home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1. ПАТРИСТИКА

Патристикой (греч. rcaxfjp, лат. pater, отец) в западной богословской (а также историко-философской) традиции называют обычно условную совокупность учений отцов христианской церкви II —VIII вв. Первоначально «отцом» именовался духовный наставник, обладающий признанным в церкви учительским авторитетом. Впоследствии, к V В., окончательно утвердились четыре фундаментальные характеристики святоотеческого образца: 1) святость жизни; 2) древность; 3) ортодоксальность учения; 4) официальное признание церкви. Последним «отцом» с точки зрения западной, католической, богословской традиции был Иоанн Дамаскин (ум. 753 г.), все же прочие христианские авторы, жившие после него, получили название «церковных писателей». Напротив, по утверждению греческой, православной, традиции, священное предание, в сущности, не подлежит никакой хронологической спецификации: Дух Святой действует через людей во все времена; главным критерием в определении степени ортодоксальности взглядов того или иного отца православная церковь считает не древность, и даже не святость саму по себе, но духовную близость учения по отношению к заповеданным церкви канонам апостольской веры.

Свидетельством многочисленных трудностей и разногласий внутри становящейся христианской церковной и богословской культуры были долгие споры вокруг «кафоличности» и «православности» разнообразных течений и направлений внутри постепенно и медленно осознающей единство своих составляющих — прошлого, будущего и настоящего — духовной традиции наступающей новой (средневековой) Европы. В частности, не случайным является то обстоятельство, что учения многих значительных богословов (включая таких несомненных «властителей дум», как Тертуллиан и особенно Ориген) ранней церковью отвергались, преследовались и осуждались как не отвечающие требованиям ортодоксальности.

Ранняя патристика (II - III вв.)

Период ранней патристики традиционно подразделяется на два этапа. К первому этапу (II — нач. III в.) относится творчество наиболее ранних мыслителей святоотеческой богословской культуры, заложивших фундамент будущей христианской догматики («апостольские отцы» и ранние отцы-апологеты). Ко второму этапу (кон. II — III в.) относится творчество ряда христианских писателей — авторов первых в истории средневекового европейского самосознания универсальных теологических систем (Тертуллиан, Климент Александрийский и Ориген).Начало патристики ознаменовано появлением сочинений т. н. «апостольских отцов» к числу которых обычно относят имена шести христианских авторов первой половины II в.: Варнавы, Климента Римского, Игнатия Антиохийского, Поликарпа Смирнского, Гермы и Паппия; а также одно сочинение неизвестного автора под условным названием «Учение двенадцати апостолов Гили по первому слову текста, Дидахе, т. е. «учение»)». «Апостольские отцы» считались либо прямыми учениками апостолов, либо учениками их наиближайших преемников. В целом для стиля мышления этих отцов характерным является полное отсутствие систематичности, высокая религиозность и внутрицерковная направленность. В их сочинениях, чаще всего написанных по конкретному поводу, христианское вероучение преподносится с преобладанием морализаторских элементов над элементами отвлеченной богословской теории Жизнь и проповедь Христа предстают в этих текстах как новый закон который пришел в этот мир, чтобы сменить законодательство древнее и, с приходом Христа, устаревшее («ветхозаветное»); христианская жизнь в церковных общинах описывается как послушание этому закону. Основа спасения — это смерть и воскресение Христа: через Него дается прощение грехов и освобождение от несчастий. В качестве высших нравственных императивов провозглашаются «смерть для мира» и «следование за Христом». Грех описывается как порча и злое желание, неведение и заблуждение; спасение рассматривается как вечная жизнь, свобода от смерти и обретение истины Бог — един, всемогущ, непознаваем для человека; он сотворил этот видимый мир и тем самым явил свою благодать, свою волю и праведность. Христос — это Бог, воплотившийся в человека; он тайно с начала времен господствует на небесах и явится в предназначенный день как судья живых и мертвых.

«Апостольские отцы» являются важным звеном между временем Откровения и эпохой традиции; их мышление представляет собой первый опыт теоретической рефлексии, когда христианская мысль только едва начинала осознавать свое собственное содержание и обращалась, как правило, исключительно к немногочисленной церковной аудитории. «Апостольские отцы» были первыми кто на исходе античных времен почувствовал важность и сложность задачи культурного самоопределения христианства, — но для решения этой задачи нужны были средства, которыми эти писатели не обладали.

К середине II в. отдельные группы немногочисленных христиан жили в обществе весь культурный уклад и вековые традиции которого резко противоречили христианскому мироощущению. В Римской империи второго века христианство было объявлено «незаконной религией»: оно не входило в список дозволенных законодательством религиозных учений, и поэтому даже малейшее подозрение в принадлежности римского гражданина к этой считавшейся ложной и вредной «секте» было достаточным юридическим поводом для преследования. Для того чтобы новая вера приобрела легитимный характер, христианская церковь должна была в первую очередь примириться с преобладающим в римском языческом обществе синкретизмом (сосуществованием многих верований), т. е. признать Иисуса Христа «всего лишь» одним из богов римского пантеона и согласиться участвовать в культе обожествленного римского императора и римских богов. То обстоятельство, что многие христиане в категорической форме отказывались и от того, и от другого служило для римской имперской администрации достаточным основанием для обвинения их в атеизме. В этой сложной и тягостной историческойобстановке зародился феномен публичной, хотя и односторонней, полемики между учеными христианами и просвещенной языческой интеллигенцией, получивАристид, Аполлоний, Иустин Философ и Мученик («Первая Апология», «Диалог с Трифоном»), Татиан Ассирийский («Речь против эллинов»), Афинагор Афинский («Прошение о христианах», «О воскресении мертвых»), Феофил Антиохийский («Три книги к Автолику о христианской вере») и Мелитон Сардийский; к представителям ранней апологетики также в значительной степени принадлежали: писавший по-гречески Ириней Лионский, его ученик Ипполит Римский и в отдельных своих сочинениях Ориген («Против Кельса»); а также первые христианские латиноязычные авторы конца II — начала III в. Минуций Феликс («Октавий») и Тертуллиан («Апологетик», «К язычникам», «О свидетельстве души»).

Сочинения апологетов были впервые обращены к внешней, языческой аудитории — значительно более подготовленной в богословской и философской науке, чем большинство первоначальных христиан. Апологеты должны были доказать языческому миру, что 1) языческие верования не в пример более нелепы и предосудительны, чем христианство, в глазах его оппонентов; что 2) эллинская философия утонула в противоречиях и неспособна дать миру единую универсальную истину; что 3) лучшие представители древней языческой философии (прежде всего Гераклит, Сократ, Платон и отдельные стоики) были близки к христианству; что 4) христианство есть в собственном смысле единственная истинная и пригодная для всех философия. Показательным для феномена апологетики в целом являются факты из биографии Иустина Философа (ум. 165 г.), о которых он сам сообщает в своем «Диалоге с Трифоном иудеем». Здесь Иустин говорит о себе как об искреннем почитателе всяческой философской премудрости, смысл которой заключается в том, чтобы служить основанием для постижения Бога и бытия и через знание высших начал привести человека к счастью. В поисках лучших наставников Иустин обращается попеременно то к стоикам, то к ученым-перипатетикам, то к загадочным пифагорейцам, — однако его всякий раз ожидало разочарование. Наконец, он оказывается среди платоников: «Сильно восхищало меня Платоново учение о бестелесном — рассказывает Иустин, — и теория идей придавала крылья моей мысли; в скором времени, казалось, я сделался мудрецом, и в своем безрассудстве надеялся скоро созерцать самого Бога, ибо такова цель Платоновой философии» (Иустин. Диалог с Трифоном, 2. Пер. П. А. Преображенского). Вслед за этим, находясь в философском уединении, он встречается с неким старцем, который стал спрашивать неофита-платоника о сущности Бога-творца и о природе души. Когда Иустин изложил своему собеседнику взгляды Платона на бога и на теорию переселения душ, старец отметил одну очевидную несообразность: если души, которые видели Бога, после вселения в тело все забывают, то блаженство их призрачно и не приносит успокоения; если же те, кто не может, по недостоинству, видеть идеи и Бога, в наказание за свое недостоинство остаются в материальном плену, то наказание это, по существу, бесполезно, поскольку они не страдают от чувства утраты и не ведают сожаления. Если душа человека бессмертна и живет постоянно, извечно, то это не потому, что душа есть бессмертная жизнь, как учит Платон, а потому что того хочет Бог, такова Его воля. Старец советует Иустину прочесть сочинения древних пророков и книги апостолов, так как единственно в этих писаниях заключается истина. «В сердце моем тотчас возгорелся огонь, и меня объяла любовь к пророкам и тем мужам, которые суть друти Христовы; и, размышляя с самим собою о словах его, я увидел, что эта философия есть единая, твердая и полезная. Таким-то образом сделался я философом» (Диалог с Трифоном, 8. Пер. П. А. Преображенского). С точки зрения апологетов, христианское вероучение является истинной философией, и только одна христианская вера способна ответить на все те вопросы, которые были оставлены без ответа всей предшествующей философской традицией. Только лишь христианство способно дать страждущим то, что философы ищут, но не могут найти, так как источником христианской премудрости является не человеческий разум — сколь угодно талантливый и искушенный, но Божественное Откровение.

