home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Март-апрель 1905-го года. Императорский поезд на перегоне Иркутск-Лиственнечное, паромо-ледокол «Байкал», Харбин, Владивосток, Порт-Артур.

— Итак, мой дорогой Август, впереди нас ожидает нечто очень интересное, а именно — Великий Байкал и переправа через него на железнодорожном паромо-ледоколе. Лично мне очень интересно взглянуть на это великобританское детище «трепетной дружбы» турецкоподданного грека и российского финансового гения, — Альфред фон Тирпиц тонко улыбнулся, хотя глаза его и продолжали излучать некую холодную озабоченность.

— Вы имеете в виду господ Захарофа и фон Витте, мой адмирал?

— Естественно. Кстати, это первый случай, когда Захароф выступил посредником при работе с верфью Армстронга, причем, при заказе не военных судов. Но, полагаю, что при заключении контракта расчетливый Сергей Юльевич не обделил, ни англичан, ни грека, ни себя, естественно. Что из этого получилось, скоро увидим. Русские, во всяком случае, этим пароходом весьма довольны. Меня же, грешного, пока больше радует то, что из этой ухватистой парочки сегодня «при делах» остается всего один деятель.

— Согласен. Жаль только, что из игры выбыл лишь герр Витте. Но, как говорят наши радушные хозяева, лиха беда начало! Не так ли? — помешав ложечкой сахарин в стакане с чаем и согласно кивнув, заметил его собеседник, — Но, дорогой Альфред, я вижу, что Вас что-то иное серьезно заботит. Не паром-ледокол. Меня-то Вы не обманете.

— Друг мой, я никогда от Вас ничего важного для нашего общего дела не скрывал и не собираюсь впредь этого делать, поверьте.

И, да… пожалуй, есть один примечательный момент. Вы правы, он меня, не то чтобы расстроил, но… просто на некоторые наши устоявшиеся догмы заставил посмотреть под иным углом зрения. И даже не на наши, а определенной категории власть предержащих. А еще — офицеров, армейских по большей части. Из чьей своеобразной среды вышли и некоторые из наших дипломатов, включая Имперского канцлера. К сожалению…

Контр-адмирал Гёринген, любимый ученик, наперстник и друг Альфреда Тирпица, один из немногих людей, с кем тот позволял себе полную откровенность, почтительно и молча внимал старшему товарищу, чей авторитет был для него непререкаем. И чей острый, наблюдательный ум, мгновенно вычленяющий в проблеме самую ее суть, не раз давал ему пищу для глубоких размышлений над предметами, которые на первый взгляд казались даже не стоящими особого внимания.

— Ты сам видишь, Август, как нас провожают и встречают люди на всем нашем пути. Не нас, вернее сказать, а своего Императора Николая Александровича. И сравни это с тем, как встречают и провожают Экселенца в Германии. На первый взгляд, — все очень и очень похоже, правда? Но так — только на первый взгляд. А я вот все сравниваю, сравниваю…

Нет, не овации и восторги толпы в столицах. Мир столиц — это как государства в государствах. Я о других русских городах, что мы проезжали. Помнишь: Тверь, Тула, Самара, Челябинск, Омск, Красноярск. Теперь вот — Иркутск.

— Ну, я бы сказал, что у нас это все проходит более организованно, чем у местной… э… публики. Но, нужно быть снисходительным, просто уровень культур, тут и у нас…

— Август. Вы не первый год занимаетесь журнальной аналитикой, а также агитацией и пропагандой, но тут не выводы из аккуратных схемок в справочниках нужно делать. И не бюджетные статьи считать. Тут надо просто смотреть в глаза.

Уровень общей культуры важен, конечно. Не спорю. Но вовсе не это различие я тут усмотрел. Вспомни наши шествия или парады. Как народ рукоплещет кайзеру и его принцам, генералам, министрам, войскам. Как, несмотря на всю нашу заорганизованность и порядок, уважение и восторги людей, их интерес, распределяются на них на всех.

