home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Рязань — Варшава, хоф-экспресс кайзера Вильгельма II «Пройсен». Март 1905-го года

— И все-таки, Михаэль, военная медицина — штука весьма практичная, — задумчиво протянул Вильгельм, кое-как натянув рейтузы и с трудом застегивая клапан одной рукой, — мои обожаемые господа лейб-медики, ради одной-единственной инъекции в зад, заставляют обязательно переодеться в исподнее и возлечь на ложе. Да еще после всего полученного удовольствия минут двадцать встать не дают. С Вами же, мой дорогой, не в пример проще! Подойти к столу, спустить штаны, повернуться…

Бац! И все готово!.. Кстати, это просто моя задница попривыкла, или Вы к ней так приноровились, но я уже пятый раз совершенно не чувствую первый момент укола!

— Все дело в иглах, Ваше величество.

— Вот как? И что же в них у Вас такого удивительного?

— Заточка. Дело в том, что когда мы недавно общались с моими друзьями по экипажу «Варяга», я обмолвился, что мне очень неприятно причинять Вам дополнительную боль своими уколами. И тут, совершенно неожиданно, Василий Балк заставил меня показать ему иглу от шприца. Я принес, естественно, хоть и не понял смысла этой просьбы…

— Балк, это тот отважный офицер морской пехоты?

— Да-да, тот самый, которого Вы, Ваше величество, соизволили удостоить столь высокой награды, что об этом все наше офицерство два дня только и судачило.

— Но согласитесь, разве такой выдающийся храбрец ее не достоин?

— Что Вы, Экселенц, у меня и в мыслях не было сомневаться в справедливости Вашей беспристрастной оценки…

— Вот, то-то же, — усмехнулся Вильгельм, слегка погрозив Вадику пальцем, — Знаю я вас, ревнивцев. Мои тоже дулись по этому поводу. Так и что там, с иголкой?

— Василий Александрович рассмотрел ее острие в увеличительное стекло, а потом полез к себе в чемодан. Как оказалось, он вез из Японии два потрясающей выделки самурайских меча, но не только их. У него при себе оказался еще и набор из 22-х точильных камней и страшно замысловатая инструкция по их применению для точки клинков этих катан. То, что наш капитан Балк по части разного режущего и стреляющего смертоносного железа, человек увлекающийся, я знал. Но чтобы до такой степени…

Короче говоря, он кроме этих разноцветных камушков, достал еще какие-то пасты, бархотки и прочие аксессуары, прогнал меня и остальных собеседников, чтоб не мешали, а через полчаса выдал мне из пяти мною принесенных, четыре заново отточенных иглы. Пятая не получилась, и он ее выбросил. Продемонстрировал же он мне качество новой заточки весьма своеобразно. На своей собственной руке. Падая с высоты лишь нескольких сантиметров над кожей, иголка вошла в тело, да так и осталась торчать.

— Не удивительно. Ведь если бросить газовую шаль сверху на хорошо отточенный японский клинок, она будет разрезана им пополам. Я как-то видел такое собственными глазами. Надо будет его поблагодарить. Как говорится, мелочь, но приятно. Михель, так сколько еще Ваших деликатных покушений на мой зад, я должен буду вытерпеть?

— Сегодня вечером. И еще дважды завтра, Ваше величество.

— А после?

— После? Надеюсь, что в обозримом будущем при некоторой осторожности Вашего величества в отношении к погоде, мои услуги Вашему величеству больше не понадобятся. Чуть позже я смогу снабдить ваших медиков этим препаратом, так что…

— Так что, Вам не терпится от меня сбежать, мой дорогой доктор? Не так ли?

— Бог с Вами, Ваше величество! Разве я способен на столь черную неблагодарность за те благословенные, неповторимые часы откровенных бесед, которыми Вы меня, Вашего покорного, недостойного слугу, соблоговолили удостоить. Просто, как лечащий врач, я уже вторые сутки наблюдаю вполне положительную динамику Вашего выздоровления, посему и счел возможным…

— Михель. Хватит паясничать, в конце концов. Мы же договорились, что тет-а-тет мы говорим совершенно свободно…

Вы мне нужны! Я хочу обсудить с Вами содержание документов, что были переданы мне через Вас моим августейшим кузеном, и с которыми я, наконец, вполне ознакомился.

— Простите, Экселенц. Но разве мне положено…

— Ну, хватит уже. Мой дорогой Пауль, Ваш дружок и собутыльник, достаточно много порассказал мне о Ваших талантах и кругозоре в вопросах, меньше всего относящихся к сфере деятельности эскулапа. Да, и в самом деле, не думаете же Вы, что у меня тут совершенно некому всадить шприц в императорскую ягодицу!?

— Значит, все-таки, с Вашей стороны это была ловушка, Экселенц? Возможно, что и ухо у Вас во второй раз не разболелось вовсе, да?

— Нет. Ухо на самом деле здорово болело.

— Слава Богу, как ни отвратительно говорить такое о болезни. Поскольку применение этого препарата до сих пор дело рискованное, о чем Вы прекрасно знаете и…

— Знаю. Да и не собирался я никого «ловить». Что за нелепица такая! Просто Гинце давно уже информировал меня о том, что по его скромному мнению, многое в повестке дня совещаний по флотским делам у царя, появилось явно не без Вашего персонального участия. Ни за не поверю, что Вы не поняли, что наш Пауль человек наблюдательный и рассудительный, — С этими словами Вильгельм подошел к своему бюро, открыл один из ящичков, и, достав оттуда пару листков бумаги, неторопливо, что говорится «с чувством, с толком, с расстановкой» зачитал следующее:

— «Зная адмиралов Дубасова, Верховского, Авелана, Абазу, Скрыдлова, Бирилева и Ломена, я готов дать свою голову на отсечение, что и десяти процентов всех этих идей и предложений от них исходить не могло. У Макарова, Рожественского, Чухнина, Ратника, Кроткова, Пилкина или Великого князя Александра Михайловича — свои стереотипы. Так что, как минимум три краеугольных вопроса, а это: отказ от достройки заложенных броненосцев, новые снаряды и их начинка, а также будущая линейка 52-калиберных орудий, аврально начатая разработкой у Бринка, не могли быть ими поставлены. Да и удивление, если не сказать шок, у некоторых из них от всего этого, были весьма красноречивыми, как и реакция генерал-адмирала. Несчастный Великий князь несколько раз явно находился на грани истерики и апоплексического удара, — столь решительно, если не демонстративно, Император помыкал его мнением при принятии важнейших решений.

Сам же русский Государь в подобных вопросах ранее всегда выступал скорее как заинтересованный любитель, но никак не как деятельный генератор профессиональных идей. Сейчас — совсем иное дело. И еще два объективных момента: все эти неожиданности посыпались, словно из рога изобилия, с момента появления Банщикова в Зимнем дворце. Кроме того, в наших личных беседах Михаил Лаврентьевич выказывал абсолютное понимание всего, что потребовано царем. Именно глубокое понимание и единомыслие, а не покорное согласие исполнителя…»

«Блин! А Василий и тут как в воду смотрел. Все-таки, герр кайзер та еще устрица, и сцена у одра бабушки Красной шапочки, не обошлась без классной режиссуры. Талант наш Вилли, ничего не попишешь. И он действительно вознамерился меня «колоть». На Пауля тут пообижаться можно лишь для вида, кто бы сомневался в том, ради чего он бисером сыпал. Но и его мы попользовали очень душевно — Готландский договорчик тому красноречивый свидетель.

Ну, что ж, значит, действуем по плану «Бэ»: валим все на Петровича. Он у нас теперь новоявленное военно-морское светило, коему все мы в рот смотрим. А я, грешный, лишь передаточное звено, ведь на первых порах Руднев права прямого обращения к Государю не имел, а пускать свои идеи по инстанции опасался. Вот и воспользовался моим светским успехом. Легенда на какое-то время вполне удобоворимая. Во всяком случае, даже если Вилли и не поверит до конца, прятаться за нее по-первости можно будет.

