home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Санкт-Петербург. Апрель 1905-го года

Невысокая, изящная и хрупкая на вид, в прошлом датская принцесса Дагмар из рода Глюксбургов, а нынче всероссийская Государыня вдовствующая Императрица Мария Федоровна, была не только удивительно хороша собой, обаятельна и умна. Она еще и отличалась отменным физическим здоровьем, на которое не смогли дурно повлиять ни роды семерых ее детей, ни чахоточный климат Северной Пальмиры.

Конечно, к началу нового 20-го столетия годы начали брать свое. В кругу знакомых Императрицы появились известные косметологи, а продукция от Буржуа, Ралле и Брокара даже в поездках сопровождала Марию Федоровну в двух увесистых кофрах. Морщины у глаз, уголков рта и бесившее ее пигментное пятно на левой скуле тщательно прятались под слой «штукатурки» из грим-пудры, а все официальные фотографы перед отправкой в тираж плодов их трудов с запечатленным ликом Ее величества, обязаны были сии свои шедевры согласовывать с гофмейстером двора.

Но в сравнении с целой кучей приобретенных хроник и наследственных недугов, терзавших многих Романовых, эти проблемки представлялись сущей безделицей. К сожалению, того же нельзя было сказать сейчас о душевном комфорте и спокойствии Императрицы, при том, что Мария Федоровна, обладая железной волей и поражающей современников внутренней стойкостью, раз за разом преодолевала тяжкие удары судьбы, сыпавшиеся на нее с завидной методичностью, будто из Рога изобилия.

Смерть за три месяца до свадьбы первого жениха — Цесаревича Николая. Гибель его отца от бомбы террориста. Смерть во младенчестве второго сына. Мучительная кончина любимого супруга — ее «милого Саши». Женитьба наперекор воли матери первенца и престолонаследника Ники на Алисе Гессенской, ненавистной для Марии Федоровны «по определению», как все германцы, что во многом предопределило и ее отказ от присяги на верность собственному отпрыску — новому Государю. Смерть матери, датской королевы, а вслед за ней — обожаемого сына Георгия, «сгоревшего» от туберкулеза…

Казалось бы, чего уж больше!? Однако, истекший год щедро вывалил на ее хрупкие плечи ворох новых бед и душевных страданий. Радость от рождения долгожданного внука Цесаревича Алексея разлетелась вдребезги с известием о страшной болезни мальчика, гемофилии, что лишь добавивило гнева по отношению к супруге Николая. Изгнание несчастного Витте, с которым Мария Федоровна связывала все надежды на внутреннюю стабильность державы, и милого Ламсдорфа, который регулярно посвящал ее в секреты дипломатической кухни. Безумные зверства сорвавшегося, словно пес с цепи, Николаши в дорогой ее сердцу Финляндии, по сравнению с которыми былое пошлое, солдафонское русификаторство Бобрикова походило на деяния ангела во плоти.

А в августе, — сепаратный сговор Николая с пакосником и интриганом Вильгельмом за спинами у доверчивых французов и англичан, о чем она догадалась по недомолвкам сына после поставленных ему ею прямых и нелицеприятных вопросов. Ну, и на десерт, — тягостное известие о том, что этот подлый пруссак задумал женить на своей малолетке-дочери ЕЕ Мишука! Доброго, бесхитростного, доверчивого и увлекающегося мальчика. И, похоже, что Ники намеревается такому безумству потворствовать!

К этому надо добавить все «прелести» лицезрения целого полчища германских воротил бизнеса, что пригнал с собою в Петербург неуемный Вильгельм после разгрома нами япошек. Причем, по приглашению Николая. И притащились сюда они явно для того, чтобы угробив окончательно многолетние труды умницы Сергея Юльевича, закабалить Россию без войны! Не отодрать от нее с мясом кусок-другой, как они поступили с ее маленькой, несчастной Родиной, а загробастать всю ее нынешнюю, огромную Империю. Наконец, эта безумная попытка Владимира и его наглой немки, мерзавки Михени, сесть на трон. Лишь чудом не обернувшаяся большой кровью, позором и виселицами!

