home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


«Один час решает судьбу Отечества»: военный совет в Филях

После Бородинского сражения российская армия отступала к Москве по Можайской дороге. При приближении к городу исполняющий должность начальника Главного штаба генерал от кавалерии Л. Беннигсен получил поручение найти удобное место для нового генерального сражения. Согласно его диспозиции правый фланг российской армии располагался впереди деревни Фили, упираясь в изгиб реки Москвы, а центр находился в районе села Троицкое-Голенищево. При этом левый фланг примыкал к Воробьевым горам. Протяженность фронта достигала 4 верст, глубина боевых порядков – 1,5–2 версты.

Отходя от Бородина все ближе и ближе к Москве, русские солдаты, как и весь народ, ждали нового сражения под стенами древней столицы: «Войска расположились на Воробьевых горах в боевую позицию, – писал И. Радожицкий, – по линии фронта построены были редуты, и потому ожидали, что и тут произойдет решительная битва, ужаснее Бородинской. Златоверхая Москва расстилалась вдали по всему горизонту перед нашими глазами на необозримое пространство и, казалось, вопияла к сынам своим защитить ее неприкосновенность. Один вид этой прекрасной и древней столицы Русского Царства в состоянии был вдохнуть в воинов отчаянное мужество для ее защиты. Смотря на их мрачные лица, казалось, что каждый готов умереть, защищая родимое, в чем заключалась последняя слава и величие русского народа. Но обстоятельства готовили вовсе иное, неожиданное».

Рано утром 1 сентября российские войска стали прибывать на позиции, разбивать бивуаки и строить укрепления. Вскоре командующий 1-й Западной армией генерал от инфантерии Барклай-де-Толли, начальник штаба 1-й Западной армии генерал-майор А. Ермолов, исполняющий должность генерал-квартирмейстера полковник К. Толь и полковник императорской свиты квартирмейстерской части И. Кроссар доложили Кутузову, что выбранная позиция для сражения непригодна. По их мнению, это было связано с тем, что позиция оказалась слишком растянута по фронту, местность рассечена оврагами, а в тылу протекала река Москва. Последнее значительно затрудняло маневр из глубины позиции. Не решаясь принять единоличное решение, Кутузов вынес вопрос на обсуждение высших чинов русской армии.

На военном совете в Филях присутствовали генералы М. Барклай-де-Толли, задержавшийся в пути Л. Беннигсен, Д. Дохтуров, А. Ермолов, П. Коновницын, А. Остерман-Толстой, сильно опоздавший Н. Раевский, К. Толь, Ф. Уваров, а также дежуривший в тот день генерал П. Кайсаров.

Совещание проходило вечером 1 (13) сентября 1812 г. в избе местного крестьянина М. Фролова. Протокола обсуждения не велось, поэтому основными источниками сведений о совете служат воспоминания Раевского и Ермолова, а также письмо секретаря императрицы Елизаветы Алексеевны Николая Лонгинова к российскому послу в Лондоне С. Воронцову.

Открывший заседание Беннигсен сформулировал единственный на повестке дня вопрос: дать бой на невыгодной позиции либо сдать неприятелю древнюю столицу. Кутузов поправил его, что речь идет не о спасении Москвы, а о спасении армии, так как рассчитывать на победу можно только в случае сохранения боеспособной армии. Барклай-де-Толли предложил отступить на Владимирский тракт и далее к Нижнему Новгороду, чтобы в случае разворота Наполеона к Петербургу успеть перекрыть ему путь.

В своем выступлении Беннигсен объявил, что отступление делает совершенно бессмысленным кровопролитие в Бородинском сражении. По его словам, сдача священного города подорвет боевой дух солдат российской армии. Велики будут и чисто материальные потери от разорения дворянских имений. После того как большинство участников совета признали выбранную Беннигсеном позицию невыгодной, последний предложил, несмотря на наступавшую темноту, перегруппироваться и двинуться навстречу Великой армии Наполеона.