Слава Богу, что перед отъездом в Питер, Вася меня проинструктировал на случай чего-то подобного. Вот ведь — голова! И школа. Что тут скажешь…»

— Остается, пожалуй, лишь поблагодарить Пауля за столь лестную оценку моих скромных дарований, — широко улыбнулся Вадим, — Хотя само это письменное следствие нашей дружеской болтовни, не скрою, заставляет кое о чем задуматься. Но, все-таки, Ваше величество, большинство из тех нововведений, на которые пошел наш флот, — это следствия таланта, если не гениальности, моего командира, адмирала Руднева. А я всего лишь ревностно следил за скорейшим исполнением августейшей воли. Так что в моем активе, пожалуй, только ряд небольших побед над столичной бюрократической рутиной.

— Об этом я тоже осведомлен. Причем самим Вашим Императором. И не вздумайте обижаться на умницу Пауля. Его дружеские чувства к Вам вполне искренни. А данное письмо — не более, но и не менее, чем исполнение моего приказа.

Не скрою, Михаэль, Вы меня заинтересовали с самой первой встречи у Готланда. Поначалу я счел Вас очередной никчемной игрушкой моего излишне увлекающегося кузена. Но позже, обдумав те несколько фраз, которыми вы невзначай обменялись с Государем, равно как и то, что во время той встречи он сам меня многим удивил, я оценил Вас иначе. Те Ваши замечания о моторах Ховальда и Кёртинга, а также настойчивость в вопросе доработки Круппом «Форели», заставили меня кое о чем серьезно призадуматься. Ведь, в конце концов, до Вашего появления в Царском Селе, главным-то советчиком у Николая Александровича в военно-морских вопросах был кто? Не знаете?

Это был… — Я!

И я, между прочим, достаточно ревнив и проницателен, чтобы понять, что между царем и мною появился кто-то третий… — Вильгельм ехидно прищурился, оценивающе оглядев Вадика с ног до головы, и елейным голоском добавил, — С соперниками же я разбираюсь просто. А Вы не хотите ли узнать — как именно? — напустив на себя грозно-оскорбленный вид, Вильгельм энергично погрозил Банщикову пальцем.

— Боже упаси, Ваше величество…

— Ну, хорошо. Будем считать, что Его и меня Вы уговорили, любезный. Пока… — внезапно раскатисто расхохотался Экселенц, — Что? Страшно стало? Вот то-то же.

А по поводу качества и количества реформаторской активности у моего обожаемого кузена… Мне, для того, чтобы с вниманием относиться к Вашему мнению, достаточно, что Вы, мой дорогой Михель, «всего лишь» все эти новшества поняли, приняли, и со всем этим согласились. Вы прошли определенную «рудневскую школу», научившись смотреть на флотские и кораблестроительные вопросы под несколько… э-э-э… неожиданным для многих углом зрения. Разве не так, мой дорогой?

— Ну, в некотором смысле, пожалуй, возможно, Вы и правы, Ваше величество… — расплывчато попытался отползти от скользкой темки Вадик, убедившись в том, что его августейший собеседник ни на йоту не поверил в их с Василием красивую сказочку. Увы, теперь ему оставалось лишь тупо стоять на своем. В памяти невольно всплыли пикантные подробности памятной первой встречи с адмиралом Макаровым на Транссибе. Только вот уровни ответственности и возможных последствий сейчас были несколько иными…

— «В некотором смысле, пожалуй!..» Не прибедняйтесь, юноша! — Вильгельм стрельнул в Вадима колючим, холодным взглядом, — Или Вы думаете, что Император не имеет права рассчитывать на откровенность человека, которого он пожелал приблизить к себе? Тем более, насколько я знаю, и не только от Гинце, Вы, мой любезный Михаэль, являетесь убежденным сторонником русско-германского альянса. Как и Ваш командир и адмирал, кстати. Разве не так?

— Вот в этом Вы совершенно правы, Ваше…

— Я — ВСЕГДА прав! Таков мой крест. И долг перед Господом и народом… — прервав Вадима, Вильгельм взял краткую паузу, вздохнул, и театрально закатив глаза, подытожил — Так что не вздумайте упорствовать. Раньше Варшавы я Вас не отпущу, и не надейтесь. А если уж хотите совсем откровенно…

Экселенц задумчиво засмотрелся куда-то вдаль, где за стеклом вагонного окна, подсвечивая бегущую мимо стену густого хвойного леса, сквозь легкие облака и дымку пробивалось весеннее солнце, после чего с грустью в голосе продолжил:

— С некоторых пор я безумно завидую Вашему государю, Михель. И не потому вовсе, что он так блистательно победил мерзких япошек, и накрутил тем самым ухо старому интригану — Джонни Буллю. Просто эта война вознесла на достойные их места стольких храбрых и талантливых офицеров, отсеяла стольких никчемных, выслуживавшихся выскочек и посредственностей…

Мне даже за двадцать лет безупречной мирной селекции не сделать подобного на моем флоте! Только война, только настоящая, бескомпромиссная, смертельная схватка с сильным и коварным врагом, отделяет зерна от плевел, а сталь от шлака и шихты. И чем дольше длится мир, тем больше неприятных сюрпризов стоит ждать от разучившихся и расхотевших воевать генералов и адмиралов. Тем труднее пробиваться наверх, сквозь стену Куропаткиных и Старков, подлинным талантам. А ведь они есть, их нужно лишь найти! Увы, война для этого — единственный эффективный механизм.

Возьмите вот, хоть ваш пример. Ваш «Варяг»! Один бой выдвигает сразу несколько выдающихся людей! Руднев, Балк… Вы, Михаэль. Да — я вполне откровенно так говорю на Ваш счет. Только не возгордитесь, ради Бога. Ибо, молоды еще для этого смертного греха. Вы действительно способны очень далеко пойти, молодой человек…

Поверьте, германский Император умеет разбираться в людях. И далеко не каждого желает видеть в числе своих друзей…

А сейчас, пойдемте-ка в салон. Я ужасно хочу курить. После чего поговорим об этих бумагах, чертежах и о…

Так… это еще что за гвалт!?

Из-за дверей доносилось яростное собачье гавканье, какой-то жуткий, звериный вой, крики, шум и истошный женский визг. Там творилось нечто, явно не шуточное…


Когда Вадиму с грехом пополам удалось высунуть нос из-за спины Его величества, прямо с порога зычно гаркнувшего: «Что тут за балаган, черт вас всех подери!», да так и оставшегося стоять столбом в дверях под впечатлением от зрелища развернувшейся перед ним эпической битвы в вагонном проходе, эта самая битва уже практически угасла. Но ее действующие лица и исполнители все еще находились на своих местах.

Любимый кобель кайзера — Эрдманн, черно-палевой масти крупный, поджарый такс, тоскливо поскуливая и слизывая с носа капельки обильно выступающей крови, втиснулся крупом под ноги своему хозяину. Канцлер Бюлов, гофмейстерина, и братья Эйленбурги, вытянувшиеся, словно гренадеры на имперском смотру, кто как мог, вжимались задами в стенки, пряча руки в карманах или за спинами. А в самом конце коридора, укрывшись за расправившим плечи «а-ля поручик Ржевский» Великим князем Михаилом, с перепугано-несчастным выражением на лице, замерла единственная и любимая дочь Его германского величества — Виктория-Луиза.

Сам же Михаил одновременно прикрывал собой принцессу и старался на каком-то птичьем языке утихомерить и призвать к спокойствию главного героя сегодняшней трагикомедии, безусловно, уже навеки вписанной в историю долгих и непростых русско-германских отношений, — здоровенного сибирского кота Мика.