Но этого всего оказалось мало. Накатила, накрыв с головой, новая волна несчастий: в самый канун победы в войне, Николай начал штамповать указы, один другого бредовее. Конституция. Дума. Восстановление Польши. Уравнение в правах жидов…

И еще эта новая опричнина, форменный плевок в лицо гвардии! И взбеленившиеся террористы, чудом не убившие Великого князя Сергея и старика Победоносцева. Плюс, в довершение хаоса, назначение Государем Регентом на время поездки Ники по Дальнему Востоку не ее, МАТЕРИ, не Алисы даже, но — Мишука! А Мишенька так похож на своего отца в молодости. Без крепкой руки над ним он может таких дел натворить…

В итоге, в том, что доктора диагностировали у Марии Федоровны тяжелый нервный срыв, и с помощью уговоров Шервашидзе, Долгорукова и придворных статс-дам, убедили ее лечь в постель, не было ничего удивительного.

Узнав от сестер Ольги и Ксении о нездоровье матери, Михаил, отказавшись от всех торжественных мероприятияй и парада в его честь, никуда не заезжая, прямо с вокзала поспешил в Аничков, оставив на потом разговор с дядей Сергеем, встретиться с которым он планировал сразу по прибытии в столицу.


Проводив супругу в Царское к Императрице, где августейшие сестры собирались пошушукаться о чем-то своем, женском, после обеда Сергей Александрович уединился в Дубовом зале. В своей старой библиотеке. Он отправился туда вскоре после того, как был извещен его адъютантом ротмистром Алексеем Белёвским о том, что Государь Регент Михаил, чей поезд прибыл в Санкт-Петербург около шести часов вечера, тотчас поехал к вдовствующей Императрице.

Ничего не поделаешь, раз Мария Федоровна прихворнула, значит — сыновний долг превыше всего. И то сказать: не виделись мать с сыном без малого год. Событий за это время произошло множество. Потолковать им было о чем. Поэтому сегодня на встречу с «шалопаем Мишкиным» бывший «князь-кесарь» Первопрестольной уже не рассчитывал.

Велев пожарче растопить камин, Сергей Александрович, поднялся на антресоли. Там он не спеша занялся просмотром содержимого нескольких, не до конца опустошенных им в свое время, книжных шкафов.

Забирая в Ильинское всю свою великолепную библиотеку из Сергиевского дворца, построенного для Белосельских-Белозерских архитектором Штакеншнейдером в 1840-х и ставшего свадебным подарком Императора Александра III своему брату и его невесте, Сергей Александрович оставил тут некоторые книги, альбомы и журналы. Ради экономии места в подмосковном усадебном доме. По большей части, это были вторые экземпляры и утратившая актуальность старая периодика.

Но, как это часто бывает с библиофилами, когда подзабытый роман или журнальная статья, раньше казавшаяся пресной или не злободневной, с годами неожиданно вновь вызвают интерес, так и сейчас в руки Великому князю попался сардинский журнал времен Рисорджименто на Аппенинском полуострове. В нем Сергей Александрович случайно наткнулся на занятный материал о подоплеке сближения Пьемонта с Францией, которая дала ему возможность взглянуть под новым, неожиданным углом на развитие отношений Петербурга и Берлина, породив некие занятные аналогии.

Чтение всегда помогало Великому князю привести в порядок мысли, снимая груз тревог и сиюминутных забот. Вот и этим вечером, после вчерашней беседы с Зубатовым, неожиданно трудной и нелицеприятной, ему захотелось отвлечься, переключившись на что-то стороннее. Надо было успокоить расходившиеся нервы…

Сергея Васильевича он не видел с самой последней их встречи в Москве, в 1903-ем. Тогда угодившему в опалу у Государя своему протеже, Сергей ничем реально помочь не мог, разве что посочувствовать. Ибо, что сделано, — то сделано. В вопросах отставок его племянник Ники старался всегда пунктуально следовать принципу собственного отца: «покойников назад не носят». Великому князю представлялось тогда, что на карьере Зубатова поставлен окончательный, жирный крест. И попусту обнадеживать обиженного, разгоряченного Сергея Васильевича обещанием заступничества, он не стал.

Каково же было его удивление, когда до Москвы дошли известия о том, что бывший «неблагонадежный поднадзорно-ссыльный» был внезапно вызван к Государю, обласкан и не только восстановлен во всех правах, но в чине генерал-лейтенанта поставлен во главе всей тайной политической полиции страны, — вновь возрожденного Секретного приказа!