В целях защиты основ христианской догматики от нападок языческой критики апологеты нуждались в универсальной и сильной идее, которая стала бы прочным фундаментом для понимания и адекватного изложения — перед лицом образованных оппонентов — теоретических принципов нового вероучения. Этой идеей в учении ранних отцов-аполог— «речь», «слово», «понятие», «разум»), отождествленная ими, с одной стороны, с Иисусом Христом и Премудростью Божьей — в соответствии с богословской теорией ап. Иоанна (Ин., 1:1), и, с другой стороны, с парадигмами ранней стоической и платонической философских традиций. Бог понимается апологетами как существо непостижимое, трансцендентное миру, вечное, неизменное и самодостаточное. Второе Лицо (ипостась) божественной Троицы — Логос, Сын Божий, Христос — присутствует в Боге-отце наподобие некой «разумной потенции», получающей свое «энергетическое» и ипостасное (греч.шботаоц— «осуществление») выражение в акте творения мироздания. В вечности Логос был вместе с Богом как собственный разум и промысел Божий (греч.Х.о/о<; Ёу5ш9етос, — «внутренний логос», термин стоической философии), после чего, по решению Бога-Отца, при сотворении мира Бог-Логос (Христос) стал буквально «проявляться вщее.

Характерной особенностью теологии ранних апологетов был субординационизм (учение о неравнозначности ипостасей Святой Троицы), преодоленный вполне только в творчестве представителей зрелой патристики, т. н. Каппадокийцев — Василия Великого, Григория Богослова и Григория Нисского (вторая пол. IV в.). Дело в том, что рождение (т. е. вхождение в ипостасное бытие) Сына-Логоса апологеты считали событием, связанным с актом творения мироздания. Вследствие этого получалось, что Сын Божий есть нечто, что «позже» и «меньше» Отца, т. е. является «неравнозначным» Отцу, будучи богом-посредником между Богом-творцом и мирозданием в целом. Предполагая возможность различия между Богом Отцом и Логосом-Сыном, которое было бы обусловлено фактом и временем возникновения мира, апологеты тем самым вносили в природу божественной сущности элементы развития и изменения. О третьем Лице (ипостаси) божественной Троицы — Духе Святом — апологеты писали не много, и поэтому говорить о законченном и продуманном до конца богословии триединства применительно к этим христианским писателям не приходится.

Ранняя христианская апологетика И —III вв. имела огромное значение для всей последующей истории святоотеческой мысли: апологеты первыми осознали возможность глубокого синтеза христианства и эллинской образованности и показали его исключительно продуктивный характер. Кроме того, они были первыми, кто приветствовал нарождавшийся интерес к христианству со стороны просвещенной языческой интеллигенции; здесь достаточно будет упомянуть популярное изречение пифагорейца-платоника II в. Нумения Апамейского: «Что есть Платон, как не Моисей, говорящий по-аттически? » — или же предположения Кельса, известного критика христианства, что Иисус наверняка был читателем сочинений Платона, а апостол Павел — Гераклита (Ориген. Против Кельса, VI, 12; 16).

Еще одной важной попыткой придать христианству характер упорядоченного философского учения был гностицизм, представлявший собой конгломерат многочисленных религиозных и философских течений I-IV вв., в которых особую роль играл т. н. гносис (греч.ууйск;— «знание») — тайное знание о мироздании, Боге и человеке, открытое неким Спасителем (или спасителями) и сохраняемое эзотерической традицией.

Обладание подобным знанием само по себе приводило к спасению. До конца XIX в. гностические учения были известны только из сочинений ересиологов — христианских авторов, занимавшихся систематическим опровержением ересей и полемизировавших с гностиками. В XIX в. в Египте было обнаружено несколько гностических сочинений в коптском переводе, наиболее значительным из которых является т. н. «Пистис София». В 1945 г. в Египте близ местечка Наг-Хаммади (древний Хенобоскион) была найдена гностическая библиотека, включающая 52 сочинения; они относятся к разным гностическим течениям и написаны на коптском языке. Известны различные гностические секты: офиты, барбелогностики, карпократиане и другие. Известны также имена многих гностических учителей, творцов философско-религиозных систем: Симон-Маг, Маркион, Феодот, Марк, Менандр, Саторнил, Карпократ, Валентин, Василид и другие. Назначение высшего знания (гносиса) заключается в том, чтобы ответить на ряд принципиальных вопросов: «Кем мы были? Кем стали? Где мы были? Куда заброшены? Куда стремимся? Как освобождаемся? Что такое рождение? Что возрождение?» (Климент Александрийский. Извлечения из Феодота, 78, 2). В ответах на эти вопросы проявляется негативное отношение гностиков к обустройству Вселенной, а также к создателю этого мира («ложному богу») — хвастливому и неразумному Демиургу, который обычно отождествлялся с Богом-Творцом Ветхого Завета. Наряду с убежденностью в крайней ущербности Бога-творца и всего мироздания, гностиков отличала также уверенность в том, что «на самом верху», вне порядка вещей, располагается истинный Бог и Отец, Непознаваемый Бог — всеблагой и всесовершенный.

тия», на ступенях которой иерархически располагаются все эманации вечного и совершенного естества. Последний в порядке эонов, обладающий женской природой (София), руководствуясь дерзостным своеволием «быть» («быть самим по себе»), намеревается уподобиться высшему Богу. Вследствие этого неразумного побуждения София рождает нелепое и уродливое существо и, ужаснувшись содеянному, буквально «выталкивает» свое порождение за пределы сверхсущего бытия. Сын Софии (называемый часто Иалдабаофом), родившийся вследствие заблуждения, является воплощенным незнанием (греч.очг^^кпа) и безрассудством; он назначает себя единственным Богом и приступает к творению мира, столь же ущербного и безобразного, как и его создатель. Этим миром он правит вместе с архонтами (т. е. букв. «правителями»), которых сам некогда сотворил. Когда же приходит черед сотворения первого человека, то невидимым образом происходит вмешательство высших — благих и пребывающих в истине — сил, и тогда человек, называемый либо Адамом, либо Адамом Кадмоном, получает частицу подлинной сущности высшего божества, которая от него переходит к потомству. В силу причастности к чистой, бессмертной и незапятнанной ложью природе, человек в этом мире является странником и чужеземцем; подлинной родиной для человека является Плерома, а не пространство и не история этого мира; смыслом и целью человеческой жизни должно быть спасение от него. Гносис, тайное знание, как раз и является осознанием человеком своей изначальной божественности; само по себе обретение гносиса автоматически обозначает спасение человека, его возвращение к самому себе. Символом и образцом для такого самопознания и, как следствие, освобождения от всего специфически материального и мирского, с точки зрения представителей христианского гностицизма — Маркиона, его ближайшего ученика Апеллеса, Валентина и Василида (приблизительно сер. II в.), был Иисус Христос. В жизни Христа с точки зрения гностицизма смерть и страдания, в сущности, не имеют значения, так как Христос — это, собственно, не человек, а духовное существо, произошедшее из эонов. Этот Христос никогда не «рождался», не «жил», не «умирал», но, проповедуя истину, лишь облекался на время в призрачную оболочку. Целью Христа было спасение падшей в убожест от плена материи и возвращение их на «духовные небеса».

Более полувека гностицизм успешно соперничал с ортодоксальным учением церкви, пытаясь по-своему синтезировать и обобщить достижения эллинской философской науки и содержание новозаветного Благовестия. Борьбе с гностицизмом посвятили себя большинство выдающихся богословов второй пол. II — нач. III в.; среди них выделяются имена Иустина; Иринея Лионского; Ипполита Римского и Квинта Септимия Тертуллиана. Окончательно гностицизм как особый феномен позднеантичной религиозной и философской культуры исчезает к V в., однако отдельные элементы учения гностиков позже легли в основание манихейства (возникшего в III в.) и многочисленных ересей христианского Средневековья (павликиане, богомилы, катары).

Первым центром формирования спекулятивных универсальных богословских систем на христианском Востоке стала Александрийская богословская школа. Первым известным главой этой школы был некий Пантен; он не оставил после себя никаких сочинений. Учениками Пантена были крупнейшие представители школы — Климент Александрийский и Ориген.

Тит Флавий Климент Александрийский (ок. 150 — 216 гг.) родился в языческой семье и получил прекрасное образование. После принятия христианства и многолетних скитаний Климент оказывается в Александрии (ок. 180 г.), где приблизительно в 200 г. сменяет Пантена в должности руководителя местной церковной (т. н. огласительной) школы. В 202 г. из-за начавшихся в Александрии преследований христиан Климент был вынужден тайно бежать изЕгипта и отправиться в Каппадокию (область в северной части п-ва Малая Азия), где он и прожил свои последние годы.