Или, Думаешь, просто так Экселенц пускается на все эти пламенные экспромты в своих речах и иные «внезапные штучки», как любят говорить акулы пера, эти твои коллеги по пишущему цеху? Но я уверен, что при всем страстном желании Императора и короля, у нас в Германии Его величество никогда не сможет насладиться столь полным, направленным исключительно на него единственного и неповторимого, выражением всенародной любви и обожания, почти до обожествления. Сколь бы яростно он этого не жаждал. Уважение, разные шумные восторги, верноподданническую лесть, наконец, — это да. Это немцы нашему монарху дают. И даже сверх меры…

Но здесь — совсем иное. Ведь они здесь встречают — только ЕГО! Смотрят только на НЕГО! Кланяются и даже крестятся — только на НЕГО. И только ЕГО провожают. Своего ЦАРЯ. Богоизбранного…

И им, любезный мой Август, глубоко наплевать, что рядом с ним — героические адмиралы и офицеры, победившие в войне, все эти люди в мундирах и фраках, эти дамы в роскошных туалетах… Им попросту нет до них дела, Август! Как и до нас. Все взгляды — в одну точку. В одно лишь лицо. В одни глаза! Все они смотрят только на Николая. И КАК смотрят!? Вы понимаете, мой друг, что это такое?

Это и есть, дорогой мой Август, та самая народная любовь. Необъяснимая, безумная, захлестывающая, словно природная стихия. Та, которой никогда не сможет добиться от немцев Вильгельм. Во всяком случае, вот в таком, рафинированном, инстинктивном даже, виде… Не спорю, возможно на кого-то в России социал-демократическая агитация и повлияла, но в массе своей народ, этот «униженный и оскорбленный», за своего царя готов сейчас пойти не только на любого врага, но и на плаху. Вы же сами видите…

И когда я слышу от некоторых наших генералов или политиков разный бред на тему победоносной войны против «славянского варварства», у меня, мой дорогой, мурашки по телу бегут от всей этой воинствующей дурости!

Сегодня Россия непобедима. Поскольку сегодня она — «с царем в голове». И мы должны костьми лечь, чтобы вырвать ее из галльских объятий. Ибо вместе с ней, пока непобедимы и они. Но если нам удастся отодвинуть лягушатников и самим заключить с царем действительный союз, то… То за будущее Германии, как империи, и немцев, как единой нации, нам можно особо не волноваться. Имея добрососедские отношения с восточным гигантом, все остальные наши проблемы — сугубо тактические.

— Всенародная любовь, обожание до фанатизма… да, Альфред, все это так, но только для темной и невежественной русской массы. Ведь определенные социальные слои, та же интеллигенция, люди бизнеса, те же флотские и армейские нижние чины, рабочие, евреи с поляками, наконец, ведь в их положении и понимании вещей ничего не изменилось из-за этой победы над азиатами где-то на краю света. И Николай как сидел, так и продолжает сидеть на краю революционной бочки с порохом.

— На этой бочке танцует любой венценосец в любой стране. Причем всегда. Такова жизнь, друг мой. Тем более, если эта страна — практически неограниченная монархия. За все отвечает король, как говорится. Но мои последние наблюдения здесь указывают на то, что эта блестящая, добытая относительно малой кровью победа, одним махом перечеркнула все то, чего добивались революционеры разных мастей в предыдущие десятилетия. Народ за ними уже не пойдет. А в свете реформ, задуманных и уже начатых царем Николаем, — тем более… — задумчиво произнес Тирпиц.

— Посмотрим, Альфред, посмотрим… Я, все-таки, не делал бы столь серьезных и скороспелых выводов из чисто внешней стороны проявления верноподданнических чувств. Конечно, начатая им реформа земского самоуправления, созыв парламента — шаги в верном направлении. Но меня лично откровенно пугает качество того человеческого материала на местах, тех чиновников и земских, на которых царь вынужден опираться.