К сожалению, так уж получилось, что в круговороте событий последних месяцев, Сергей Александрович смог пообщаться с Зубатовым без свидетелей только вчера. И этот их разговор неожиданно оказался сложным, если не сказать пугающим, для отставного московского генерал-губернатора…


Приглашенный Великим князем к ужину, «главный опричник России» прибыл на угол Невского и набережной Фонтанки пунктуально, ровно в шесть вечера. Приехал он строго официально, в мундире, хотя в приглашении, которое отвез в штаб-квартиру ИССП Джунковский, Сергей упомянул про «приватный, дружеский ужин».

Но могло ведь быть и так, что Сергей Васильевич просто не успел переоблачиться, до последней минуты занятый делами службы. Поэтому радушный хозяин не придал, поначалу, внимания этому мелкому штриху. И, как выяснилось, — напрасно. Зубатов был подчеркнуто вежлив и учтив. И этим сразу провел между собой и хозяином дворца некую незримую черту, недвусмысленно дав понять, что времена, когда он был безоговорочно «человеком князя-кесаря Московского», канули в Лету.

Ни наивным, ни недалеким, Сергей Александрович не был. И понял все правильно и сразу. Вопрос был лишь в том, чего в поведении гостя больше: давней затаенной обиды или неожиданно взыгравшей гордыни, упивающейся самолюбованием перед картиной собственного взлета на фоне явной опалы Великого князя? Увы, подобные метамарфозы случаются со штатскими людьми, внезапно получающими реальную, военную власть.

Только вот стоило ли его задавать, этот вопрос, и начинать выяснять отношения? В конце концов, одним недругом больше, одни меньше, — не так уж и важно. Их коллекция у Сергея Александровича и так была солидная. Одним другом меньше? Вот этого, пожалуй, жаль. Но, что поделаешь, жизнь сводит людей, она же, порой, и разводит…

Проговорив с гостем минут двадцать «ни о чем», в формате обсуждения последних светских сплетен и заграничных новостей, Великий князь все-таки решился:

— Сергей Васильевич, да Бог с ними, с этими французскими газетами. Позволь все-таки мне поздравить тебя со столь высоким и ответственным назначением.

— Спасибо, Ваше императорское высочество!.. Жаль только, что благодарить за это я должен не Вас, — в глазах Зубатова впервые с момента начала их разговора вспыхнул огонек чувства, который он не смог, или не захотел вовремя притушить.

— Ты, все-таки, в обиде на меня, Сергей Васильевич…

— Дело прошлое. Да и какие тут могут быть зазлобы?

— Да, я понимаю. И, все-таки, обидился…

Но, позволь мне кое-что рассказать тебе, до того, как мы расстанемся, — Великий князь опустил глаза, задумчиво изучая тщательно подстриженные и подпиленные ногти на левой руке, — Через несколько месяцев после твоего последнего визита и отъезда из Москвы во Владимир, я говорил с Государем о тебе. В Дармштадте. Момент был выбран удачно. Мы были втроем. Кроме Николая Александровича был только его брат Михаил. Мы никуда не спешили. Министра там тоже не было, естественно.

Говорили долго. В конце мне даже пришлось потребовать отставки. В третий раз за время его царствования. Первый раз я вынужден был так поступить после Ходынского несчастья. Второй… нет, это слишком личное, пожалуй. Извини. Ну, а последнее мое требование, четвертое, он удовлетворил, наконец. Об этом ты знаешь…

Однако, Николай Александрович остался непреклонен. Он не хотел ничего слышать о твоем возвращении на службу, пусть даже в Москву. В то время фон Плеве имел на него слишком явное влияние. Кроме того, когда запахло жареным, Мещерский с Витте от тебя открестились. И представили дело так, будто история с подложными письмами — целиком и полностью твоя, «известного провокатора», инициатива. Лишний раз бередить тебе раны, я счел бестактным. Так что прости, Сергей Васильевич, тогда я сделал все что мог…

— И Михаил Александрович был при той Вашей беседе с Императором? — внезапно встрепенулся Зубатов.