В историю патристической мысли Климент вошел как создатель первой универсальной системы христианского воспитания и одновременно первой универсальной теоретической богословской системы. Целью Климента было превратить христианское вероучение в прочное здание христианской науки и разработать методику для ее адекватного усвоения. Основные сочинения Климента составляют своеобразную «трилогию», объединенную общим педагогическим замыслом. «Протрептик» (или «Увещание к эллинам») изучается на подготовительной ступени; задача этого сочинения — отвратить от суеверий и приблизить к вере. «Педагог» — вторая ступень, служащая исцелению страстей и воспитанию души. Высшую ступень, ступень богопознания составляют «Строматы» (букв. «лоскутные покрывала») — самое значительное произведение Климента; здесь излагается сумма христианского знания, истинный «гносис».

Развивая общие принципы богословия апологетов, Климент приходит к тезису о гармонии между верой и разумом. Вера, по утверждению Климента, является первой ступенью к достижению совершенства и непременным условием для продвижения к «гносису»: ни достоверное знание, ни счастливая жизнь невозможны в отсутствии веры. С помощью метода истолкований иносказаний (аллегорический метод) разум способствует прояснению содержания веры. Предназначение философии состоит в осуществлении перехода от веры к истинному знанию. Вся совокупность человеческих знаний о мире служит фундаментом для построения истинной философии, подобно тому, как сама философия служит подспорьем для построения истинной теологии: «Философия нужна была грекам ради праведности до прихода Господа, и даже сейчас она полезна для развития истинной религии, как подготовительная дисциплина для тех, кто приходит к вере посредством наглядной демонстрации... Ибо Бог — источник всякого добра: либо непосредственно, как в Ветхом и Новом Заветах, либо косвенно, как в случае философии. Но возможно даже, что философия была дана грекам непосредственно, ибо она была «детоводителем» (Гал., 3:24) эллинизма ко Христу — тем же, чем и Закон был для евреев. Таким образом, философия была приготовлением, проложившим человеку путь к совершенству во Христе» (Климент Александрийский. Строматы, I, 5).

Истинный «гносис» включает в себя две составляющие: богопознание (теологию) и достижение высшего нравственного совершенства. Знание сущности Бога в терминах позит — «отрицание»). Бог превыше всего существующего, выше самой своей единичности; он бесконечен, безвиден и не имеет названия. Бог познается лишь в собственном Разуме, т. е. божественном Логосе, Сыне, который есть «сила» и «мудрость» Отца; он существует от века, рожден, но не-тварен. Логос-Христос — это «энергия» Бога Отца, неизменный посредник между Творцом и мирозданием в целом. Логос в структуре божественной иерархии располагается ниже Отца, и чем дальше от Логоса вниз, тем слабее становится связь с первоединым первоначалом. Достижение высшей ступени богопознания,по утверждению Климента Александрийского, сопровождается нравственным совершенством: в истинном «гностике» происходит слияние теоретической искушенности и аскетической безупречности; платонический идеал созерцания сущностей (вечных и неизменных) отождествляется с христианскими идеалами веры, надежды, любви.

Вторым выдающимся представителем Александрийской школы был Ориген (ок. 185 — 263/264 гг.), которого можно назвать без особого преувеличения родоначальником спекулятивного христианского богословия. Ориген родился в зажиточной христианской семье в Александрии и с самого раннего детства стал посещать начальные классы прославленной школы, руководимой Пантеном и Климентом. С течением времени Ориген изменил свое первоначальное негативное отношение к философии: приблизительно в 210 г. он становится учеником знаменитого пифагорейца Аммония Саккаса (ок. 175 — 242 гг.), у которого несколько позже учился Плотин, основатель неоплатонизма. Почти 30 лет Ориген плодотворно трудился в Александрии, после чего из-за конфликтов с властями он покидает Египет и отправляется в Палестину, в г. Кесарию, где учреждает новую богословскую школу. Погиб Ориген при гонениях на христиан во времена императора Декия.

Личность и творчество Оригена были во все времена окружены необычайным почетом и уважением. Многие важные элементы богословия Оригена были положены в основание разнообразных учений, и еретических, и православных. Вместе с тем многое в этой теории вызывало сомнение у церковных властей, что в конечном итоге и привело к осуждению взглядов александрийского богослова при императоре Юстиниане (553 г.). Из числа 2000 произведений, написанных Оригеном, одни сочинения (большая часть) безвозвратно погибли, другие дошли до нас в переводах восторженных учеников и поклонников, зачастую искажавших смысл его богословских воззрений.

В христианском учении Ориген видел вершину греческой философии: образцом для него (как и для всей патристической мысли после него) стал языческий платонизм. Здесь находит свое объяснение интерес Оригена к строгой методике доказательств, к математике, логике и числовой символике. Главным средством истолкования текстов Священноого Писания провозглашается аллегорический метод, выделяющий в каждом фрагменте три уровня смысла: буквальный (телесный), душевный (этический) и духовный (отвлеченно-теологический) . Принципы богословской теории излагаются в сочинении «О началах». В первой книге говорится о Боге как вечном источнике всего существующего; во второй — об устройстве Вселенной и сотворении мироздания; в третьей — о человеке и его назначении; и, наконец, четвертая книга трактует об Откровении и способах его постижения. Все истины веры, по утверждению Оригена, делятся на существенные (т. е. важнейшие принципы вероучения, сведенные в Символы веры) и не являющиеся таковыми (о которых в Писании сказано недостаточно четко или вовсе не сказано). Применительно к рассмотрению первых, существенных истин никакая свобода суждений, приводящая к разномыслию, недопустима, тогда как по частным вопросам (касающимся тварных вещей несовершенного мироздания) богословы вольны полагаться на собственный разум. Бог Оригена — это единство, или «монада», которая превышает все то, что можно о Боге сказать и помыслить. Ориген также часто использует выражение «Троица» и в рассуожья Премудрость и божественный Логос, уподобляется световому лучу, который исходит из вечного неистощимого первоистока и при этом содержит в себе (потенциально) все мироздание. Логос есть вечное отражение первообраза, сверхсущей «монады», Бога Отца, но в отношении тварного мира он является первообразом, или «идей идей», и все вещи суть отображения Логоса, но не высшего Бога. Логос является как бы посредником между Богом и миром, через которого Бог, т. е. «монада» — сверхсущая и сверхмыслимая — развертывается во множественность. Дух Святой располагается в самом низу иерархии божественных ипостасей и пронизывает собой все мироздание. Действие Бога Отца простирается на все существующее, Бога Сына (Христа) —на разумное, Бога Духа Святого — на святое (Ориген. О началах, 1,2 — 3). Подобно тому, как в учении неоплатоников Ум вечно рождается из Единого, так и в учении Оригена второе Лицо (ипостась) божественной Троицы вечно рождается, проистекает из первого. Акт сотворения мира, как и рождение Сына от Бога Отца, также является с необходимостью вечным: Бог не может быть ни Творцом, ни Всемогущим. Подлинный мир — это мир «интеллектов» (ангелов, душ, чистых умов), а не материи, — самотождественный и единый. Тварный, чувственный мир существует во времени и не является ни постоянным, ни даже единственным: миры постоянно сменяют друг друга (Ориген. О началах, II, 1; III, 5), и разумные души (умы, «интеллекты») способны перроны, приблизиться к Богу и стать чистым духом, умом («интеллектом»), и может, с другой стороны, склониться к материи, чистому небытию. То и другое ее состояние обусловлено тем, что любое разумное существо наделено от природы способностью выбора — между достатком и недостатком, благом и злом и т. д. Зло же есть отпадение от полноты бытия к небытию (Ориген. О началах, II, 8; III, 1), т. е. следствие ложного, но свободного выбора. Зло, несчастье, несправедливость, порок, небытие и материя, говорит Ориген, не являются чем-то возникшим по недомыслию Бога —благого и всемогущего; все эти вещи являются следствием ложного выбора наделенных свободой тварных умов. В чувственном мире не может быть субстанциального блага и зла (зло и благо присущи вещам акцидентально), и поэтому нет в мироздании ни одного окончательно падшего и обреченного существа; даже дьявол, по Оригену, способен на благо (Ориген. О началах, I, 8). Все разумные существа образуют совместно единую иерархию бытия, место в которой зависит от степени нравственного совершенства. Целью для каждого человека — т. е. ума («интеллекта»), погрязшего в нечистоте материального мира, — является постепенножным и для всего мироздания.

Среди христианских латиноязычных писателей периода ранней патристики выделяется имя уроженца Карфагена — Квинта Септимия Флорента Тертуллиана (ок. 160 — после 220 г.). В юные годы Тертуллиан, родившийся в знатной языческой римской семье, получил всестороннее светское образование — риторическое, философское и юридическое. После принятия христианства (между 185 и 197 гг.) Тертуллиан был какое-то время священником и адвокатом (с юридической практикой в Риме и Карфагене). В самом начале 200-х гг. он становится страстным приверженцем монтанизма («фригийскаяересь») — еретической секты, со строгим уставом и обостренным вниманием к профетическим и экстатическим состояниям. После ухода от монтанистов Тертуллиан в Карфагене становится родоначальником собственной секты. Приблизительно ок. 240 г. он умирает. Среди многочисленных (более чем тридцати) сохранившихся произведений Тертуллиана особенно важными представляются «Апологетик», «О свидетельстве души», «О душе», «О прескрипции против еретиков», «О плоти Христа», «О воскресении плоти», «Против Гермогена», «Против Праксея», «Против Маркиона». Тон его сочинений —резкий, страстный и полемический — типичен для многих античных африканских писателей, подобно ему обладавших оригинальным и сложным характером, в котором суровая трезвость соединялась с пылким стремлением к истине и беспощадной непримиримостью к врагам.