Разъяренный зверюга, грозно распушив поднятый трубой полосатый хвост и выгнув спину с вставшим дыбом мехом, глухо, утробно рыча, мелкими шажками прохаживался по ковровой дорожке, периодически награждая притаившихся двуногих недобрыми, оценивающими взглядами. Когда же в фокусе его прицела оказывался бедолага Эрдманн, несчастная псина начинала скулить громче, трястись мелкой дрожью и еще глубже ввинчиваться филейными частями между белоснежных ботинок Императора и короля…

А как все хорошо начиналось парой минут назад! Когда в предвкушении кровавой забавы, возмущенный такс, узрев у тамбура незнакомого котэ, появившегося там даже не на своих четырех, а на руках у дочери его господина-хозяина, вырвал шлейку из рук незадачливого гофмаршала Эйленбурга, вознамерившись раз и навсегда отучить мерзкого чужака от подобных вольностей.

С этого момента кошаку, теоретически, оставалось жить секунд десять. Хотя обычно Эрдманн завершал экзекуцию гораздо раньше. Но… что-то в этот раз пошло не так.

Уместно подсказать читателю, что Вильгельм был страстным собачником и охотником. Кошек же он терпеть не мог, за исключением крысоловов в многочисленных его дворцах и замках. Но и к ним Экселенц относился утилитарно. За разумных существ, достойных если не любви и уважения, то хотя бы мимолетного внимания, мяукающее племя он не принимал принципиально. И разрядить по его представителям заряд-другой крупной дроби, или натравить на них псов, при случае возможности не упускал.

Конечно, Мик, это если звать его уменьшительно-ласкательно, или Микадов, если полностью, в соответствии с величанием, обретенным им в казачьем кругу с подачи вахмистра Семена Михайловича Буденного, понятия не имел о кошконенавистнических наклонностях дородного человека, к которому сейчас жалась эта мерзкая псина. Та, что, вроде бы, намеревалась тяпнуть, то ли его друга и хозяина, то ли эту милую и ласковую девочку, которая хозяину нравилась аж до дрожи в коленях.

Зато наш пушистый клыкастый-когтястый хорошо знал, что наглецов и дураков необходимо учить. Первых — учтивости, вторых — уму-разуму. Правда, гораздо чаще наука идет впрок первым. Но тут уж ничего не поделаешь…

Вновь заглянув в бездонную темень глаз Мика, вкусивший горькую и болезненную науку хорошего тона такс, отчаянно дернулся всем телом и сумел-таки пропихнуться за спину своего господина. Почти целиком. За исключением головы и передних лап.

«Ну, что ж, драный, покинул ринг — значит сдался. Живи и помни. Так. А это кто тут у нас громко дышит, собственно? Такой смелый?.. Да еще такой усатый…»

Их взгляды встретились. Сибирского кота и германского Императора…


О том, что сделал Вадик в следующую пару секунд, потом, на «разборе полетов», Василий, помолчав немного и задумчиво глядя куда-то в пространство, выдал нечто загадочное: «Словно Зверя поднял!.. Может, и прав был тогда Стасик?.. ХЗ. Повезло тебе, Вадюша с Банщиковым, похоже. Очень повезло. Занятный он человечек.

Ты, голуба моя, сам-то хоть понимаешь, что безошибочным в этой ситуации был лишь один вариант действий? С твоей стороны. Причем, меня тут удивляет именно молниеносность твоей реакции. Ведь бездействие было бы еще большей ошибкой. Не перекошинской, конечно, реакции молниеносность, уж извини…

— А кто такой, этот Стас?

— Наверно, теперь без разницы уже. Так, один знакомый. В свое время мы кое в чем разошлись с ним в практике психотренингов при подготовке рукопашников. Только вот здесь и с нами его все равно не будет. А очень жаль, если честно. Так что… так что — ты молодчина, Вадим. Вырулил ситуацию блестяще. Но Мишкин, конечно, хорош. Нечего сказать. С ним у меня отдельный разговор будет…

Значит, говоришь, заорал: «Осторожно, он бешеный!», Вилю за шкирбон и от двери с его таксом на пару, а дверкой — хлоп!?

— Ну, да…

— Гениально. Вот честно, на пять с плюсом просто. Плюс с меня простава или ценный подарок перед строем. Что выбираешь?

— Бочку спирта, вестимо. И чтоб — на весь полк!

— А не жирно, бочку то?

— Дык… прецедент же был…

— А поподробнее?

— У папы был один пациент. Давно. Заслуженный летчик, истребитель. Он с начала 43-го воевал. Почти день в день с Кожедубом первый боевой вылет. За войну — 11 сбитых лично и в группе еще… «Красное знамя», «Звездочка»…

— Ну, это понятно. Значит, до Героя трошки не дотянул.

— Вроде того. Так вот, десятым сбитым был у него транспортник. Трехмоторный Юнкерс-52. С кучей офицерья на борту. К ним в полк тогда сам командарм пожаловал. И на КП, то ли в шутку, то ли всерьез, ему и выдал: «Хочешь — второе «Знамя». А хочешь — бочку спирту на всех. Все равно погода — дрянь, а на передке — затишье».

Один бы на один, как знать? Но сказано-то было прилюдно…

— Понятно. Дня три полк не то что летать, но и ходить прямо не мог? — Василий рассмеялся, — Договорились, мой дорогой, вот Петрович возвернется из своего турне, и посидим капитально. Поляна, музон и девочки — с меня.

— Не… последнее для меня отпадает.

— Шучу. Для меня тоже. А вот Петрович, кто же его знает?

— Вот именно ему-то этого и не хватает, да? Василий Александрович! Ему же еще встреча с законной супругой предстоит. Помните, был такой фильм японский, «Тень воина»? Там как раз жена-то двойника самурайского князя и опознала…

— То была история про Такэду Сингэна. Кстати, великий воин был. И хоть в нашем случае шкурка у Петровича и подлинная, все равно, ты прав. Момент щекотливый до чертиков. Веселее было только с твоим разлюбимым «дядей Фридом».

— Ох, не бередите, плиз.

— Да, красиво он тебя обвел, нечего сказать. Но не меня же. Ладно. Разгребем. Пока полежит у меня, под правильным надзором. А Петровичу я хочу предложить надраться в первый вечер по приезду до чертиков в кругу семьи и боевых друзей. Но как получится, пока загадывать не будем. Время есть для того, чтобы ситуацию подготовить.

А сейчас, все-таки попробуй мне объяснить, как и почему тебе именно ЭТО в голову пришло? Лишь ради спасения вильгельмовой чести и физиономии, Мишкиной личной жизни и нарождающейся русско-германской дружбы? Или из-за чего иного?


Вадик и сам силился понять, как это он сподобился столь ловко разрядить ситуацию, позволив и кайзеру сохранить лицо, причем как в прямом, так и в переносном смысле, и ретироваться из вагона перепуганой гофмейстерине, и Великому князю прихватить, наконец, не на шутку разбушевавшегося Мика, уговорив своего котэ сменить гнев на милость. Так что, по итогу, кроме изрядно расцарапанного Вильгельмовского такса, физически и морально в сем международном инциденте никто не пострадал.

И по всему получалось, что благодарить-то за это нужно было тот самый Цусимский форум, на котором он познакомился с Петровичем. И где, кроме обсуждения нюансов русско-японской войны, энтузиасты флотской истории до оплавления клавиатуры и охладительного бана, не менее азартно спорили практически обо всех мало-мальски значимых морских кампаниях и битвах всех времен и народов. Причем, Первая мировая война, которая для русского флота как бы непосредственно продолжала Русско-японскую, разбиралась буквально по косточкам. Как и события межвоенного десятилетия.

Вадим тогда в какой-то момент «подсел» на дискусс о гросс-адмирале фон Тирпице, его «Теории риска», и вообще, о кайзеровском флоте, созданном в воплощение его идей, под его руководством и под неусыпным, личном контролем.