— Подозреваешь меня в даче ложных показаний?

— Но тогда получается интересный пасьянс! Ведь, как мне пояснил сам Государь, он принял окончательное решение по моей скромной персоне, благодаря настойчивости именно Михаила Александровича, которого лично я никогда близко и не знавал. Значит…

Ваше высочество, я должен тотчас просить у Вас прощения!

— Господь с тобою, Сергей Васильевич! Сиди, сиди…

И о чем это ты, мой дорогой? Какие еще извинения? Мне ли не представлять, как ты натерпелся и сколько вынес. А не просить и не молиться за тебя, у меня просто не было морального права.

— Но я ведь в Вас не поверил…

— И правильно сделал. Я не смог тогда ничего сделать для тебя, — грустно улыбнулся Великий князь, — И никто, пожалуй, не смог бы. Но это не меняет сути. А вот то, что Миша умудрился повернуть время вспять, убедив-таки брата в необходимости решить твой вопрос, да еще так красиво!.. Причем, не ставя меня в известность…

Это, мой дорогой, новость, — так уж новость. Оказывается, нашему милому Мишкину там, — на войне, на краю света, — времени и на государственные рассуждения хватало. Да, удивил ты меня, любезный Сергей Васильевич. По таким фактам судя, завтра в столицу Российской империи прибудет вовсе не тот молодой человек, что покидал ее год назад. Нет, то, что он возмужал, стал бравым боевым офицером, это было ясно из его писем. Но ты только подумай: как там, в окопах, он исхитрился приложить руку к созданию Секретного приказа и понять, что лучше твоей кандидатуры на такое ответственное дело просто не сыскать!?

Теперь, пожалуй, я начинаю догадываться, почему в этот раз Николай не смутился возложить на Мишу бремя регентских обязанностей. А я то, наивный, сижу тут и жду, что он обязательно ко мне за советами примчится.

Как все интересно у нас. Даже и не знаю, радоваться теперь или горевать?..

— Простите, но какое тут может быть горе, Сергей Александрович, если брат нашего Государя, как Вы сами только что изволили заметить, становится действительно сильной и дееспособной фигурой? Давно пора! А то, чего уж только не судачили о нем салонные сплетники. И из наименее скверного, — что он не способен вырваться из-под материной юбки, а из наиболее гнусного, простите, что и вовсе юноша умишком не вышел.

— То, что все эти кривотолки оказались беспочвенны, — очень хорошо. Плохо лишь то, что я надеялся до приезда Государя с Дальнего Востока убедить Михаила Александровича в том, что игры его брата в Конституцию и прочие разные земско-гражданские свободы с парламентами, вгонят нашу страдалицу Россию в гроб! Ввергнут в смуту, в вертеп, в беду неминучую к вящему торжеству жидов доморощеных и закордонных. И всю эту глупость несусветную нужно немедленно останавливать. Я мечтал обрести в его лице такого же союзника, какового, не сомневаюсь, найду в тебе Сережа.

— А что именно, столь разрушительное и пагубное, Вы видите в законосовещательной Думе, Ваше высочество? Или в облечении большим доверием Государя земских управ? Если не ошибаюсь, в свое время, когда мы вместе с Вами только задумывали создание нашей, самобытно-российской формы рабочего тред-юниона, мы же и темы дальнейшего совершенствования внутрироссийского управления обсуждали?

— Конечно, Сергей. Но ты ведь не станешь отрицать, что во главу угла всегда должно ставиться государство? Его возможность управлять всеми этими процессами. Разве не так? Не зря же мы все это делали с опорой на управление рабочими организациями посредством полиции. Боже упаси стихийные силы толпы пускать на самотек! А сейчас Николай ставит под сомнение сий первейший принцип. Итоги так называемого Земского съезда сами за себя говорят. И эти наивные мелкопоместные дураки думают, что смогут управлять деревней, если рухнет община. Безответственные идеалисты!

И в отношении Думы этой. Ты сам-то посуди, Сергей: ведь от законосовещательного парламента до законотворческого, — один шаг! Мы сами приближаем нигилистов, эсдеков и прочих террористов к ПРАВУ управлять государством через написание его законов. Следующий шаг, тогда, какой? Выборы без ценза? Ответственное министерство? Ты понимаешь, что это такое?! Россия не Франция, не Бельгия, не Австрия и не Германия. И даже не Венгрия. Ты представляешь себе малограмотного крестьянина, сидящего в Думе?