В отличие от апологетов, Климента Александрийского, Оригена или (впоследствии) Августина, Тертуллиан отказывается видеть в христианстве «новую философию»: «Что общего между философом и христианином? Между учеником Греции и учеником Неба? Между искателем истины и искателем вечной жизни?» (Тертуллиан. Апологетик, 46); «Что Афины — Иерусалиму? Что Академия — Церкви? Что еретики — христианам? » (О прескрипции против еретиков, 7). Философия — это источник всех ересей, чуждый и втайне враждебный по отношению к истине Откровения. Бог превыше законов, дистинкций и дефиниций, которые хочет ему навязать философский естественный разум; к Богу неприложимы вопросы «зачем? » и «почему? ». Бога способна познать силою веры только душа человека, которая, по выражению Тертуллиана, «по природе является христианкой» (anima naturaliter Christiana). Чтобы явиться поистине, Бог должен быть понят намеренно нефилософским, парадоксальным и не «естественным» образом: «Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес — это несомненно, ибо невозможно» (О плоти Христа, 5). К формуле, позже приписанной Тертуллиану заочно, «верую, ибо нелепо» (credo quia absurdum), были впоследствии сведены многие его парадоксы.

Вера по отношению к знанию обладает и ценностным, и логическим приоритетом: цели, предмет и границы рационального постижения заданы именно ею (О прескрипции против еретиков, 7; Против Гермогена, 4 — 5). В соответствии с этим принципом, Тертуллиан выделяет две главные разновидности знания — откровенное и естественное. Любое познание эмпирически начинается с чувственного восприятия; в душе естественным образом возникают первичные представления о мироздании, Боге, душе, благе и зле и т. д. (О воскресении плоти, 3; 5), что, со своей стороны, напоминает стоический взгляд на природу общих понятий. Хронологически знание естественное может предшествовать ознакомлению с текстом Священного Писания, которое, будучи главным источником заповеданной истины, должно быть усвоено в процессе христианского воспитания. Формальным критерием истины является авторитет (лат. auctoritas); фундаментальным источником авторитета — Священное Писание, апостольское предание и церковное преемство.

Общие принципы теологии Тертуллиана непосредственным образом восходят к стоической физике. Все существующее телесно, бестелесное не существует, а третьего не дано. Бог — это единое, вечное, высочайшее, всемогущее и всеблагое Существо. Он — Творец мироздания, пребывающий вне мироздания и сотворивший его из ничего. Вместе с тем Бог, как все сущие вещи,субстанциально телесен: «Кто станет отрицать, что Бог — тело, хоть Он и является Духом? Ведь и Дух — своего рода тело в своем образе (corpus sui generis in sua effigie)» (Против Праксея, 7). Точно так же, согласно учению Тертуллиана, специфическим «телом» является и человеческая душа. Сущность (substantia) трех божественных ипостасей одинакова: Бог, в соответствии с принципом «единосущия», одновременно тройствен и един. «Единство, производя из себя Троичность, не разрушается, но упорядочивается» (Против Праксея, 3). Христос есть Сын Божий, божественный Разум (Логос) и божественная Премудрость (София). Святой Дух исходит от Отца и от Сына. Наряду с утверждением принципа «единосущия» Тертуллиан вводит также понятие «распределения» (distributio, dispositio): «Отец есть вся субстанция, Сын же — производное и часть» (Против Праксея, 9). Тертуллиан стремится подчеркнуть, что Троичность Бога первоначально существовала в потенции, а реально была явлена при сотворении мира через Логоса-Сына и Святого Духа (Против Праксея, 26; Против Гермогена, 3; 18). В результате учение Тертуллиана о Логосе приобретает черты субординационизма (введение иерархического отношения между Лицами Троицы), что является общей характеристикой практически всех ранних апологетов.

Главный вопрос христологии Тертуллиана — соотношение двух природ во Христе, божественной и человеческой. Христос — «человек, соединенный с Богом» (Апологетик, 21; О плоти Христа, 15). Соединение этих субстанций следует понимать как «двоякую природу, не смешанную, но объединенную в одном Лице» (Против Праксея, 27). Человек есть разумное и свободное существо, созданное по образу и подобию Божьему. Образ Божий — душа, подобие — в добром настрое души (О воскресении тела, 6; Против Маркиона, И, 9). В душе, как и в Боге, различаются «тело» и «дух» — две различные, но телесные субстанции. Душа определяется как «дыхание Божье, сотворенное из Духа (flatus Dei factus ex Spiritu)» (O душе, 11), помещается в сердце и отождествляется с «ведущим» и «животворящим» началом (О душе, 5; 15; О воскресении плоти, 15; 28). Разум есть особая «структура» души, проявляющаяся в ней после рождения (О душе, 12). Душа порождается телесно, как бы передается по наследству; новая душа наследует характерные свойства родительских душ. Рождение человека есть соединение души с плотью, смерть — их разделение. Как таковая душа бессмертна (О душе, 9; О воскресении плоти, 1; 16; 35; 53) и обладает «естественным» знанием о Боге и своей сокровенной природе.

Родоначальники новой спекулятивной богословской науки (христианской) — александрийцы и Тертуллиан — заложили фундамент для возводимого церковью здания христианской догматики. Выстроить здание до конца и навести в этом доме порядок смогли представители следующих поколений христианских мыслителей.

Зрелая патристика (IV-V вв.)

Зрелой патристикой называют эпоху в истории христианского богословия между первым Никейским вселенским собором (325 г.) и Халкидонским (четвертым) (451 г.). В это время христианская церковь впервые становится церковью государственной (380 г.), а патристика достигает своего наивысшего расцвета.История богословских учений IV в. — является в первую очередь сложной и пестрой картиной многочисленных споров и разногласий вокруг популярнейшей ереси этого времени — арианства. Учение александрийского пресвитера Ария (ум. 335 г.) не содержало в себе ничего специфически нового в свете более ранних богословских исканий II — III вв. Бог Ария — это «монада», самодостаточная и совершенная. В силу своей уникальной природы Бог не способен ни передать, ни сообщить свою сущность чему-либо вообще. Следовательно, рассуждал Арий, вторая и третья божественные ипостаси не являются единосущными с первой. Так как «монада» не может ничего породить из собственной сущности, то божественный Логос (Христос) не рождается Богом Отцом, но буквально творится из ничего, как и все мироздание. Арий последовательно отрицает за Логосом-Сыном характер совечного Богу Отцу существа и называет Его «божеством» только в порядке почетного именования.

Неоспоримое первенство в борьбе с арианством принадлежит св. Афанасию Александрийскому (ок. 293 — 373 гг.). В тринитарном вопросе св. Афанасий был приверженцем формулы «единосущия» и выдвигал против Ария, среди прочих, следующие аргументы: 1) если Христос есть тварное существо и не является единосущным Отцу, то спасение невозможно, ибо только один Бог спасает, который сошел к человечеству в новозаветные времена, чтобы тем самым возвысить его до себя, или, точнее, «обожить»; 2) из учения Ария следует поклонение тварным вещам и многобожие. Для Афанасия смысл спасения тесным образом связан с творением. Бог-Творец и Спаситель (Христос) суть различные ипостаси единосущного Божества. По Афанасию, сам всемогущий Творец совершает спасение, цель которого заключается в том, чтобы впавшее в грех сотворенное существо вновь возвысилось до своего изначального предназначения. Так, например, человек был в начале времен сотворен «по подобию Божьему», но впоследствии пал и утратил свою сопричастность Творцу, став подверженным смерти и тлению. Спасение, по Афанасию, осуществляется после того, как Сын Божий, божественный Логос, нисходит до человеческого естества и тем самым его «обновляет», т. е. приводит обратно в божественный «образ». Троица у Афанасия — нераздельное сущностное единство; она не дробится на части — на сотворенную вещь и Творца, но является всей целиком творящей. Логос вечно рождается из божественной сущности Бога Отца, а не просто из факта божественной воли, которая в некий момент (согласно учению Афанасия, совершенно свободно, т. е. без всякой необходимости) создает из не-сущего небытия весь чувственный мир.

Наиболее авторитетными представителями греческой зрелой патристики были отцы Каппадокийцы: Василий Великий (архиепископ Каппадокийский), Григорий Богослов (Назианзин) и Григорий Нисский. С Каппадокийцами связан важнейший этап оформления христианской догматики. К числу наиболее значимых их заслуг принадлежит конечное утверждение и разъяснение смысла формулировок Никейского Символа веры.