Однако, к удивлению Вадика, в большинстве обсуждавшихся тем, посвященных Кайзерлихмарине, на второй план уходила личность того, чья тень всегда маячила за спиной у Тирпица в моменты принятия им всех ключевых келейных решений. И чья помпезная, монументальная фигура, украшенная то кивером с громадным плюмажем, то кирасирской каской с хищно-грозным орлом, то адмиральской фуражкой, неизменно прикрывала нарождение морской мощи Рейха от всех внутри- и внешнеполитических передряг, — личность германского Императора и прусского короля, — кайзера Вильгельма II Гогенцоллерна. Для которого и сам гросс-адмирал был всего лишь удачно выбранным исполнителем ЕГО монаршьей воли и страстного желания с детских лет, — о превращении Германии в великую морскую державу.

Это был именно тот исторический персонаж, на которого в свое время был навешен ярлык главного виновника первой мировой бойни, и который многими воспринимался как харизматический злодей планетарного масштаба. Но Вадик, уверенный в том, что нашу историю пишут победители, причем пишут, зачастую, без стыда и зазрения совести изощряясь в очернении проигравшей стороны и в наведении лоска на собственные изрядно запачканные мундиры, смотрел на эту историческую фигуру с особым интересом и желанием разобраться в вопросе: Кем же Вы были на самом деле, герр Экселенц?..

Знать бы тогда Вадиму наперед, что скоро ему представится возможность задать этот вопрос предмету своего интереса лично, глядишь и успел бы целенаправленно прочесть и осмыслить все, до чего, из понаписанного о кайзере и про кайзера, он смог бы дотянуться. Но, — не судьба. Однако и тех нескольких книжек, что Вадим мимоходом «проглотил», ему вполне хватило для того, чтобы составить для себя его психологический портрет.

Причем, созданный Вадиком образ во многом отличался от того клише, к которому склоняли читателя маститые историки, публицисты и пропагандисты за почти что сотню лет скурпулезного изучения опыта и итогов правления этого, безусловно, выдающегося монарха и неординарного человека.

Итак, как сказал бы Юлиан Семенов: «Информация к размышлению: Вильгельм»…

Как можно представить себе цельной личностью человека, которого Господь щедро наделил выдающимися положительными качествами, а Сатана — столь же выдающимися отрицательными? Причем, вот именно так — обильными, широкими мазками, почти без полутонов. Только черное и белое. Тем паче, если этот человек волею судеб вознесен на вершину политического Олимпа одной из великих Держав?

Наверное, для начала неплохо вспомнить об «аналогах». А история человечества таковых знавала. Александр Македонский, Ричард I Львиное Сердце, Иван Грозный, Наполеон Бонапарт… Занятная компания подбирается, не так ли?

В его жилах текла кровь Великих Фридриха и Екатерины, кровь королевы Виктории и Марии Стюарт. Он обладал прекрасной памятью и живым, острым, склонным к анализу, умом. Будучи протестантом лютеранином, он был чужд любым проявлениям истовой религиозности или нетерпимости в вопросах вероисповедания. Его патриотизм стал притчей воезыцах, а трепетная, пламенная гордость за трудовые, научные и культурные достижения германской нации — ни на йоту не была наигранной.

Его истовая, почти средневековая щепетильность в вопросах личной рыцарской чести монарха была поразительной, тем паче, если вспомнить о том, в какую «веселую» эпоху он жил. Он считал правильным говорить то, что думает, то есть — правду. Точнее — ЕГО правду. Он слыл прекрасным семьянином, почитающим традиционные ценности, рачительным хозяином в собственном доме и щедрым, просвященным государем во главе своей Державы. Причем при всем своем показном монархизме, он провел ряд вполне либеральных реформ, уживаясь и с Конституцией, и с социал-демократами в Рейхстаге. В сфере же внешней политики, он «никого не хотел стеснять».

Казалось бы, кого еще лучше могла пожелать себе во властители юная, динамично развивающаяся Империя? Тем паче, что горячо любимому Фатерлянду он решительно и громогласно, с гордо открытым забралом, требовал «места под Солнцем!»

Вот только с этим, в уже поделенном колониальном мире, был большой напряг. Как говорится: всяк сверчок, знай свой шесток. А размеры этого шестка весьма наглядно демонстрировал глобус. И это была форменная пытка для всей его пылкой, метущейся натуры, для жаждущей славы души, для всего его существа. Пытка, растянутая на годы и десятилетия. Его бесила, доводя до исступления и нервных припадков, черная, вопиющая несправедливость Мира по отношению к ЕГО Германии, к немцам и к НЕМУ! И как же страстно он желал эту несправедливость разрушить!

Но был ли он, Вильгельм II Гогенцоллерн, готов к личному участию в мировой «Большой игре»? Игре, в которой публичная честность и правдивость приравниваются украдкой посмеивающимися оппонентами к непроходимой глупости? Где рыцарственная верность данному слову беспощадно сужает поле эффективного политического маневра, и где вопросы личного отношения к союзникам или противникам должны быть запрятаны в самом дальнем, потаенном уголке души. К игре, в которой столетиями мораль, совесть и даже честь личности едва ли не по прейскуранту размениваются на интересы Державы и целесообразность для нее же? Где в критические моменты бремя тяжкой ответственности вынуждает делать ошибки даже людей со стальными нервами и железной волей.

Был ли он прирожденным политиком от Бога? Или искушенным практиком, шаг за шагом оттачиваюшим свое мастерство в изощренных дипломатических дуэлях? Тем человеком, которому по плечу была возможность хоть бочком сесть за ТАКУЮ игровую доску? С ТАКИМИ игроками на ее противоположной стороне?

Вердикт нашей истории, к сожалению, известен…

Умей кайзер Вильгельм II из года в год реально оценивать себя, а оценив, опираться при принятии внешнеполитических решений на плечо более искушенного в политических играх человека, скорее всего немецкий народ смог бы избежать самых мрачных страниц в своей истории. А вместе с ним и весь Мир, пожалуй.

Увы, «Период Бюлова» в жизни германского Второго рейха оказался гораздо короче «Эпохи Бисмарка». Смененный кайзером летом 1909-го на опереточно бессмысленную и по-шекспировски трагическую фигуру Бетмана-Гольвега, князь Бернгард фон Бюлов на всю оставшуюся жизнь запомнил фразу Вильгельма, сказанную ему на прощание у трапа белоснежного красавца «Гогенцоллерна»: «О, так Вы теперь опасаетесь за нашу внешнюю политику, дорогой Бернгард!? Не волнуйтесь. Вы оставляете ее не на вашего преемника, а на МЕНЯ. А уж Я-то с ней как-нибудь управлюсь»…

Императору германскому и прусскому королю самокритичность была чужда от слова «совсем». То есть — напрочь. «Кузен Вилли» в отличие от царя Николая II был не эгоистом поневоле, чьи убеждения покоятся на святой вере в богоизбранности монарха и его мессианстве. Вильгельм II с молодых ногтей был закомплексованным нарциссом-эгоцентриком, со страстностью алкоголика к выпивке, обожающим лесть и подхалимаж в адрес «себя, любимого». Причем, чем старше он становился, тем все больше их ему требовалось! Все более грубая, беспардонная лесть, все более примитивный, тупой и бесхитростный подхалимаж тешили его непомерное тщеславие. Генералы, целующие ему руку, — это же чертовски приятно! Приятнее — только восторженный вой толпы.

«Невеста на каждой свадьбе, покойник на каждых похоронах». Согласитесь, такое «клеймо» было поставлено немецким народом на лоб Вильгельму не случайно.

С такой вот, с вашего позволения, мелочи, как смертный грех гордыни, и начинается перечень отрицательных черт характера этого человека. Перечень, поражающий своей феноменальной «совместимостью несовместимого» на общем фоне вышеперечисленных достоинств. Но сперва, о комплексах и их роковых последствиях.

Он появился на свет с родовой травмой, которая искалечила не только его тело, но и душу. «Искусство» лейб-медиков и акушеров сделало его пациентом на всю оставшуюся жизнь. Существует множество фотографий и портретов нашего героя. Пожалуйста, присмотритесь к его левой руке повнимательнее. Именно в ней скрыт главный источник его физических, но главное, — моральных страданий. В этой усохшей, полубезжизненной ручке, едва способной на слабый хватательный рефлекс в трех пальцах.