Предложение Беннигсена поддержали генералы Ермолов, Коновницын и Уваров. Дохтуров выступил против атаки, но счел возможным дать сражение на позиции между Филями и Воробьевыми горами.

В прениях первым выступил Барклай-де-Толли, подвергший критике позицию армии под Москвой и предложивший отступать: «Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, еще не уничтожаются надежды Отечества, и война… может продолжаться с удобством: успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска».

Позицию Барклая-де-Толли поддержали генералы Остерман-Толстой, Раевский и полковник Толь. В частности, последний указывал, что истощенная в бородинском сражении армия не готова к новому столь же масштабному бою, тем более что многие командиры выведены из строя ранениями. При этом все понимали, что отступление армии по улицам Москвы произведет тягостное впечатление на горожан. На это Кутузов возразил, что «армия французская рассосётся в Москве, как губка в воде», и предложил отступать на рязанскую дорогу.

По версии А. Михайловского-Данилевского, опираясь на мнение меньшинства присутствующих и завершая спор, Кутузов поддержал мнение Барклая. Он решил не давать сражения на неудачной позиции и оставить Москву (ибо, по его словам, повторявшим мнение Барклая-де-Толли, «с потерянием Москвы не потеряна еще Россия»), чтобы сохранить армию для продолжения войны, а заодно соединиться с подходящими резервами.

Коновницын позднее вспоминал, что от решения отступать у всех генералов волосы встали дыбом, ибо все время после Бородинской битвы Кутузов объяснял отступление поиском новой удобной позиции для еще одного сражения. А теперь он приказал сдать Первопрестольную без боя.

Имеются воспоминания о том, что ночью адъютант Кутузова будто бы слышал, как тот плакал. После этого российской армии, которая еще днем перед этим готовилась к бою, был отдан приказ отступать. Это вызвало всеобщее недоумение и ропот.

Генерал от инфантерии Дохтуров, который на совете поддержал идею нового боя под Москвой, писал в письме жене: «Я, слава Богу, совершенно здоров, но я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Мы уже по сю сторону столицы. Я прилагаю все старание, чтобы убедить идти врагу навстречу… Какой стыд для русских покинуть Отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать? Следует покориться, потому что над нами, по-видимому, тяготеет кара Божья. Не могу думать иначе. Не проиграв сражения, мы отступили до этого места без малейшего сопротивления. Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и в таком случае ничто не может удержать меня на службе».

Несомненно, решение оставить Москву требовало необыкновенного мужества, поскольку мера ответственности за сдачу исторической столицы неприятелю была очень велика и могла обернуться для главнокомандующего отставкой. Тем более, никто не мог предсказать, как это решение будет воспринято при императорском дворе.

По окончании военного совета Кутузов вызвал к себе генерал-интенданта Д. Ланского и поручил ему обеспечить подвоз продовольствия на рязанскую дорогу. Чтобы избежать возмущения и паники жителей Москвы, отступление через город производилось ночью. Стоит отметить, что решение об отступлении застало врасплох и московские власти во главе с графом Ростопчиным.

4 (16) сентября Кутузов писал Александру I: «Осмеливаюсь, всеподданнейше донести вам, Милостивый Государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России… Теперь в недальнем расстоянии от Москвы, собрав мои войска, твердою ногою могу ожидать неприятеля, и пока армия Вашего Императорского Величества цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря отечества. Впрочем, Ваше Императорское Величество, всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерею Смоленска и с тем расстроенным совершенно состоянием войск, в котором я оные застал».

По сути, решение оставить Москву вело к падению авторитета не только главнокомандующего Кутузова, но и самого Александра I. Об этом свидетельствует, прежде всего, письмо великой княгини Екатерины Павловны к императору: «Мне невозможно далее удерживаться, несмотря на боль, которую я должна вам причинить. Взятие Москвы довело до крайности раздражение умов. Недовольство дошло до высшей точки, и Вашу особу далеко не щадят. Если это уже до меня доходит, то судите об остальном. Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем Вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и Вашу личную честь. И не один какой-нибудь класс, но все классы объединяются в обвинениях против Вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведем, один из главных пунктов обвинений против Вас – это нарушение Вами слова, данного Москве, которая Вас ждала с крайним нетерпением, и то, что Вы ее бросили. Это имеет такой вид, что Вы ее предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю Вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают… На Вас жалуются и жалуются громко. Я думаю, мой долг сказать Вам это, дорогой друг, потому что это слишком важно. Что Вам надлежит делать, – не мне Вам это указывать, но спасите Вашу честь, которая подвергается нападениям…».