Главой Каппадокийцев был св. Василий Великий, еп. Кесарийский (ок. 330 — 379 гг.). Василий родился в Кесарии Каппадокийской, в христианской семье. Образование он получил в Константинополе и Афинах, где приблизительно в 350 г. свел знакомство с двумя молодыми людьми — Григорием (Назианзином) и Юлианом — будущим императором Флавием Клавдием Юлианом (Отступником) (331 — 363 гг.). Крестился

Василий в 25 лет и, увлеченный монашеской жизнью, отправился в многолетнее странствие по монашеским центрам Египта и Палестины. Вернувшись в Кесарию, он учреждает здесьвместе с Григорием Назианзином небольшую общину, члены которой занимались исследованием теологии, и особенно Оригена. В 370 г. Василий Великий избирается архиепископом Каппадокийским и принимает всю тяжесть борьбы с арианами и арианством.

Богословские взгляды Василия изложены в главных его трудах — «Против Евномия»; «О Святом Духе»; «Шестоднев» (комментарий к первой главе Книги Бытия, посвященной «шести дням творения»). Проблема богопознания, то есть возможности знания Бога и общения с Ним, обсуждается в полемической книге «Против Евномия». Евномий Каппадокийский был арианином, и в его богословии, как и в учении Ария, преобладало влияние греческой философии, не совместимой в значительной степени с тайной и истиной христианского Откровения. Основные моменты богословских воззрений Евномия сводятся к следующему. Во-первых, познание Бога возможно на уровне тварного бытия, т. е. через Его (совершенно случайные) проявления в мире. Это знание, утверждает Евномий, является знанием косвенным, «образным», «символическим», потому что мы, двигаясь в мире вещей, постигаем не Бога, не сущность предвечного Божества, а только лишь коротко узнаем о Его бытии, словно читая какую-то книгу. Во-вторых, утверждает Евномий, человеческий разум способен, очистившись и возвысившись, достичь пониманияно это Его отличает от всего сотворенного им бытия, в том числе и Христа, точно так же «рожденного» (сотворенного), как и все остальное.

Василий с Евномием расходился по всем перечисленным пунктам. Во-первых, при сотворении мира Бог совершенно реально использовал собственный Разум (божественный Логос), поэтому в мире, во всех сотворенных вещах, реально присутствует вечная жизнь. В наблюдении за божественным миропорядком, считает Василий, человеку доступно реа не может постичь всей божественной сущности — разуму свойственно «пресыщаться», не выходя за пределы своей ограниченности. В-третьих, «рожденность» Христа не ознерожденный», а второе — «неставший». Сын рожден от Отца, но при этом не стал, не возник, не случился, Сын не пришел в бытие из небытия, но является вечно рожденным. Вопрос о божественной сущности был непосредственным образом связан с тематикой триединства. В системе Евномия Бог отождествлялся с понятием «сущности», «вечного, нерожденного бытия», из чего вытекала Его простота, неделимость. С точки зрения каппадокийского богословия в Боге значительно более важным является парадоксальная связь трех божественных ипостасей — Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, — по Аристотелю, трех «первых сущностей», из которых любая имеет отдельное, личное, «субстанциальное» бытие. Их родовая, «вторая», универсальная сущность — едина для всех — в этом смысле к божественной Троице применимо понятие триединого Бога. Источник различия между Лицами Троицы, утверждает Василий, не в сущности (сущность у Бога одна); он заключается в их ипостасном взаимоотношении. Этим самым каппадокийская мысль избавляла учениео божественной Троице как от арианского субординационизма (то есть неравенства, соподчинения Лиц), так и от релятивистского модализма (при котором Лица Троицы рассматриваются как различные выражения одной и той же сущности).

Одно из известнейших сочинений Василия Кесарийского — «Шестоднев» — посвящено разъяснению сотворения и устроения мироздания. В этом труде Василий демонстрирует богатейшую эрудицию, неоднократно используя сочинения многочисленных авторов (среди прочих, Платона и Аристотеля) и применяя на каждом шагу аллегорический метод и числовую символику. Мир есть творение Бога, сотворившего все из ничего в некий известный первоначальный срок времени, или, точнее, одновременно с временем, так как до «первого дня», поясняет Василий, времени не было, так же как не было ничего. Обсуждая значение «первого дня» сотворения мироздания, автор использует традиционный для древней, «античной» натурфилософии числовой символизм. Так, например, «семерка» в Писании символизирует чувственный мир, утверждает Василий, который был создан в начале времен ровно за столько же дней, сколько это число означает. «Восьмерка», напротив, символизирует вечность, или же мир, обновленный в грядущем.

Друг Василия Великого св. Григорий Назианзин (ок. 330 — 390 гг.) был сыном епископа г. Назианз. Образование он получил в Кесарии Каппадокийской, Кесарии Палестинской (где находилась школа, основанная Оригеном) и, наконец, в Афинах — там он познакомился с Василием. Став епископом Кесарийским, Василий поставил своего друга в епископы небольшого г. Сасимы (ок. 370 г.). В 378 г. друзья призвали его в Константинополь. После Второго Вселенского собора, на котором он председательствовал, Григорий из-за существенных разногласий с местным епископатом вернулся в Каппадокию, где и скончался. Среди Каппадокийцев Григорий выделялся поэтическим даром и мастерством красноречия, сопровождаемым также способностью к диалектическим построениям.

В вопросе о богопознании Григорий вместе с другими Каппадокийцами доказывал абсолютную недоступность божественной сущности человеческому разуму. Для философов Бог есть понятие определенное и человеческим разумом определимое. Однако, согласно учению Каппадокийцев, любое суждение о Божестве — позитивное, «определенное» — служит в конечном итоге Его нечестивому ограничению и зачастую приводит к идолопоклонству. Сущность Бога превосходит человеческий разум, однако, с другой стороны, человеческий опыт непосредственной встречи с Христом, утверждает Григорий, возможен, потому что Он — Личность (не Абсолют, не абстракция), и Его пребывание в мире и в человеческой жизни, как Личности, мы ощущаем и признаем. Бог един (по природе, по сущности, по естеству), но различен по трем ипостасям, обладающим — каждая — собственным свойством (например, нерожденностью, происхождением, ниспосланием). Для Григория Богослова понятия «ипостась», или «Лицо» — не философские категории, а божественные имена.

Наиболее теоретически оснащенным отцом из числа Каппадокийцев был св. Григорий Нисский (ок. 335 — 394 гг.). Христианским воспитанием и обучением Григория занимался Василий Великий, который в 371 г. поставил своего младшего брата в епископы каппадокийского г. Нисы. По методичности и систематичности теоретических построений Григорий более всех напоминает Оригена, которого он ревностно почитал. Его основные произведения: «Большой Катехизис» (или «Большое огласительное слово»); «Против Евномия» (12 кн.); «Диалог о душе и воскресении»; «О творений человека»; «Шестоднев»; комментарии на Священное Писание.

В духе Александрийского богословия Григорий стремится подкрепить веру разумом (разумеется, первенство веры не подвергалось сомнению): строгие методы диалектики незаменимы в теологических рассуждениях. Согласно Григорию Нисскому, вера находит свое объяснение в мудром и совершенном устройстве мироздания. Мир сотворен Богом не по необходимости, но из преизбытка любви. Возможность творения Богом материи (из ничего) объясняется тем, что материя есть лишь единство лишенных телесности качеств, только в мышлении разложимых во множество. Человек, сотворенный по образу и подобию Божьему, есть вершина («венец мироздания») и господин всего существующего. По природе своей он причастен божественной сущности, но по причине грехопадения, произошедшего вследствие осуществления человеком свободного выбора к небытию, материальности, злу (которое есть, согласно Григорию, Оригену, а также философам-неоплатоникам только «лишенность блага»), человек ниспал до презренного, недостойного собственной сущности существования. Часто Григорий Нисский уподобляет божественный образ внутри человека отображению в зеркале. Зеркало может разбиться, затуманиться, покривиться и т. д. Точно так же и человек может утратить в себе образ Божий, перестать быть божественным отображением, но при этом возможность вернуться к собственной сущности, вновь обрести этот образ для каждого человека всегда остается. Спасение человека приходит от Бога, принявшего человеческое естество. Богопознание, по Григобавление от всего, что, согласно Григорию, «пришло не от Бога». Вторая ступень восхождения к Богу предоставляет возможность для разума, освобожденного от страстей, обрести более ясное видение сотворенных вещей (т. н. «натуральное», или «естественное»): по Григорию, в мире, освещенном «естественным видением», всякая мелочь, любая деталь приобретает свои уникальные очертания и осмысляется человеком в качестве должного и наилучшего воплощения совершенного замысла Бога. Третья ступень — этает Григорий, Бога увидеть нельзя, так как он превышает любые способности нашего созерцания: «Бога не видел никто никогда» (Ин., 1:18). Тем не менее в нашем стремлении (неудержимом) увидеть Создателя — вечного и непостижимого — мы в какой-то момент «прорываемся сквозь себя», оставляем наш разум «далеко позади» и выходим «вовне» к ослепительной истине сосредоточия мироздания. Это наше интимное переживание прикосновения к сущности в «познание осуществляется любовью».