Зато я очень даже хорошо представляю. Ежели горласт, в грудь себя стучать может и косоворотку на ней красиво рвать, — такие же, как и он, только менее горластые, его и выберут. Бред!.. Землепашцы, коим дают отчет министры?! Идиотство законченное…

Ты согласен со мной, Серж?.. А что такого смешного я сказал?

— Сергей Александрович, Вы позволите высказаться предельно откровенно?

— Конечно.

— Я прошу прощения, Ваше высочество, но меня удивила Ваша убежденность в том, что государственный аппарат России, с учетом качества и количества имеющегося у нас чиновничьего человеческого материала, в силах если не эффективно, то хотя бы как-то управлять ныне набирающими силу в стране процессами. Имея в виду неизбежные и скорые перспективы полного слома сельской крестьянской общины и равно неизбежное многократное увеличение финансовых оборотов индустриальных предприятий, а также численности занятых в нашей промышленности рабочих…

— Стоп! Сергей, я не утверждаю, что у нас все хорошо. Просто нельзя ставить экипаж впереди лошадей! Какой еще «слом общины»!? Сперва нужно спокойно отработать и зарегламентировать новые действенные формы и методы управления, а уж потом…

— Поздно. Уже слишком поздно, Ваше высочество.

Сейчас я понимаю, что мы с Вами опоздывали даже тогда, в Москве, с рабочими организациями. Спокойствия и времени на эксперименты и отработку разных моделей управления в России нам не дадут. Тем паче, что все это будет похожим на попытки очередного изобретения велосипеда.

— Это почему же, позволь полюбопытствовать? И кто же не даст нам времени? Разве не ваш Приказ, Сергей Васильевич, создается для успешного искоренения крамолы всех мастей, и восстановления в России должного спокойствия? — взгляд Великого князя стал холодным и отрешенным. До Сергея Александровича внезапно дошло, что Зубатов откровенно не разделяет его мнения о преждевременности и пагубности затеваемых Николаем реформ, де юре означающих отказ от абсолютистского самодержавия и переход к конституционной, думской монархии.

— Сомневаетесь в том, что у нас нет времени? Забавно, но во Владимире у меня как раз его хватало, чтобы подумать на эту тему, — печально вздохнул Зубатов, — Но если серьезно и коротко, по существу, то первая причина этого в формировании в России новых общественных классов, объективно обреченных на особую социальную активность просто в силу бурного роста. А именно: монополистической буржуазии, промышленного, корпоративного пролетариата и, конечно, свободного, частноземельного крестьянства, в котором, в силу естественных причин, неизбежно быстрое расслоение на массу сельских пролетариев и крестьян-буржуа. Приостановить процесс формирования их государство уже не сможет, поскольку нам жизненно необходим экспоненциальный рост продукции промышленности и сельского хозяйства. В противном случае державы-конкуренты уйдут вперед от нас «на всю жизнь». Поэтому рецепт двадцатилетней давности, «подморозка» от Победоносцева, больше не работает…

— Вы там, во Владимире, уж не марксистскую ли литературу штудировали?

— Ну, не без этого, естественно, — усмехнуся Зубатов, — Но Вы ведь сами знаете, Ваше высочество, что я гораздо раньше начал изучать сей предмет. В юности, — как идеалист и романтик. Позже, как скептик-практик, который, в силу обстоятельств своей известной деятельности, обязан был уяснить приводные ремни опасного для государства брожения, которое идет в рабочей фабричной среде.

Как Вы помните, мы постарались уложить одним выстрелом двух зайцев: вполне законное роптание пролетариев канализировать против хищничества их промышленных хозяев, а не государства; и в то же самое время, самих капиталистов занять выяснением отношений с рабочими. Дабы у наших господ-толстосумов не оставалось сил на попытки подрыва устоев самодержавия своим беспардонным стремлением «во власть».

Но если в первом случае мы были правы: рабочее законодательство и профсоюзы крайне важны и необходимы по вышеозначенным причинам, то вот с промышленниками, в чьих руках концентрируются громадные капиталы, — мы ошибались.