Но ведь никто же не убедил несчастного парнишку еще в детстве, что люди могут прекрасно жить, любить и побеждать вообще без руки. А Нельсон, так тот, например, способен был на все это еще и без глаза! И это при том, что пример лорда Горацио стал для Вильгельма во многом определяющим. Его увлечение флотом и страстное желание сначала сравниться, а потом и одолеть именно Ройял Нэйви, — это все выросло не на пустом месте. Экономика — экономикой, торговля — торговлей, колонии — колониями. Но и личный момент тут присутствовал, несомненно.

То, что кавалерист или пехотинец из однорукого никакой, понятно всем и сразу. Но — флотоводец?.. А почему бы и нет, в самом деле!? Только вот до самой сути явления по имени Нельсон, не до очевидной военной талантливости и удачливости, а до морально-волевой мощи величайшего из британских адмиралов и его поистине выдающейся личной отваги, сплавившей вышеперечисленное в гениальность флотоводца, творца Трафальгара, Вильгельм, к сожалению, так и не докопался.

Прусский наследный принц просто пошел по пути наименьшего сопротивления. Да по-иному и быть не могло. Ведь наш юный «горделивый Нибелунг» был… трусоват. И это второй чудовищный недостаток его характера, напрямую порожденный физическим увечьем. А еще — бездарностью педагогов и «семейной близорукостью» родителей.

Его спокойный и уравновешенный отец вполне подходил на роль конституционного монарха и был склонен к либерализму. Мать, — дочь британской королевы Виктории, была вполне под стать супругу. «Ковка характера» их сына была заменена мелким баловством и учительским «орднунгом». Болезное дитя во всех игровых отношениях со сверстниками ДОЛЖНО было брать верх. Иначе, не дай Бог — крик, слезы, истерика, если того не хуже — припадочек или с ручкой что. И ни кулачком в нос исподтишка получить от какого-нить поваренка, ни сдачи дать через собственные сопли и страх. Нет! «Поворенок» всегда бывал бит. Ибо так было задумано взрослыми, а «поваренок» правильно мотивирован.

Таким вот наш мальчик Кронпринц и рос. Всегда и во всем — «победитель». И вырос. Избалованым и самовлюбленым, скрывающим от всех, и от себя в первую очередь, так и не побежденные волей детскую пугливость и робость, пряча их за бравадой, позерством, напускной самоуверенностью и даже наглостью. Увереным в своей правоте и в ПРАВЕ…

Одного лишь сочетания непомерной гордыни и затаенной трусости с лихвой хватит для умножения на ноль достоинств личности, чьим главным жизненным предназначением является властвовать и сражаться. Ибо, какой бы «конституционной» ни была Вторая Германская империя, ее кайзер был Главнокомандующим. А становым хребтом империи была Пруссия. Пруссия же — это, прежде всего воинские традиции и «прусский дух», густо замешенные на пяти столетиях кровавой истории от тевтонских магистров, «отца ландскнехтов» Максимилиана I и Старого Фрица до Блюхера и Мольтке старшего.

Этой роли надлежало соответствовать. И Вильгельм старался. Старался изо всех сил! С годами все больше входя во вкус показной воинственности, и все меньше задумываясь о важнейшей составляющей металла фельдмаршальского жезла, — об ответственности. Зато поиграть «в солдатики» он обожал. И еще больше — «в кораблики».

Отсюда все. Все эти бесконечные военные игрища с парадами, от которых скрипел зубами весь Большой генеральный штаб, и маневры, на которых Экселенц непременно должен был гениально командовать всенепременно побеждающей стороной. Все эти его собственноручно выполненные эскизы военной формы, на фоне которых грустно бледнеют гламурные изыски Юдашкина. Эти постоянные, сладострастные переодевания монарха из мундира в мундир. Этот его наивный восторг от «получения» званий адмирала английского или русского флотов. Отсюда и сотрясания воздуха горячечно-воинственной риторикой «на публику», и «составленные» им проекты супер-броненосцев и мега-крейсеров, от которых видавшие виды инженеры хватались за пузырьки с валериановой настойкой или с чем покрепче.

Отсюда и со страху начатая им Великая война…

Не мудрено, что рациональным, вдумчивым немцам, составляющим костяк бизнес-элиты, и прекрасно понимающим, что война нужна не успешному Рейху, а его безнадежно отстающим англо-французским конкурентам, постоянные алармистские антраша монарха стояли поперек горла.

Гонка вооружений в «пределах разумного»? Да, это — прекрасно. Только политически ходить по лезвию при этом — зачем!? Зачем Фатерлянду эти угрозы и кризисы, когда нужно лишь кропотливо работать над мирным проникновением в Россию и тихим аншлюсом Австрии? Кому нужно было трясти перед носом у всего мира жупелом пангерманизма кроме сбрендивших историков и обойденных по службе офицеров?

Но Его величество окончательно врос в роль «великого тевтонского вождя-воителя». Вместо дипломатической и экономической «битвы за Петербург» и тактичного, «ползучего покорения Вены», кайзер без удержу гремел, грохотал, потрясал «латным кулаком» и грозно топорща брутально подстриженные усы, лез в Китай, лобызался с турками и строил, строил свои линкоры…

Последним гвоздем в «крышку гроба» карьеры князя Бюлова, как Имперского канцлера, стала его робкая попытка отобрать у Вильгельма часть любимых больших игрушек и, договорившись с англичанами об окончании бесконтрольной гонки линейных килей, скорректировать Закон о флоте в сторону увеличения в его составе легких сил.

Но все тщетно. Политический дилетантизм, недоговороспособность и тщеславное упрямство кайзера, помноженные на затаенный хронический страх нового «Копенгагена», загнали-таки Рейх за точку невозврата. В МИДе воцарился самоуверенный авантюризм Ягова, покрываемый внешнеполитическим дилетантизмом канцлера Бетмана и всеобщим низкопоклонством перед Экселенцем. Катастрофа стала неотвратимой…

Кстати. Маленькая ремарка. Ведь никто в Германии тогда, ни кайзер, ни Тирпиц, ни Бетман, ни Ягов, так и не осознали, что те времена, когда британский адмирал мог по обстоятельствам, собственноручно запалить войну, канули в Лету вместе с последним вздохом отходящего в Мир иной лорда Нельсона. С той самой минуты британский политический истэблишмент держал своих флотских в железной узде. А политические резоны не позволяли Лондону лезть в драку первым.

Безусловно, роль Вильгельма II в развязывании мировой войны — главная. Германия первой формально объявила ее России и Франции. И все ссылки на русскую мобилизацию и т. п. — аргументы «в пользу бедных». Поэтому, как тогда, так и сейчас, некоторые немцы, склонные упрощать ситуацию в поисках смягчающих вину нации обстоятельств, лукаво называют своего кайзера душевнобольным человеком. Враньё! При всех его срывах, депресиях и шокирующих выходках, ни сумасшедшим, ни слабоумным он не был.

Конечно, две главных прискорбных черты его характера — необузданная гордыня и подспудная трусливость — порождали не менее уродливые производные. С которыми теперь предстояло считаться нашим героям, Государю и всей российской государственной машине. Но тут уж ничего не поделаешь: ведь выбирали-то, в итоге, не билеты в рай, а меньшее из зол. Ибо иудины поцелуи англосаксов и ротшильдовской «семибанкирщины», — это куда страшнее. Тут вам и ипатьевский подвал, и еще десятки миллионов смертей.


— Так что, полный порядок, Ваше величество. Со слухом у Вас все замечательно, — Вадим сдержанно улыбнулся, — Могу ли я считать на этом мою миссию исполненной?