Крупнейшим латиноязычным мыслителем периода зрелой патристики был Аврелий Августин (354 — 430 гг.). Главным источником сведений об Августине являются собственные его сочинения (в первую очередь «Исповедь») и текст биографии, составленный Поссидием. Аврелий Августин родился 13 ноября 354 г. в нумидийской Тагасте в семье римских граждан, людей небогатых, но вполне уважаемых и просвещенных. Начальное образование Августин получил в Тагасте и в соседней Мадавре. Стремясь приобщить Августина к традициям древней латинской (классической) литературной культуры, а также сложной науке ораторского мастерства, отец отправляет его (осенью 370 г.) в Карфаген, центр местного высшего образования. Здесь, вероятно зимой 372 / 373 г., Августин увлеченно читает диалог Цицерона «Гортензий». Это сочинение, побуждавшее каждого к обретению истины в постоянных занятиях философией, произвело в душе Августина настоящий переворот: «Мне вдруг опротивели все пустые надежды; бессмертной мудрости желал я в своем невероятном сердечном смятении» (Августин. Исповедь, III, 4, 7). Первые поиски истины приводят его к манихеям, ученикам и последователям Мани (ок. 215 — 277 гг.), перса, учившего, что мироздание представляет собой поле битвы двух вечных субстанциальных начал — Света и Тьмы и спасение для человека заключается в соблюдении правил аскезы, в максимальном освобождении от всего специфически «темного», материального. Девять лет Августин находился под сильным влиянием манихейского вероучения. Медленно зревший процесс отчуждения от манихейства завершился беседой при встрече со знаменитым тогда манихейским священнослужителем — Фавстом, приехавшим в 383 г. для проповедей в Карфаген (Исповедь, V, 6 — 7). Будучи крайне разочарованным результатами этой беседы, Августин принимает решение переменить обстановку и отправляется в Рим — преподавать риторику. В скором времени Августин подает прошение на вакантную должность придворного ритора в Медиолане (Милане), где в то время располагалась резиденция римского императора. Вопрос был решен положительно, и поэтому осенью 384 г. Августин переезжает в Медиолан. Здесь происходит его знаменитая встреча с Амвросием Медиоланским (ок. 340 — 397 гг.), выдающимся христианским писателем и проповедником, которая стала одним из важнейших событий всей его жизни. Основные сочинения Амвросия (циклы проповедей) — «О вере»; «О Святом Духе»; «О благе смерти»; «Об Исааке, или О душе»; «Шестоднев» — при общей их нравственной и практической ориентации неоднократно содержат свидетельства знания автором целого ряда важнейших учений классического неоплатонизма (Плотин, Порфирий).

Видимо, именно из общения с медиоланским епископом Августин, увлекавшийся к этому времени философией скептиков, пришел к убеждению, что существует философия, превосходящая скептицизм (и тем более манихейство) , и при этом значительно более близкая к христианству — платонизм. С текстами первых неоплатоников Августин познакомился (в 386 г.) в переводах известного ритора Мария Викторина (ум. ок. 363 г.). Августин прочитал эти тексты с огромным воодушевлением: «И вразумленный этими книгами, я вернулся к себе самому и, руководимый Тобой, вошел в самые глубины свои... Я рассмотрел все, стоящее ниже Тебя, и увидел, что о нем нельзя сказать ни того, что оно существует, ни того, что его нет: оно существует, потому что все от Тебя, и его нет, потому что это не то, что Ты. Истинно существует только то, что пребывает неизменным... И для Тебя вовсе нет зла, не только для Тебя, но и для всего творения Твоего, ибо нет ничего, что извне вломилось бы и сломало порядок, Тобой установленный... Я оглянулся на мир созданный и увидел, что Тебе обязан он существованием своим и в Тебе содержится, но по-иному, не так, словно в пространстве; Ты, Вседержитель, держишь ero в руке, в истине Твоей, ибо все существующее истинно, поскольку оно существует. Ничтоне призрачно, кроме того, что мы считаем существующим, тогда как оно не существует. И я увидел, что все соответствует не только своему месту, но и своему времени, и Ты, Единый Вечный, начал действовать не после неисчислимых веков: все века, которые прошли и которые пройдут, не ушли бы и не пришли, если бы Ты не действовал и не пребывал» (Исповедь, VII, 10— 15. Пер. М. Е. Сергеенко). Одновременно с этим в душе его назревал другой перелом: под влиянием проповедей Амвросия, первоначального ознакомления с текстом Посланий ап. Павла (имевших для Августина едва ли не большее значение, чем сочинения неоплатоников) и постоянного общения со своей благочестивой матерью Августин принимает решение принять христианскую веру.

С целью проверить себя и подготовиться к акту крещения Августин отправляется в сопровождении матери и друзей в небольшое поместье Кассициак близ Медиолана (в августе 386 г.), где в течение полугода, регулярно общаясь со своими друзьями, он составляет первые свои философские произведения, а именно диалоги «Против академиков» (3 кн.), «О порядке» (2 кн.) и «О блаженной жизни»; несколько позже он пишет диалог «О бессмертии души» и сочинение под названием «Монологи» (2 кн.). Весной 387 г. он возвращается в Медиолан, где принимает крещение от Амвросия. После смерти своей матери, случившейся в том же году, Августин отправляется в Рим, где им начаты были, сверх прочего, диалог «О свободном произволении» и трактат «О нравах манихеев». Видимо, в это же время у Августина рождается мысль посвятить себя в будущем делу служения церкви. Осенью 388 г. он приезжает обратно в Тагасту, продает родительский дом и раздает деньги бедным. Для себя он оставляет только маленький домик, где живет вместе с друзьями монашеской жизнью. За несколько лет своей жизни в Тагасте Августином были написаны сочинения «Об учителе», «О музыке» (6 кн.), «О нравах манихеев» (2 кн.), «О количестве души»; продолжалась работа над обширным трактатом в диалогической форме «О свободном произволении». Постепенно Августин приобретает известность в Тагасте и в городах, располагавшихся по соседству. В конце 390 г. по просьбе жителей Гиппона епископ Валерий посвящает Августина в пресвитеры; тогда же Августин перебирается в Гиппон. Зимой 395 / 396 г. Августин посвящается в епископский сан и замещает в Гиппоне тяжелого заболевшего в это время Валерия. В этой должности Августин пробыл до самой своей кончины. В первые годы епископата Августин начинает работать над важным трактатом «О христианском учении» (4 кн.) и завершает свой самый значительный антиманихейский трактат — «Против Фавста-манихея» (33 кн.). К этому времени завершается также работа над сочинениями — «Об истинной религии». «Разъяснение некоторых положений из Послания к Римлянам», «О восьмидесяти трех различных вопросах» и диалог «О свободном произволении» (3 кн.). К ним примыкает также трактат «О различных вопросах к Симплициану» (2 кн.)., в котором было положено начало августиновской теории первородного греха. С 397 по 401 г. Августин пишет свою знаменитую «Исповедь» (13 кн.). Приблизительно с 399 г. он начинает работать над одним из важнейших своих теоретических сочинений — трактатом «О Троице» (15 кн.), который писался со значительными перерывами около 20 лет. В 401—414 гг. Августин создает свой обширнейший комментарий — «О Книге Бытия буквально» (12 кн.). Последние 20 лет жизни были положены Августином на разрешение двух фундаментальных задач: на написание грандиозного сочинения «О Граде Божием» (22 кн.), работа над текстом которого началась под воздействием информациио падении Рима в 410 г. под ударами полчищ вестготов Алариха, и на полемику с пелагианами. По утверждению родоначальника ереси — иеромонаха Пелагия (ум. ок. 418 г.), грех, совершенный Адамом, не переносится на потомство, и поэтому грех — это вовсе не родовое проклятие, но следствие личного выбора каждого человека. В этом смысле для избавления от греха человек не нуждается ни в какой сверхъестественной помощи, а «благодатью» следует называть природное свойство обычного человека приобретать себе благо собственным подвигом и подвижничеством. В противовес утверждениям пелагиан, Августин разрабатывал собственный взгляд на природу греха и божественной благодати, человеческой воли и сверхъестественного Провидения в многочисленных сочинениях 413 — 430 гг. В последние годы Августин стал ощущать все нарастающее чувство усталости. Возраст более не позволял ему совмещать тяжесть епископской службы с каждодневным писанием многостраничных трактатов. В 426 г. он отходит от дел, чтобы все свое время отдать только ученым занятиям. В эти годы он наконец завершает трактаты «О христианском учении» и «О Граде Божием» и незадолго до смерти решается пересмотреть свои главные сочинения на предмет исправления ложного и улучшения должного. Так появляется важный трактат «Пересмотры» (2 кн.), где Августин как бы подводит итог своим многолетним исканиям. Летом 430 г. армии вандалов, ранее переправившиеся через Гибралтар, достигают Гиппона. В августе 430 г. Августин умирает в осажденном городе.