А революционеры, что социалисты, что анархисты, что евреи с поляками, они никуда не делись. Тем более, что мы с Вами можем судить о том, какие мощные внешние силы работают над сценариями беспорядков в России, поддерживая радикалов и словом, и кровом, и мошной. Все-таки, на мой взгляд, Николай Александрович излишне мягок и нерешителен, чтобы этим противникам упорно и жестко противостоять. И он слишком консервативен, для него до сих пор слишком многое значат заветы его покойного отца и наставления господина Победоносцева, чтобы пойти на решение еврейской проблемы в том ключе, как это было сделано у нас, например. Так мне кажется, во всяком случае…

Хотя техническое оформление нового облика царской тайной политической полиции наводит на определенные размышления. И, возможно, пессимизм мой преувеличен…

Однако, мой адмирал, все эти общие рассуждения никоим образом не меняют как Вашего, так и моего отношения к важности заключения с царем военного союза. А вот то, что Вы уже третий день держите у себя большой материал по приему Его Величества в Петербурге и Москве, уже выбивает меня из графика. Вечером я получил очередную телеграмму от редактора «Наутикса». Провода раскалились докрасна, так что прошу простить за напоминание, — Гёринген хитровато улыбнулся, — Потом ведь сами меня распекать за недостаток оперативности будете. А вчерашняя статья в «Марине рундшау» с утра уже в наборе…

— Значит, завтра в тираж? Это хорошо… А по поводу нашей статьи для «Наутикса», мой дорогой, у меня родилась одна идейка. Если мы ее дадим не как интервью Тирпица с Принцом Генрихом, а как интервью Генриха с Кронпринцем? Доработать текст нужно будет совсем немного, только кое-где акценты переставить, тебе понадобится от силы пара часов…

— А Кронпринц не будет против?

— Я переговорю с ним сам. Думаю, что наследник согласится. И, конечно, что-то от себя скажет. Мы ведь с тобой возражать не будем, — многозначительно подмигнул своему собеседнику Тирпиц, — Ведь венценосные особы, даже столь юные, могут иметь и вполне серьезное мнение. Не так ли?

— Тогда, может быть не только в «Наутикс», давайте дадим этот материал еще кому нибудь из нашей центральной прессы?

— Логично. В конце концов, пора нам уже отходить от келейной работы только с флотскими и с Лигой. Дела впереди очень интересные, и не только политические, но и по части кораблестроения: резкий рост размеров и боевых возможностей линейных кораблей автоматически повлечет за собой целый «паровоз» новых проблем и денежных затрат. А поскольку это представляется неизбежным, нам нужно выходить на охват всегерманской читательской аудитории. На долгие уговоры любителей потянуть резину из Рейхстага, у нас просто времени не будет.

— Печать этого интервью в нескольких крупных изданиях я организую, мой адмирал. Мнение таких двух персон, бесспорно, будет многим интересно. Только внесу сперва Ваши правки по тексту. Что же до системной работы с центральной прессой, то я в ноябре еще направлял по инстанции меморандум, в котором…

— После обеда я все тебе отдам, не волнуйся. А по поводу финансирования твоего департамента, можешь успокоиться: со второго полугодия увеличим в полтора раза. Для начала. И штат добавим. Плюсом будет еще новая кормушка для журналистов по линии «Атлантического Кубка», чтобы вам не светиться постоянно со своими погонами. Как сказал Всеволод Федорович: «С волками жить, по-волчьи выть». Будем и мы перенимать передовой опыт коллеги Джека. И то сказать: только навскидку, явно видно, что Фишер уже «окучил» четырнадцать крупных газет и журналов!

— Благодарю за понимание, мой адмирал…

Но, все-таки, какими же интересными мыслями о Ваших разговорах с Рудневым и Дубасовым Вы вчера обещали поделиться, Альфред? Я ведь весьма заинтригован, честное слово!

— Ну, для начала, Федор Васильевич, подробно рассказал мне об их планах по новой кораблестроительной программе. С разрешения царя, естественно. И, более того, показал некоторые документы на этот счет, включая протокол того самого июньского заседания ОСДФ, куда Гинце не был приглашен. А там, кроме большой ругани генерал-адмирала с Государем, был утвержден и принят на будущее системный подход к постройке русского флота. Наш опыт «эскадренной закладки» они учли при этом в полной мере. Серьезно переосмыслив, кстати. Вот, сам посуди, я специально выписочку сделал:

«…Принят для руководства в действиях Морского министерства и Минфина на будущее, предложенный Государем Императором принцип Планового военно-морского строительства. Он предусматривает разделение боевых кораблей на корабли первой линии и второй — резервной — линии (устаревшие морально или физически), а так же исключение из состава флота всех кораблей старше 25-и лет с момента ввода в строй, их утилизацию или иное коммерческое использование.