В своем обстоятельном ответе Александр I писал следующее: «Нечего удивляться, когда на человека, постигнутого несчастьем, нападают и терзают его. Что лучше, чем руководствоваться своими убеждениями? Именно они заставили меня назначить Барклая главнокомандующим 1-й армией за его заслуги в прошлых войнах против французов и шведов. Именно они говорят мне, что он превосходит Багратиона в знаниях. Грубые ошибки, сделанные сим последним в этой кампании и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении». Далее император обосновывает причины назначения главнокомандующим именно Кутузова: «В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова – к этому взывали все. Так как я знаю Кутузова, то я противился сначала его назначению, но когда Ростопчин в своем письме ко мне от 5 августа известил меня, что и в Москве все за Кутузова, не считая ни Барклая, ни Багратиона годными для главного начальства, и когда Барклай, как нарочно, делал глупость за глупостью под Смоленском, мне не оставалось ничего иного, как уступить общему желанию – и я назначил Кутузова». Исходя из этого, можно сделать вывод, что император учитывал, прежде всего, общественное мнение при назначении главнокомандующим Кутузова.

После решения оставить Москву российская армия совершила два дневных перехода и свернула с Рязанской дороги к Подольску на старую Калужскую дорогу, а оттуда – на новую Калужскую. Поскольку часть казаков продолжала отступать на Рязань, французские лазутчики были дезориентированы и Наполеон в течение 9 дней не имел представления о местонахождении русских войск.

Реакция простых жителей города после отступления армии за Москву, по словам С. Маевского, состоявшего при корпусе генерала российской армии А. Розенберга, была следующей: «С рассветом мы были уже в Москве. Жители ее, не зная еще вполне своего бедствия, встречали нас как избавителей; но узнавши, хлынули за нами целою Москвою! Это уже был не ход армии, а перемещение целых народов с одного конца света на другой».

Подпрапорщик и будущий декабрист И. Якушкин писал об оставлении местным населением родного города: «Не по распоряжению начальства жители при приближении французов удалялись в леса и болота, оставляя свои жилища на сожжение. Не по распоряжению начальства выступило все народонаселение Москвы вместе с армией из древней столицы. По Рязанской дороге, направо и налево, поле было покрыто пестрой толпой, и мне теперь еще помнятся слова шедшего около меня солдата: “Ну, слава Богу, вся Россия в поход пошла!”. В рядах между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле…».

При эвакуации катастрофически не хватало лошадей, а те, кому они доставались, часто быстро их лишались: «При выезде из заставы я приобрел себе дорожных товарищей, – отмечал участник ополчения, писатель И. Лажечников, – шесть или семь дюжих мужичков. Они не преминули упрекнуть меня за оставление Первопрестольной столицы, и если б не быстрота лошадей в моей повозке, мне пришлось бы плохо».

Более негативную картину оставления Москвы рисовал князь Д. Волконский: «Выходящие из Москвы говорят, что повсюду пожары, грабят дома, ломают погреба, пьют, не щадят церквей и образов, словом, всевозможные делаются насилия с женщинами, забирают силою людей на службу и убивают. Горестнее всего слышать, что свои мародеры и казаки вокруг армии грабят и убивают людей – у Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их в сношениях с неприятелем. Армия крайне беспорядочна во всех частях, и не токмо ослаблено повиновение во всех, но даже и дух храбрости приметно ослаб с потерею Москвы».