Путь познания для Августина есть восхождение разума, ведомого верой, к Богу. Познание начинается с чувственного восприятия — так как Бог познается через Его творения (О Троице, XV, 6, 10) — и словно по лестнице поднимается к Истине. Вместе с тем знание как таковое возникает лишь вследствие рефлексии рассудка над содержанием чувств. Разум, в свою очередь, судит о себе сам (О свободном произволении, II, 6, 13 — 8, 24); в силу этого ему непосредственно очевидно, что он существует. Здесь Августин до некоторой степени предвосхищает знаменитый тезис Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую». У Августина подобное рассуждение преподносится в форме: «Я сомневаюсь (или же, например, «ошибаюсь»), следовательно, я существую» (О свободном произволении, II, 3, 7; Монологи, II, 1, 1; Об истинной религии, 39, 73; О Троице, X, 10, 14; О Граде Божием, XI, 26). Кульминация познания — мистическое прикосновение разума к божественной Истине. Бог — это солнце, свет которого делает мироздание видимым и прозрачным как для внешнего, так и для внутреннего созерцания (Монологи, I, 6, 12; Исповедь, VII, 9, 13; О Книге Бытия буквально, XII, 31, 59). Он есть совокупность идей (О восьмидесяти трех различных вопросах, 46). Человеческий разум — это орган, который способен воспринимать божественный свет (О Граде Божием, XII, 3). Возвышаясь к Богу, разум как бы насыщается этим светом и сам просветляется (Об учителе, 4, 20). Возвращаясь к своему Истоку, душа одновременно познает саму себя. Бог и собственная душа являются главными целями всякого умозрения: «Хочу познать Бога и душу. — И ничего кроме этого? — Совершенно ничего» (Монологи, I, 2, 7). К Богу приходит вся душа целиком, или «внутренний человек», если воспользоваться выражением ап. Павла: «Не стремись вовне, возвратись в себя: во внутреннем человеке скрывается истина» (Об истинной религии, 39, 72). В философском учении Августина, как и в творчестве неоплатоников, онтология, собственно, отождествляется с теологией, так как учение о Высшем начале есть учение о Высшем бытии. Бог обладает наиболее высшим и истинным бытием (vere summeque est: O свободном произволении, H, 15, 39; O Троице, VIII, 2, 3). Основополагающей характеристикой истинного бытия является его неизменность. Бог, по Августину, есть абсолютная Личность (Persona Dei: О Троице, III, 10, 19 — 20), т.е. тем самым субстанциальное единство трех персон-ипостасей (una essentia vel substantia, tres autem personae, «единая сущность, или субстанция, и, одновременно, три Лица»: О Троице, V, 9, 10). Структура человеческой личности («я») есть подобие Личности абсолютной. Ум — средоточие человеческой сущности — это то, что делает человека отличным от просто животного существа. Человек определяется как «разумная душа, пользующаяся смертным и земным телом» (О нравах манихеев, I, 27, 52), или, точнее, как «разумное существо, состоящее из души и тела» (О Троице, XV, 7, 11). Ум знает сам себя и целиком пребывает в себе; поэтому для разумного существа его персональное бытие есть исходная очевидность. Поскольку ум знает себя, то он любит себя, т. е. стремится к себе, любит знание о себе, и через это первичное знание любит всякое знание вообще (О Троице, IX, 4, 4); вот почему человек любит собственное бытие, т. е. себя, или собственный разум (О свободном произволении, III, 6, 18 — 7, 20). Если, далее, ум знает себя и, как следствие, любит себя и стремится к себе как к объекту познания и влечения, то, соответственно, ум желает себя, т. е. собственного познания (О Троице, X, 3, 5; О Граде Божием, XI, 27). Воля, следовательно, есть такая же непосредственная очевидность, как бытие и знание (О свободном произволении, I, 12, 25; Исповедь, VII, 3, 5). Поскольку же ум постоянно обращен на самого себя, то он помнит о своем бытии, помнит все свои знания, все состояния. Память — это в какой-то мере сам человек (Исповедь, X, 8, 14— 17, 27), так как именно память есть гарант уникальности личного опыта. Структура человеческого «я», обеспечивающая применительно к каждому человеку самотождество личностного самосознания, проявляется, по Августину, как единство ума / бытия, памяти / знания и воли (О Троице, X, 11, 18— 19, ср. Исповедь, XIII, 11, 12). Разум, говорит Августин, «понимает» все три ипостаси человеческой личности, воля их «направляет», а память «охватывает». Так сохраняется самотождество человека — «след таинственного Единства» (Исповедь, I, 20, 31).

Наряду с представлением о бытии как тождественной неизменности истинно сущего (мира идей) Августин позаимствовал у философов-неоплатоников также идею мирового порядка и понимание зла, как отсутствия, умаления блага. Обоснованию этих фундаментальных идей Августин посвящает немало страниц своих многочисленных произведений. Суть его утверждений, как правило, такова: «Всякая природа, которая может стать хуже, хороша» (О свободном произволении III, 13, 36; ср. Исповедь, VII, 12, 18); то, что может быть метафорически названо «злом» в мире вещей, в действительности таковым не является, так как не только не нарушает гармонию мироздания, но непосредственно предполагается ею (О свободном произволении, III, 9, 25; О. Граде Божием, XI, 18 — 19). Наибольшее внимание Августина привлекало, однако, моральное зло, т. е. зло в наиболее точном (исходном) значении этого слова. В ранних своих сочинениях (в первую очередь в большом диалоге «О свободном произволении», 388 — 395 гг.) Августин придерживался той точки зрения, что источником зла и несчастий во всем мироздании является злая воля; что принцип свободы нравственной личности заключается в том, чтобы сознательно все свои действия подчинять необходимости следования добру; что высшая справедливость всем всегда воздает по заслугам. В текстах позднего Августина эта концепция заменяется новой теорией, в центре которой находится принцип взаимного отношения божественной благодати и божественного предопределения. В данном случае Августин опирается на известный фрагмент из Послания к Римлянам ап. Павла (Римл., 7 : 14 — 24). Адам, предавшись греху по собственной воле, утратил бессмертие и перестал быть способным стремиться к добру, руководствуясь собственным побуждением. Этот грех (первородный), распространившись в порядке рождения и на последующие поколения, стал родовым проклятием всего человечества. К этому первому прегрешению добавлялись со временем новые, «масса греха» постоянно росла, пока наконец все человечество не превратилось в одну беспросветную и греховную «массу» (лат. massa peccati, «масса греха»: О восьмидесяти трех различных вопросах, 68, 3). Греховное человечество либо не знает божественных заповедей, либо знает, но не может исполнить. Сам человек не способен, по Августину, встать на истинный путь. Происходит своеобразное «раздвоение воли»: человек бесцельно растрачивает силы в борьбе с самим собой. Только божественная благодать способна вылечить больную душу и сообщить извратившейся воле единство и целостность. Благодать невозможно сравнить ни с какими заслугами человека и дается ему на совершенно непознаваемых основаниях. Человек, говорит Августин, избирается и предопределяется к спасению неисследимой божественной мудростью. Это решение Бога невозможно понять: в Его справедливость можно только верить. Вера — это единственный незамутившийся чистый источник истины и спасения: «Будем же верить, если не можем уразуметь» (О различных вопросах к Симплициану, I, 2, 22). Вера обладает высшим авторитетом; она логически «приоритетнее» знания: «Вера вопрошает, разум обнаруживает» (О Троице, XV, 2, 2, ср. О восьмидесяти трех различных вопросах, 48). Правилом для руководства познания сущих вещей является требование: «Уверуй, чтобы уразуметь» (Проповеди, 43, 3, 4; 118, 1). Отсюда следует, что для христианина главная опасность заключается в собственном эгоизме, в желании жить «по самому себе», а не «по Богу» (О Граде Божием, XIV, 3, 2 и т. д.). Долг и цель каждого верующего — превозмогать всеми силами главное диавольское искушение, соблазнившее первого человека, Адама, — себялюбие. «Всякого человека, поскольку он человек, следует любить ради Бога, а Бога — ради Него Самого» (О христианском учении, I, 27, 28, ср. О

Граде Божием, XIV, 7, 1). Священную историю Августин представляет себе не циклически, но в поступательном движении к максимально возможному нравственному совершенству, к тому времени, когда победит благодать, а люди обретут состояние «невозможности грешить». Человеческое государство Августин, вероятно, не без влияния Аристотеля (через посредничество Цицерона), определяет как совокупность людей, объединенных общим согласием относительно предмета своего стремления. Сообщество праведных есть незримый Град Божий, или незримая Истинная Церковь. Град земной, или Град Диавола, — это все люди, живущие по велению гордыни: «Итак, два Града созданы двумя видами любви, а именно: земной — любовью к себе вплоть до пренебрежения Богом, Небесный — любовью к Богу, вплоть до забвения себя» (О Граде Божием, XIV, 28). Пока продолжается человеческий «век» (лат. saeculum), два Града неразличимы для взора всего человечества; в истории мира они существуют в «смешении» и обнаружат себя с очевидностью только после «скончания века сего», т. е. во время Второго пришествия Спасителя.