Устанавливается жесткое количественное соотношение между собой числа кораблей различных классов, составляющих первую линию или назначенных к постройке. Т. н. принцип «единицы заказа». За базу при определении пропорции наполнения кораблями «первой линии» флота предложено брать ЭБр или большой БрКр (способный сражаться в линии баталии).

В общем виде указанная выше пропорция составляется так: к одному эскадренному броненосцу или броненосному (линейному) крейсеру в составе флота «прилагаются» 1 бронепалубный крейсер, 4 истребителя, 4 миноносца, 2 подводных миноносца, 6 кораблей малых типов (сторожевик, минный охотник и т. п.), что и является «Единицей заказа».

Установлен принцип «Подивизионного строительства», который будет закреплен Законом о Флоте. Дивизия включает в себя 4 линкора/больших крейсера с причитающейся каждому «челядью» (т. е. 4 единицы заказа). Дивизия, по мнению Императора, должна состоять из полностью однотипных кораблей. Не допускаются даже небольшие различия, как это имеет место быть на достраивающихся сегодня броненосцах типа «Бородино», за исключением индивидуальных элементов декора…»

Правда, впечатляет? Я знал, что тебе понравится. Но, во всем этом, мой милый Август, кроме стройной логики, есть и еще один весьма примечательный момент.

— И какой же?

— Как оказалось, автор всей этой «конструкции», все тот же адмирал Руднев! Так что я положительно не представляю себе, что бы под шпицом делали, окажись артиллеристы покойного Уриу поудачливее в первом бою у Чемульпо? — Тирпиц негромко рассмеялся, — И что бы я делал теперь, если бы судьба не свела меня со столь неординарным человеком?

Ты хоть представляешь себе, какой финт он выкинул на днях, и из-за которого мой любезный Федор до сих пор на него злой как собака? Не поверишь!

Он, на совещании у царя, в присутствии Дубасова, Бирилева, Ломена и остальных, потребовал ни много ни мало, а продажи части русских линейных судов и крейсеров первой линии за границу! Речь идет о «Пересветах», трофейных броненосных крейсерах и даже о «Полтавах». В качестве потенциальных покупателей на них Руднев рассматривает латиноамериканцев.

— Что, серьезно!? А смысл?

— Смыслов, друг мой, на самом деле тут не один и не два даже. Когда я обдумал все хорошенько, я логику Всеволода понял. И он мне потом все сам подтвердил.

Вот смотри: если фишеровский «Неустрашимый», подобно «Ройял Соверену» Уайта, на ближайшие лет двадцать становится «стандартом» линейного корабля, все нынешние броненосцы мгновенно превращаются в суда второсортные. Неизбежно подростут под стать новому линкору и большие крейсера, резко добавив в скорости и в калибре орудий. Против них нынешние броненосные будут смотреться совершенно беспомощными.

Содержать в строю кучу «ущербных» судов — бессмысленно и глупо. И если можно часть их под шумок победных фанфар кому-то сплавить, это всяко выгоднее, чем просто пустить на иголки. Деньги Петербургу критически нужны для задуманных царем реформ, значит, флот сейчас неизбежно будет «ужиматься». Да и отплатить кое-кому за появление у японцев в конце войны «эскадры индейцев», ему явно хочется…

Царь, похоже, с такой логикой Руднева вполне согласился. А Дубасов, которому он поручил лично заниматься этим вопросом, попросил меня пошевелить наши связи в Южной Америке на предмет возможных сделок. И я думаю, что помочь русским в этом вопросе нам обязательно надо. Да и самим по поводу наших «ветеранов» подумать. Во всяком случае, о «Бранденбургах» и «Зигфридах». Может, кому их пристроим?


* * * | Одиссея капитана Балка. Дилогия | * * *



Loading...