О настроениях высших московских кругов во время эвакуации из города можно узнать из письма ранее упоминаемой М. Волковой к ее подруге В. Ланской: «Вчера мы простились с братом и его женой. Они поспешили уехать, пока еще есть возможность достать лошадей, так как у них нет своих. Чтобы проехать 30 верст до имения Виельгорских, им пришлось заплатить 450 рублей за девять лошадей. В городе почти не осталось лошадей, и окрестности Москвы могли бы послужить живописцу образцом для изображения бегства египетского. Ежедневно тысячи карет выезжают во все заставы и направляются одни в Рязань, другие в Нижний и Ярославль. Как мне ни горько оставить Москву с мыслию, что, быть может, никогда более не увижу ее, но я рада буду уехать, чтобы не слыхать и не видеть всего, что здесь происходит…»

Вскоре и сама М. Волкова покидает Москву и в следующем письме пишет уже из Рязани: «Почти два часа, как мы приехали в Рязань. Я узнала, что завтра идет почта в Москву, и пользуюсь случаем, чтобы написать тебе, дорогой друг. Скрепя сердце переезжаю я из одной губернии в другую, ничего не хочу ни видеть, ни слышать, 16-го числа нынешнего месяца выехала я из родного, милого города нашего. Сутки пробыли мы в Коломне; думаем пробыть здесь завтрашний день, а потом отправимся в Тамбов, где поселимся в ожидании исхода настоящих событий. Мы едем благополучно, но ужасно медленно двигаемся, так как не переменяем лошадей. Везде по дороге встречаем мы только что набранных солдат, настоящих рекрутов, и города в центре страны имеют совершенно военный вид».

Достигнув Тамбова, семья М. Волковой принимает следующее решение: «…наконец мы дотащились сюда и намерены здесь ожидать решения нашей участи. Если матушка-Москва счастливо вырвется из когтей чудовища, мы вернемся; а ежели погибнет родимый город, то отправимся в Саратовское наше имение…».

Дополнительные опасности тех, кто даже покинул Москву, ожидали на дороге. Писатель И. Лажечников в своих мемуарах описывает страшную сцену: «…На заре, под Островцами, я сошел с повозки и мимоходом взглянул в часовню, которая стояла у большой дороги. Вообразите мой ужас: я увидел в часовне обнаженный труп убитого человека… Еще теперь, через сорок лет, мерещится мне белый труп, бледное молодое лицо, кровавые, широкие полосы на шее, и над трупом распятие…».

Безусловно, потеря Москвы была настоящей трагедией для простого населения. Но для полного понимания такой стратегии Кутузова следует указать, что по воспоминаниям приближенных после военного совета в Филях он плохо спал, долго ходил и произнес знаменитое: «Ну, доведу же я проклятых французов… они будут есть лошадиное мясо».

Уже ближе к вечеру 2 (14) сентября в опустевшую Москву вступил Наполеон. Характерно, что именно на следующий день припадал день коронации российского императора, который традиционно на широкую ногу праздновался в Петербурге. Судя по воспоминаниям современников, этот день был кульминационной точкой в противостоянии императора и петербургского общества: «…Уговорили государя на этот раз не ехать по городу на коне, а проследовать в собор в карете вместе с императрицами, – рассказывает в своих мемуарах А. Стурдза. – Тут в первый и последний раз в жизни он уступил совету осторожной предусмотрительности; но поэтому можно судить, как велики были опасения. Мы ехали шагом в каретах о многих стеклах, окруженные несметною и мрачно-молчаливою толпою. Взволнованные лица, на нас смотревшие, имели вовсе непраздничное выражение. Никогда в жизни не забуду тех минут, когда мы вступали в церковь, следуя посреди толпы, ни единым возгласом не заявлявшей своего присутствия. Можно было слышать наши шаги, а я была убеждена, что достаточно было малейшей искры, чтобы все кругом воспламенилось. Я взглянула на государя, поняла, что происходило в его душе, и мне показалось, что колена подо мной подгибаются».


«Волчью вашу я давно натуру знаю»: Кутузов vs Наполеон (Бородино) | Загадки истории. Отечественная война 1812 года | «Лучше уж всем лечь мертвыми, чем отдавать Москву!»: Наполеон в Москве