Отвратить этих господ от желания поучаствовать в государственном управлении у нас не получилось бы никак. От рабочих они откупятся малым процентом барыша. А весь их доход зависит от налогообложения, таможенного регулирования, государственного контракта и дешевого кредита. С развитием индустрии, их «поход во власть» неизбежен и неотвратим. При этом со временем для промышленной буржуазии станут приемлимы любые способы достижения этой власти, ибо на всех заводчиков титулованных невест не хватит. Да и не за каждого они пойдут. Даннинг правильно предупредил нас: «нет такого преступления, на каковое не пошел бы капиталист, ради 300-т процентов прибыли».

Ту же тенденцию мы с Вами скоро увидим и в деревне, по мере развития земельного рынка и формирования крупных капиталистических хозяйств на земле. При этом доля бывших господ-помещиков в поземельном владетельном классе будет год от года падать, а доля предприимчивых выходцев из крестьянской массы расти.

Думаю, каковыми будут моральные качества этих личностей, по прошествии ими безжалостной конкурентной борьбы первого этапа скупок-переделов, Вам понятно. И эти люди тоже будут стремиться к участию во власти, аналогично боссам промышленности. Ибо от этого, а не только от солнышка да дождика, будут зависеть их доходы.

Так что законосовещательная Дума и земское самоуправление нужны стране, Ваше высочество. Эти реформы перезрели, их надо было начинать лет десять назад. Но само их проведение никоим образом не является гарантированной предпосылкой «ответственного министерства». Наоборот, скорее. Так как даст возможность имперскому правительству, сузив сферы своей деятельности и вовремя получая для принятия решений достоверную информацию с мест, уже отфильтрованную от всего случайного и расставленную по ранжиру важности представительными и земскими органами, существенно повысить качество управления.

Что же до отмены черты оседлости и прочих «кухаркиных детей», то давайте уж смотреть правде в глаза: те несколько процентов российских евреев, что держат в мошнах 90 % совокупного семитского капитала, давно живут в столицах или губернских городах. Как и практически все их видные деятели исскуства. И детей своих они учат не хуже, чем отпрысков наших знатных фамилий. Если не лучше.

Тем временем, из-за этой, практически уже не работающей бумажной фикции, еще и провоцирующей погромы, кстати, разладились наши отношения с Америкой и начались проблемы с кредитом у Ротшильдов. Причем как раз тогда, когда, к стыду нашему, без крупных внешних займов мы не сможем справиться с задачами реформирования села и индустриализации. Я уж скромно молчу о преобразованиях в армии и на флоте, о борьбе с неграмотностью, о переселенческой программе.

Говорить о контрибуции с самураев нам, очевидно, еще рано. Как повернутся дела, если дойдет до конференции Держав, мы знать не можем. Между тем, возможности нашего внутреннего рынка заимствований в ходе войны практически исчерпаны. За двумя исключениями: наши состоятельные иудеи готовы сразу ответить рублем на отмену дискриминационных актов, а староверы-купцы на распечатывание их храмов. Это вполне достоверная информация. И проверенная. За это я Вам ручаюсь.

— Вот как!? Жиды ростовщики и перекупщики зерна раскошелятся за местечковых? — во взгляде Великого князя скепсис недоверия смешался с презрением в равных долях.

— Это действительно так, Ваше высочество. Только самое неприятное в нерешенном «русском еврейском вопросе», если уж об этом речь, так это то, что мы сами даем в руки нашим главным стратегическим ненавистникам повод к демонстративному оправданию их наступления на Россию. Только противники наши вовсе не Англия, Австро-Венгрия или Германия как государства, и не их формальные правительства или высшая знать.

Как представляется, вторая, и главная причина того, что времени на «раскачку» и неторопливую модернизацию государственной системы нам не дадут, состоит в том, что господа мировые «финансовые короли», все эти Ротшильды, Барухи, Варбурги, Шифы и прочие «франкфуртцы» из их круга, созрели для того, чтобы начать конструировать в Европе грандиозную войну. Они вполне уверенно манипулируют не только финансами, но и «общественным мнением», а, следовательно, и политикой держав. Во всяком случае, политикой Англии, Франции и Австрии — уверенно. Сейчас они поспешно выносят свой «штаб» подальше от порохового погреба Европы, за океан. Подмять под себя продажную «демократическую» систему власти САСШ для них особого труда не составило.