— Не спешите, мой дорогой. И… поставьте ЭТО еще раз, будьте добры, — Вильгельм задумчиво и грустно вглядываясь в туманную дымку, смазывавшую проплывающие за стеклом сады, хутора и шпили кирх варшавских предместий, кивнул в сторону смолкшего в углу салона «Берлинера»…

И вновь, властно и печально, плавно сплетаясь в текучем ритме со сдержанным перестуком вагонных колес, единовременно осеняя их и величием Небесной вечности, и напоминая о кратости земного бытия, полились в самую душу арганные аккорды…

Фа минор. Бессмертная Прелюдия… «Солярис»… Тарковский не знал Баха. А Лем не понял Тарковского. Но ведь возвышенный русский гений не просто экранизировал умную польскую космическую фантастику. Вовсе нет. С помощью гения немецкого он трепетно искал… искал свой путь к Богу! Путь подлинного нравственного очищения и уврачевания кающейся души. И не едино для себя, а для всех! Ибо понял, что исскуство — это Долг…

— Боже, как это прекрасно… — Император, прервав затянувшееся молчание, оторвал Вадима от накатившего очередного приступа «воспоминаний о потерянном будущем», — Согласитесь: Бах воистину велик.

— С этим не поспоришь. Гений — есть величина постоянная.

— Да уж… это Вам не мой бедняга Бюркнер. Будто он вам с адмиралом Рудневым чем-то лично не угодил.

— Вовсе нет, Экселенц. Вовсе нет… герр доктор Бюркнер — бесспорно грамотный и рациональный, я бы даже сказал, без преувеличения, — выдающийся кораблестроитель. Способный технически реализовать тот или иной вариант проектного облика в наиболее оптимальном типе корабля. Это редкостный дар. Германии и Вам с ним очень повезло. Именно так, кстати, однажды высказался о нем мой адмирал. Но ведь Вы согласитесь, что реализация техпроекта и генерация самой его идеи, которая должна нести в себе мощный заряд новизны, опережающий мысль визави из чертежной Портсмута, не одно и то же…

— Или, может быть, новизны, опережающей идеи его коллег из чертежной в Санкт-Петербурге? — Вильгельм внимательно посмотрел Вадиму прямо в глаза, — Михаэль… вот Вы лично не опасаетесь, что моя германская военная и военно-морская, в частности, мощь, может быть повернута против вас? Против России?

Я уже полгода раздумываю над вопросом, почему вдруг так резко и решительно изменилось отношение Николая Александровича к сближению двух наших Держав. В чем тут первопричина? Не Вы ли, прибыв к его Двору с идеями адмирала Руднева, стали той последней каплей, что источила, наконец, камень его постоянных страхов, недоверия и унаследованных предубеждений, который я силился раздробить целое десятилетие?

— Все может быть, Ваше величество. Только я не ясновидящий, чтобы заглядывать в души. Но, скорее всего, вся эта совокупность обстоятельств повлияла на решения моего Государя. Война. Ваша твердая и решительная позиция. Двусмысленные игры Парижа. И, таки, — да, в чем-то, наверное, и скромный вклад моего адмирала…

— Ничего так себе, скромный! — Вильгельм лукаво усмехнулся, — Клянусь Святым распятием, я бы многое отдал за то, чтобы Всеволод Федорович был МОИМ адмиралом и другом… Вы ведь не забудите передать ему эти мои слова?

— Как предложение дружбы? Конечно, передам.

Что же до страхов… то, — нет. Не боюсь, Ваше величество. По одной лишь причине: во главе обеих наших империй стоят вполне разумные и прагматичные Государи. А разум и прагматизм в унисон говорят, что русско-германский конфликт способен не только принести страшные бедствия нашим народам, но и наверняка уничтожит сами империи. На радость англосаксам и ростовщикам — хозяевам их кошельков, рассматривающим войны, как повод для наживы. В то же время наш союз способен кардинально изменить и Европу, и весь Мир, даровав им путь процветания и культурного развития.

— Ценю Вашу откровенность, мой дорогой. Спасибо!..

Итак, Ваши рецептуры моим эскулапам Вы передадите, они будут ждать. По патентам в Германии задержек не возникнет. В отношении же миссии, порученной Вам Николаем Александровичем, можете быть спокойны. На будущее рецепт от адмирала Руднева я запомнил. «Никаких недомерков, пушки «на вырост» и только в диаметральной плоскости, турбины и нефть». Будьте любезны кланяться от моего имени господину Нобелю. Будет прекрасно, если Эммануил Людвигович в ближайшее время сможет лично посетить Потсдам.

Но, что касается идеи по трехорудийным башням главного калибра, заложенным по настоянию Всеволода Федоровича в проект вашего нового большого крейсера, я все-таки остаюсь при своем мнении. Три ствола в одном барбете, это весьма сложно технически, но главное, — увеличивает риск вывода из строя одним-единственным снарядом большой части артиллерийской силы корабля. В вашем проекте — сразу на треть. Слишком много. Поэтому, в моем флоте таковых пока не будет. В будущем, может быть. Посмотрим.

Оружейников и инженеров в Эссене я потороплю с разработкой для вас и нового 12-дюймового орудия, и такой башни. Самому интересно, что из этого получится…

А сейчас нам предстоит еще одно маленькое, но приятное дельце, ибо сказано: «Не оставляй ни одного доброго деяния безнаказанным», — с этими словами Вильгельм явно демонстративно, с нелетом театральной лености, нажал кнопку стенного звонка. Только каково было удивление Вадика, когда вместо резонно ожидаемой им «отходной» бутылки в руках у щелкнувшего каблуками адъютанта, оказалась некая темно-синяя коробочка, содержимое которой вскоре оказалось на лацкане его пиджака. Vom Fels zum Meer. «От суши к морю» — гласил девиз Королевского прусского ордена Дома Гогенцоллернов.

И лишь после этого пришла очередь бокалов с Рейнским…

— Ну, а теперь позвольте, мой дорогой Михаэль, я обниму Вас на прощание, ибо мы подъезжаем. Вам пора собираться, а я еще должен проститься с Великим князем.

Если у Вас будет срочная информация или просьба ко мне, наш дорогой Пауль все организует в лучшем виде. Пишите, совершенно не стесняясь. Да! И не забудьте от меня поцеловать ручку и испросить прощения за то, что немножко задержал Вас при себе, у Ольги Александровны…

«— Хм… так как у Вас с труффальдинистостью, Господин Перекошин-Банщиков? Не зашкаливает? Или попробовать-таки послужить двум господам?

— Блин! Да хоть бы и трем, если на благо Матушки-России.

— А пупок-то не развяжется? Если третий — это Василий.

— Василий Третий? Опять лезут из нас дурацкие каламбурчики?

— Гы… А между прочим, сами с собой только психи разговаривают…»


Над платформами спецдебаркадера Варшавского вокзала, смешиваясь с влажным, насыщенным ароматами весны воздухом, сизым туманом клубилась горьковатая дымная пелена. Лучи утреннего солнца, пронзая стекла ажурных решёток павильона, рисовали в ее глубине причудливо змеящиеся пастели, в которых пару минут назад, в последний раз подмигнув красным, мелькнули хвостовые огни кайзеровского хоф-экспресса.

— Едемте, Ваше высочество?

— Да… Уже пора, Михаил Лаврентьевич. И, знаете что, пойдемте ко мне? Посидим, поговорим. Нам ведь до сих пор спокойно пообщаться так и не удавалось. Все разговоры до моего отъезда в Маньчжурию — не в счет. Я ведь тогда ни о чем не догадывался…

— С радостью составлю Вам компанию.

— Ничего, что не выспавшись? Я слышал, что Вы с Императором Вильгельмом у него в салоне чуть не половину ночи протолковали.

— Есть такое дело. Кайзер крайне дотошен и щепетилен в морских вопросах, так что предложения Николая Александровича пришлось разбирать по косточкам и винтикам.

— Понимаю… — Михаил грустно вздохнул и скрипнув ремнями, бросил последний взгляд в сторону западных ворот павильона, — Ну, идемте… И по коньячку немножко, если не возражаете, конечно?

— Вам — так просто необходимо. Это я как врач говорю. Меланхолия — не Ваш стиль.

— Сильно заметно?