Вероятно, в кругу монофизитского патриарха Севира Антиохийского (или, согласно альтернативной версии, из под руки епископа Маюмского Петра Ивера, ум. 491 г.) зародился один из важнейших и одновременно самых загадочных документов патристики — свод сочинений Псевдо-Дионисия Ареопагита (кон. V — нач. VI в.) (т. н. Corpus Areopagiticum). Тексты собрания делятся на четыре трактата: «О божественных именах»; «О мистическом богословии»; «О небесной иерархии»; «О церковной иерархии»; и десять посланий. В своих сочинениях автор умышленно называется именем легендарного Дионисия Ареопагита (I в. н. э.), ученика апостола Павла (Деян. 17: 34), которого многие также считали первым епископом Афин (Евсевий Кесарийский. Церковная история, IV, 23, 4), и без лишнего опасения провозглашает себя очевидцем затмения в день крестной смерти Спасителя, а также свидетелем Успения Богородицы. Среди адресатов его сочинений упоминаются, в частности, авторы I — II вв. — Гай, Тимофей, св. Поликарп Смирнский и св. Иоанн Богослов. В аутентичности текстов Пс.-Дионисия долгое время не было принято сомневаться. Авторитет их во все времена был настолько высок, что фигура их автора, и без того легендарного, неоднократно служила предметом многочисленных спекуляций. Все крупнейшие богословы эпохи «высокой схоластики» (XIII в.) — Альберт Великий, Бонавентура, Фома Аквинат — неоднократно ссылаются на труды Пс.-Дионисия и составляют к ним многостраничные комментарии. Самые первые подозрения относительно авторства Дионисия появились в XV веке (Лоренцо Валла, Эразм Роттердамский). Поводом для различных сомнений были явные несообразности стиля (нехарактерного для христианских писателей I-II вв.) и очевидные анахронизмы, особенно в книге «О церковной иерархии», где, например, речь нередко заходит об элементах церковного богослужения, появившихся только V—VI вв., — таких, как обряд пострижения в монашество или чтение Символа веры на Литургии. Очевидно, автор воспользовался именем Дионисия Ареопагита, чтобы придать больше веса своей богословской апологетике, цель которой заключалась в объединении христианской системы с иерархическим миром неоплатоников. Этих последних, особенно Прокла, Пс.Дионисий цитирует постоянно. Так, например, вслед за Проклом, автор трактатов последовательно различает две разновидности теологии — катафатическую и апофатическую. Применительно к катафатической теологии перечисляются всевозможные «тварные» именования Высшего начала («Благость», «Единство» и проч.), о которых говорится в Писании в качестве символов для божественных «истором, по Писанию, обитает Бог; свет же оный незрим по причине чрезмерной ясности и недосягаем по причине преизбытка сверхсущностного светолития, и во мрак сей вступает всякий, кто сподобился познавать и лицезреть Бога именно через не-видение и непознавание, и воистину возвышается над видением и познаванием, одно то зная, что Бог — во всем чувственном и во всем мыслимом, и возглашая вместе с Псалмопевцем: «Дивно для меня ведение Твое, высоко, и не могу постигнуть его (Пс. 138: 6)» (Пс.Дионисий Ареопагит. Послание Пятое, к Дорофею. Пер. С. С. Аверинцева). Оба этих подхода согласуются в третьей, и высшей, ступени богопознания — мистической теологии, согласной которой все «тварные» имена применяются к Богу в сверхмыслимом, сверхчеловеческом смысле, поскольку Он, в сущности, есть «Сверхъединство», «Сверхблагость»,«Сверхбытие» и т. д. Бог, оставаясь «Сверхсущностным», внеположен по отношению к всяческому бытию, и как следствие, в собственной сущности непознаваем: «Как для чувственного неуловимо и невидимо умственное, а для наделенного обликом и образом — простое и не имеющее образа, и для сформированного в виде тел — неощутимая и безвидная бесформенность бестелесного, так, согласно тому же слову Истины, выше сущностей находится сверхсущественная неопределенность» (Пс.-Дионисий Ареопагит. О божественных именах, 1, 1). В соответствии с платоническо-оригенистской традицией, ум, чтобы достигнуть познания Бога, должен избавиться от своего падшего состояния и от окружающих его сущих вещей; другими словами, он должен вернуться обратно к собственной сущности, т. е. снова отождествиться с собой. По утверждению Пс.Дионисия, этой практики «сбрасывания оков» недостаточно; ум должен избавиться в первую очередь от самого себя, т. е. выйти за собственные пределы, поскольку познание Бога «превосходит и разум, и всяческое понимание». Уму даруется особенный путь постижения — «через незнание». Пс.-Дионисий, таким образом, безоговорочно отвергает два крайне существенных платонических постулата: природную божественность ума и познаваемость божественной сущности.

Бог Пс.-Дионисия — это библейский предвечный и всемогущий Творец мироздания, а не Единое неоплатоников, что, разумеется, не исключает общения между Богом и сотворенными существами; наоборот, это общение, собственно, и является смыслом и целью существования всех сотворенных вещей. Бог «нисходит», «выходит из Самого Себя», чтобы сделаться познаваемым и доступным; тварные же существа «восходят»: сначала обретают «богоподобие», то есть способность участвовать в божественных добродетелях, з«нисхождения» и «восхождения» всякого сущего бытия позволяет, по мнению Пс.-Дионисия, нам судить о различиях применительно к сверхразумному всесовершенному Божеству, которые служат достаточным основанием для Его вездесущия и всепричинности. Именно это является главной темой трактата «О Божественных именах»: «Божество есть укладывается в наши понятия о благе, о божественном, о существенном, о живом и о мудром, и мы вынуждены применять к Нему все эти выражения отрицания, предполагающие превосходство; поскольку Он является и истинной причиной всего существующего; можно применить к Нему имена Благой, Прекрасный, Сущий, Источник жизни, Мудрый, так как все это относится к благодатным дарам Божества, называемого поэтому Причиной всякого Блага» (Пс.-Дионисий Ареопагит. О божественных именах, 2, 3). Можно сказать, по свидетельству Пс.-Дионисия, что Создатель буквально «пронизывает» все мироздание, что идеи добра, красоты, совершенства и проч., о которых мы судим по сотворенным вещам, непосредственно вводят нас в сообщение с Богом. Однако не следует забывать, что Бог в своей сущности не совпадает ни с миром идей, ни, разумеется, с миром вещей: Бог остается всегда за границей любого конкретного существования, будучи сам по себе сверхразумной причиной любого конкретного бытия.

х на три триады. Первая триада, «восседающая непосредственно окрест Бога, в большей близости, чем все прочие» и «соприкасающаяся с предвечным сиянием теархии», суть Серафимы, Херувимы и Престолы; вторая небесная триада — это Господства, Власти и Силы; последняя состоит из Начал, Архангелов и Ангелов. Если для Оригена иерархия сотворенных существ — ангелов, людей, демонов — является следствием грехопадения, то для автора «Ареопагитик» — это нерушимый и божественный распорядок, через который достигается «уподобление Богу и соединение с Ним» (Пс.-Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии, 3, 2). Каждый «чин» участвует в божественной жизни «согласно своей способности», но эта возможность участия даруется через следующий по высоте «чин», сверху вниз. Согласно Пс.-Дионисию, небесной иерархии соответствует иерархия церковная, являющаяся продолжением и отражением небесной. Она со своей стороны распадается на две триады: первая — посвящающих, соответствующая духовенству (епископы («иерархи»), священники и диаконы), и последняя — посвящаемых, или мирян (монахи, миряне («священный народ») и оглашенные (грешники). Церковной иерархии предшествоая является «в одно и то же время и небесной, и законной и, находясь между ними, участвует в обеих, разделяя с небесной иерархией умственное созерцание, а с законной —пользование различного рода чувственными символами, посредством которых она священным образом возвышается в направлении божественного» (Пс.-Дионисий Ареопагит. О церковной иерархии, 5, 2).

После Псевдо-Дионисия традиция византийского богословия не прерывается, появляются достаточно значительные фигуры, например, Максим Исповедник (VII в.). Византия вплоть до падения империи в 1453 г. остается единственным хранителем эллинской образованности, сочинения Платона, Аристотеля, Плотина, Прокла продолжают переписываться и читаться на греческом языке. Хотя православная церковь занимает господствующие позиции в сфере идеологии, время от времени появляются попытки обращения ко все еще живой традиции греческого философствования. Да и сами церковники в своих обличениях инакомыслящих пытаются использовать элементы философской аргументации древних. После падения византийской империи именно греки приносят на латинский Запад манускрипты древних писателей и знание языка, на котором они были написаны. Так умершая Византия передает все самое ценное, что было у нее, рождающемуся на Западе «Возрождению наук и искусств».


Раздел III. ФИЛОСОФИЯ В СРЕДНИЕ ВЕКА | История философии: Учебник для вузов | Глава 2. СХОЛАСТИКА



Loading...