наконец возвратились к тому, что называется цивилизацией.

– Ну, хорошо, – сказал подполковник Вудрафф, – дело сделано, и вы получили свой сюжет.

– Не думаю, что когда-либо воплощу его, – сказал я.

– Мы живем в свободной стране, сэр. Пишите или не пишите, как вам будет угодно. Но позвольте привести вам один довод. Одно дело, если Джек какое-либо чужеземное чудовище, безумный русский или еврей, один из тех, кого мы стремимся приобщить к цивилизации и культуре, взамен отнимая у них все, что есть. И совсем другое, если он один из нас, из порядочной семьи, обучался в лучших университетах, жил в приличном особняке на приличной улице, уважаемый, влиятельный, известный. Известие о том, что такой человек был воплощением зла, может создать кое у кого ощущение порочности нашей системы. А у меня, хоть это может вас удивить, хватает мудрости понимать, что наша система действительно является порочной. Однако при всем том она также является необходимой, по крайней мере сейчас, пока человечество еще пребывает в младенчестве. Поэтому если такой смышленый парень, как вы, и такой старый хрыч, как я, знаем правду, плохо от этого никому не будет. Но если ее узнает необразованная и потому гораздо более послушная, но в то же время непостоянная толпа, не оберешься бед. А кто может сказать, куда это приведет?

– Я подумаю, – сказал я.

Прошло двадцать четыре года, и я наконец принял решение.


Глава 46 Воспоминания Джеба | Я, Потрошитель | cледующая глава



Loading...