— Есть немножко, — улыбнулся Вадик, — Но можете мне поверить, от таких чувств, как правило, не умирают. Тем паче, что…

— Ой, да ладно! Меланхолия, ностальгия… просто не умею расставаться, вот и все. Мы с ним, между прочим, с Японии вместе были.

Четырехвагонный экспресс, подготовленный для Великого князя и его офицеров, уже был готов к отправлению. Ждали только их. А у Вадима перед глазами все еще стояли не сцены проводов кайзера, со всеми этими поклонами, реверансами и взглядами, — кстати, взгляды-то были разные, запоминающиеся, особенно некоторые, из-под германских генеральских пикельхельмов, — а картина дружной, слаженной работы наших и немецких железнодорожников.

Перевод вагонов кайзеровского поезда на европейскую колею спецветки, протянутой до Варшавы по августовскому указанию царя, он, как и все, возвратившиеся с Михаилом с войны, видел впервые. После отвода локомотива, толкач со скоростью прогуливающейся дамы продвигал «обезглавленный» состав к бетонному колодцу полутораметровой глубины, где наши рельсы обрывались, а впереди, в паре метров, находились торцы рельс уже узкой, европейской колеи. Оттуда, пятясь, подходил новый главный паровоз.

А дальше сцепка и по очереди: вывешивание каждой из 32-х осей вагонных тележек на поддерживающем гидравлическом домкрате над этим колодцем. Несколько оборотов специальными ключами, сдвижка колес с точностью до половины миллиметра, их надежная фиксация, и вперед: очередное плавное продвижение состава, переход бригады к работе со следующей осью. На все про все — полтора часа…


— Тронулись. Завтра будем в столице. Но, какое странное ощущение. Неужели на самом деле закончилась эта война? — медленно прокручивая в пальцах опустевший бокал, Михаил говорил как будто про себя, вовсе и не к Вадиму обращаясь, — Наверное, так… кончилась. Но я не в первый раз с удивлением ловлю себя на мысли, что возвращение домой почему-то не слишком радует…

Да, я соскучился по матушке, по брату и по всем домашним. Однако, как подумаю, что надо будет опять жить как прежде, просто тошно становится. Все эти балы, приемы, заседания, манежи, игры. Дурацкая, мишурная показуха. Оперета эта вся, одним словом…

Михаил Лаврентьевич, а может быть у меня по-серьезному неладно с нервами?

— Боже упаси. Такое состояние — вполне нормальная реакция человека, прошедшего через все то, что мирная жизнь дать не может.

— Думаете? Василий Александрович тоже говорит, что скоро полегчает. Но… может, еще по одной? Прозит…

— Полегчает. Всенепременно-с. Не сомневайтесь. Только вот, тем прежним юношей, беззаботным и доверчивым, Вы уже никогда не станете, Михаил Александрович.

— Похоже, Вы правы. Верно сказано: в одну и ту же воду дважды не войдешь. И еще груз грядущих забот меня гнетет здорово. Как подумаю, что разгребать предстоит такие Авгиевы конюшни, форменно в дрожь бросает. Слава Богу, что и ВЫ теперь с нами. Подставили свои плечи под наш тяжкий крест…

Однако, довольно, что это я разговорился? Все о себе, да о себе. Меня ведь Ваша истинная персона, Михаил Лаврентьевич, с некоторых пор интересует чрезвычайно, — Михаил пристально и долго посмотрел Вадиму в глаза, — Поскольку, как я понимаю, это именно Вы были советчиком брата при принятии ряда важнейших решений.

И, скорее всего, Вы несколько больше знаете о наших судьбах там, в вашем Мире, чем специалисты «узкого профиля», как выразился как-то о себе и об адмирале Рудневе Василий Александрович.

Так что, давайте-ка на чистоту: рассказывайте, чего я там натворил такого дикого и страшного, в вашем времени, что брат едва не объявил меня безумцем и изгнал из России? А то как-то раз Василий Александрович обмолвился на эту тему, но упорно отказывается открывать хоть какие-то подробности, заявив, что-де, не время еще.

Конечно, я не должен настаивать. Но… надеюсь, что Вы меня понимаете, Михаил Лаврентьевич?

— Хм… сказав А, не сказать Б? Вообще-то, такое совсем не в стиле нашего Василия Александровича, — Вадим аккуратно подбирал слова, — Я ни в коем случае не подвергаю сомнению сказанное Вами. Просто… как Вы думаете, Ваше императорское высочество, это правильно, не получив от него ответа, попытаться разговорить меня? Как-то не очень красиво это получается? Не так ли?

Легкая краска, прилившая к щекам Великого князя, показала Банщикову, что его контрудар в цель попал. И после недолгой паузы, Михаил Александрович заговорил уже совсем другим языком:

— Миша, давай без титулов и на «ты», когда мы вдвоем, хорошо?

Извини меня. Но и пойми, пожалуйста: когда родишься заново и обмываешь свой новый день рождения на краю той воронки, в которой ты должен был быть похоронен последним снарядом в последнюю минуту войны… можешь ведь в такой момент и что-то лишнее ляпнуть. Да и прочих событий в тот день предостаточно было. Японцы сдались. Письмо от… ну, одно интересное очень, так скажем, мне переслал барон Фредерикс. Убило бывшего хозяина Мика. И «Шустова» только одна бутылка чудом спаслась…

Ты не сомневайся, так и было! Но Василий понял, что сказал лишнее и сразу все свел к шутке. Хотя, какие уж тут шуточки?.. Я ведь понимаю, что случайно обмолвившись, потом он просто пощадил мою честь. Неужели я действительно могу быть способен на какую-то запредельную низость или даже подлость?

— Я понимаю. Ведь даже на старуху бывает проруха, — улыбнулся Вадим, крепко пожимая порывисто протянутую Великим князем руку, — Но не стоило, конечно, Василию Александровичу вспоминать об этом, ведь мир-то уже изменился. Как и ты…

Кстати, на счет того письма, Миша. Барон Фредерикс тут не при делах. Попади оно к нему, а через него к твоей матери, что, скорее всего, и произошло бы, то в твоих руках оно вряд-ли бы оказалось. Это — моя и фон Гинце работа. Так что, кое с кого причитается.

Согласись, кстати, что юная принцесса не только хороша собой не по годам, но еще и находчива чертовски? Как тебе ее позавчерашний выход — с платком на ковер?

— Ну, да… был такой средневековый обычай. Дама может взять под свою защиту поверженного на ристалище. Но, во-первых, Мик был победителем, а во-вторых…

— А во-вторых, ее взбалмашный папаша мог в тот момент брякнуть все, что угодно. Типа: «немедля истребить и вышвырнуть за борт обидчика моего любимого таксеночка»! При адъютантах. Для которых это — приказ. И что дальше? Так что все разрешилось как нельзя лучше. У храброго котищи теперь есть любящая хозяйка. А у девушки — пушистый и мурлыкающий ценный подарок от ее Принца на белом коне.

Что же до мучающего тебя вопроса… конечно, для меня гораздо проще и спокойнее было бы отболтаться незнанием предмета. Но лукавить я не хочу. Только давай сразу уговоримся: сперва я задам тебе три. И только если ответы на них меня удовлетворят, на свой страх и риск получить от Василия на орехи, а как ты знаешь, он у нас товарищ серьезный, я расскажу тебе, о чем речь. Согласен?

— Спрашивай.

— Что ты думаешь о перспективах своего брака с Прусской принцессой?

— Но… она ведь еще столь юна и…

— Это не ответ, Михаил.

— Ну, прямо… вот так, чтобы…

— Именно так. Прямо и без околичностей.

— Да. Она мне на самом деле очень нравится. Возможно, это постыдно и греховно, признаваться во влечении к столь юной девушке, девочке вернее, только…

— Это все — ерунда. Ты же свои порывы сдерживал. Я видел, как вы прощались. Поцелуй руки без перчатки, это еще не эротка. Так что не говори глупости. Главное: ты готов ждать ее совершеннолетия и блюсти себя, несмотря на массу самых сладких соблазнов, коие непременно будут окружать Ваше императорское высочество в столице? Причем в огромном количестве.