Но общеевропейская война — потенциально величайший их бизнес — немыслима без участия России и Германии. Нас с немцами жаждут столкнуть лбами. Стравить! Дабы в итоге разрушить обе империи, по ходу процесса обескровив Британию, и пожать с этого грандиозные финансовые плоды. А по завершении бойни править всем человечеством, опираясь на Мировую мошну и хранящую ее промышленную и военную мощь Америки.

Агентура «франкфуртского гетто» трудится над этим проектом у нас в России денно и нощно, используя парижскую долговую удавку, либеральствующую публику любых мастей и господ-революционеров в качестве инструментария. И этот их «джентльменский наборчик» пока вполне дееспособен, к сожалению. Но мы должны понимать, что не весь еврейский народ априори у нас во врагах. Речь о нескольких банкирских семьях и их прихлебателях, которые выстраивают «под себя» мировую финансовую систему, и готовы в погоне за абсолютной властью на самые изощренные ходы и циничные преступления.

Вот почему наша попытка переломить ситуацию «через колено» может привести к страшным потрясениям и большой крови. Готовы ли мы сегодня к этому? Справимся ли, нужно ли нам такое?.. Вы ведь любите рыбалку, не так ли, Ваше высочество? Можно ли большую рыбу сразу пытаться вытащить резким рывком? Не порвать бы снасть…

Резюмируя сказанное. Ситуация с последними Высочайшими указами мне видится такой: Государь пытается втолкнуть нас в последний вагон уходящего поезда под именем «Российская империя». Отправляется он от дебаркадера с названием «Революционная республика». Лично я на этой платформе остаться решительно не хочу. Почтительно прошу простить, если чем-то разочаровал Вас, Ваше высочество.

— Ну, что ж. Откровенность за откровенность. Благодарю Вас, Сергей Васильевич. Я обдумаю все сказанное Вами. Но вынужден заметить: пока Вы меня не убедили. Да, на первый взгляд, возможно, эти рассуждения кому-то и покажутся логичными. Но именно такие действия и ведут страну к хаосу, которого нам нужно избежать. Любой ценой. Пожалуйста, подумайте и Вы на досуге над моими словами. Хорошенько подумайте…

— Простите, Ваше императорское высочество, но ежели Вам угодно будет именно ТАК поставить вопрос, то я позволю себе еще кое-что добавить.

— Извольте-с. Я — весь внимание.

— Во-первых, не стоит Вам меня пугать, Сергей Александрович, — дерзко стрельнул взглядом Зубатов, спокойно выдержав гнев, вспыхнувший в ответ в великокняжеском взоре, — А во-вторых, хорошо бы Вам понять, что раз я позволяю себе вести здесь вполне откровенную беседу на ТАКИЕ темы, значит мое доверие и уважение к Вам ничем не поколеблено. Что же до общих воззрений Ваших, то они мне известны доподлинно. И я понимаю, как трудно Вам осознавать то, что усилиями Вашего племянника Россия стала на рельсы модернизации и прогресса, вопреки воле Вашей и большинства великих князей.

Но лишь Вам, единственному, исключительно для Вашего сведения, я покажу один документ. Ибо, — откровенность за откровенность. Прочтя его, со всей ответственностью решите, разумно ли вставать на пути у набирающего ход поезда. А уводящую его с магистрального хода стрелку дергать, кому бы то ни было, — поздно. И крайне рискованно.

С этими словами Зубатов извлек из внутреннего кармана небольшой, узкий конверт и вручил Сергею Александровичу содержавшийся в нем сложенный втрое лист бумаги с явно видимым на уголке характерным росчерком…

«Милостивый государь Сергей Васильевич.

Настоящим поручаем Вам, и вверенному заботам Вашим Имперскому секретному приказу, на время отсутствия Нашего в европейской России, обеспечить незыблимость властных институтов и порядок в столицах Империи Нашей.