— Конечно.

— О’ кэй. Второй вопрос. Ты обещаешь, что не используешь полученную сейчас от меня информацию, для самостоятельного разбирательства в сути предмета, с которым я тебя в общих чертах познакомлю? Предмета, который и послужил причиной твоей опалы и кучи сопутствующих проблем в моем мире?

— Ты очень витиевато выражаешь свою мысль. Но, тем не менее, обещаю, что не предприму в отношении чего бы, или кого бы то ни было, связанных с этим скандалом, никаких действий. И не проявлю интереса. Думаю, что за этот год держать себя в руках я научился. Учитель у меня был хороший. Одним словом, все, о чем мы говорим сегодня, останется только между нами, Михаил.

— Замечательно. Тогда последний вопрос. Ты понимаешь, что любые личные желания и предпочтения не должны вступать в противоречия с интересами Державы? Понимаешь, что есть некоторые деликатные моменты, когда даже твой любимый царственный брат не в силах тебе дозволить поступать так, как ты пожелаешь?

— А именно?

— Далеко ходить нет нужды. Пример Ольги Александровны и твоего покорного слуги разве не показателен? Да, развод Оленьке Государь разрешил. Но, что дальше? Дальше мы будем вынуждены жить во грехе. Он никогда не позволит сестре морганатический брак.

— Ну, если в этом плане, то конечно…

А в вашем времени, Михаил, неужели этот дурацкий, средневековый предрассудок сохраняется? И люди из высшего сословия не могут позволить себе соединяться с тем, кого любят, если его положение в обществе…

— Там — уже могут. Только до этого времени отсюда — куча скандалов, отречений от корон и долгие-долгие годы. Традиция — штука поразительно живучая. И если бы не гемофилия, прожила бы еще не одно столетие, наверно. Но нам с Оленькой от этого моего знания не легче…

— Понимаю, и искренне сочувствую.

— Точно? Ну, тогда, Михаил Александрович, готовься морально. Слушать тебе мой рассказ будет не слишком приятно…

В нашем мире, в августе прошлого года, ты весьма возрадовался тому факту, что перестал быть Цесаревичем. Ибо знал за собой излишние доверчивость и внушаемость, и считал, что быть царем-марионеткой в руках деятеля типа Сергея Юльевича — это мерзко, постыдно и не допустимо. И, в общем, ты был совершенно прав, достаточно критически себя оценивая. Год назад ты и трон — были вещи объективно не совместимые.

Сейчас — все иначе. Василий так считает, во всяком случае. Да и не он один, о чем свидетельствует решение Государя возложить на тебя бремя регентства при Цесаревиче на время своей поездки по Дальнему Востоку. Не волнуйся, с Императрицей все в порядке. И, слава Богу, у меня на фронте борьбы с гемофилией у Алексея, все тоже достаточно обнадеживающе. Стабильность престолонаследия сейчас поддерживается прочно. Тьфу-тьфу, только бы не сглазить. Но я отвлекся.

Так вот… посчитав, что внезапно свалившаяся с плеч ответственность сделала тебя свободным по жизни, ты не нашел ничего лучшего, чем позволить себе влюбиться. В один раз уже разведенную женщину. Имеющую дочь. И вдобавок — в жену офицера. Коего ты принудил с дамой этой развестись, не доводя дело до дуэли. Чем, естественно, крупно скомпрометировал себя перед сослуживцами.

Итог: любовь — любовью, но почти всем вокруг было видно, как эта сексапильная и хитренькая дважды разведенка крутила тобой, как хотела. А хотела она, как ты, полагаю, сам уже догадался, идти с тобою под венец.

Удар по престижу Дома Романовых был нанесен страшный. Градус разразившегося скандала, реакция матери и брата, тебе понятны, я надеюсь?

— Это ужасно… — на Михаила было больно смотреть, таким убитым и потрясенным он выглядел, — Чтобы я, и вот так?.. Какая гадость. Просто не в силах поверить…

— Гадость, Миша, впереди. Бодяга тянулась несколько лет. Ты поклялся Николаю, что ни при каких обстоятельствах не поведешь эту даму к алтарю. Но в тот месяц, когда бедный Алеша едва не погиб от жестокого приступа болезни, и в его скорой кончине уже были уверены все, ты с нею тайком обвенчался. И поставил брата перед свершившимся фактом, заявив в письме, что пошел на клятвопреступление, опасаясь перспективы вновь оказаться наследником трона.

Алексей выжил тогда. Ты был изгнан из России. Над имуществом твоим учреждена была опека. И только с началом Великой войны брат дозволил тебе службу в строю. Но не в гвардии, конечно. Ты возглавил туземную кавалерийскую дивизию, составленную из горцев Кавказа.

Но самое страшное последствие этого твоего шага было в том, что среди Романовых пошли интриги тех особ, кто получил после твоего скандального исключения из списка престолонаследования виды на трон. И в первую очередь со стороны Николаевичей с их черногорками, а также тетушки Михень — Марии Павловны и ее старшего сына, твоего «коллеги по несчастью», Кирилла Владимировича. Он также как и ты попал в опалу, взяв в жены разведенную англичанку, принцессу Викторию-Мелиту, бросившую любимого брата нашей царицы. Женился наперекор воле Государя и нарушив данную ему клятву.

В конце же всей этой омерзительной возни — гибель Российской Империи и зверское убийство семьи Государя, твоего брата. Его, Александры и всех пятерых их детей. Далее — гражданская война. Бегство немногих выживших Романовых и самопровозглашение себя «императором в изгнании» Кириллом Владимировичем.

А лично ты, Михаил…

— Стоп!!! Я прошу тебя, довольно!.. Это невыносимо… — уставившись невидящим взглядом куда-то поверх головы Банщикова, бледный как мел экс-наследник Престола Российского сидел, неподвижно замерев, словно манекен из дорогого бутика, — И этого не будет. Никогда. Я жизнью своей клянусь, Миша…

— Конечно, не будет. Ибо с дамой этой ты в ближайшие годы точно не пересечешься.

— Что? Неужели?.. Но как вы могли, из-за моей потенциальной дурости… женщину!?

— О чем ты? Жива она и здорова. Более того — получила вдруг, гораздо больше того, о чем могла мечтать в своей жизни. Если, конечно, вынести за скобки гипотетический брак с братом Императора, — рассмеялся Вадик, — Только ведь это не более, чем фантастический сюжетец для слезливого, бульварного дамского романчика в дешевой обложке, не так ли?

— Слава Богу. Гора с плеч…

— А кто-то думал, что мы соломки не подстелим, да? Василий Александрович любит говорить в таких случаях: «На Аллаха надейся, а верблюда-то привязывай».

Хотя, про «бульварный романчик», это я перебрал, пожалуй, — нахмурил лоб Вадим, до которого внезапно дошло, что их с Ольгой случай — практически зеркальное отражение той истории, что приключилась в нашем мире с Великим князем Михаилом и Натальей Вульферт, — Иногда надо быть более самокритичным.

— Ай, перестань! Лишь бы сестренка была счастлива с тобой. Знал бы ты, сколько она натерпелась со своим принцем. Матушка ведь чуть не силой за него ее выдавала. Я до сих пор не могу понять — зачем!? Только ли из страха, что Ники уступит вильгельмовому натиску и отдаст руку сестры кому-то из его германских или австрийских титулованных женихов? Но разве так можно было? Береги мою дорогую Оленьку, Миша, а со временем мы что-нибудь обязательно для вас придумаем. Я обещаю.

Но, чтобы Кирилл? Рожденый лютеранкой?.. Боже, какой бред! И позор…

Громыхнуло за оконным стеклом. Близилась первая весенняя гроза.


Женева. Март 1905-го года | Одиссея капитана Балка. Дилогия | Санкт-Петербург. Март — апрель 1905-го года



Loading...