В случае чьих-либо попыток подвигнуть события к смуте, мятежу или к отмене любых отданных Нами Указов и распоряжений, поручаем Вам, с ситуацией сообразуясь, действовать в отношении оных лиц быстро, решительно и твердо, при угрозе массовых выступлений приняв под свое начало департамент полиции и корпус жандармерии. При необходимости не взирая на любые титулы и чины, действуя именем Нашим, и с полного Нашего Высочайшего соизволения и одобрения.

Николай»…


— Василий Александрович, прикрой, пожалуйста, свою дверь. Сквозняк по полу так и свищет.

— Простудиться боишься?

— Не боюсь. Не хочу. По такой колоритной погоде сопли схватить: на раз-два. А у меня завтра осмотр Алексея. Врач-бациллоноситель, — это не комильфо…

— Понял. Не вопрос, Вадим, — Балк, резко приоткрыв, поплотнее захлопнул дверцу кареты, поправил сбившуюся занавеску и философски заметил, — Что правда, то правда: по части баловства весенней погоды Питер совершенно не изменился. Что тут, что там, у нас. Вернее, тогда.

— Спасибки. Теперь — совсем другое дело…

По поводу же наших с Михаилом дорожных разговоров, пожалуй, больше мне и добавить нечего. Из общего впечатления: вполне умный, рассудительный чел. Конечно, со своими прибамбасами. Но у кого их нет? Правда, явно пребывающий пока в смятенных чувствах. То ли из-за своих нежных чувств к дочке Вильгельма, в коих до конца еще сам не разобрался, то ли от груза ответственности за будущее всей страны, подлинный вес которого на своих плечах наконец-то осознал. Короче, радость от того, что он больше не наследник, оказалась несколько преждевременной.

— Тут ты мне Америку не открыл, дорогой. Мишкин наш действительно считает, что испытывать понятные чувства к несовершеннолетней, это нонсенс. И из-за этого страдает, представляя себя внутренне порочным и извращенным типом.

Да, да!.. Вот так, не больше и не меньше. Типа, «я чудовище, грязная тварь», как он мне разок выдал. Набокова я ему почитать не дал бы, по понятным причинам. Но мозги слегка вправил, разъяснив, что никакого бесовства и ущербности тут и в помине нет. Тем более, если он готов стоически ждать ее совершеннолетия. Не размениваясь. Что говорит, скорее, о душевной чистоте и силе воли. Но в отношении приступов самокопательства, вот тут ты прав на все сто. Без этого он не может. Молодой ишо, — Василий беззлобно усмехнулся, подмигнув Вадику, — Не то, что некоторые.

— Опять в мой огород булыжничек, да? Василий, обещал ведь…

— Ладно. Не буду, не буду, — Балк примирительно пихнул охнувшего Вадика в бок локтем, — Блин, но когда уж они закончат? Скоро десять. Кушать хоццо…

— Если бы решил остаться у матушки, нас бы предупредил. Или выслал бы кого с разрешением нам уехать.

— Это-то понятно. Просто я опасаюсь, как бы Мария Федоровна ему там весь мозг не вынесла. На самом деле, Вадим, женский фактор в наших делах — штука обоюдоострая. И сегодня Мишкину — стоять в глухой защите. Я ни на секунду не сомневаюсь, что маман попытается, воспользовавшись его регентскими полномочиями, уломать младшенького на какую-нибудь пакость, дезавуирующую указы Николая о Думе, Конституции и евреях.

— Согласен. Рубль за сто. Но, думаю, он должен устоять…

— Я тоже так считаю. Однако, как не крути, это для него — экзамен. Ведь до сего дня Мишкин слушался мамА практически беспрекословно. Письма он ей слал сугубо личные. О наших, вернее, о его с Николаем делах, ничем с нею не делясь. Так что явление с войны такого Мишука для нее будет, некоторым образом, откровением. Причем шркирующим. Не хватил бы удар бедняжку.

— Ее!? Не хватит, Вась. Это я тебе, как эскулап, ответственно заявляю. У крошки Минни стальной лом вместо хребта вставлен. Причем, при необходимости, пользоваться она им умеет. Эта дама, — тот самый случай, когда уместно вспомнить про стальную руку под бархатной перчаткой. Скорее уж она сама ему плешь проклюет, доведя до белого каления и срыва.

— Где сядет, там и слезет. Не, наш Мишкин уже достаточно тертый калач. Повидал всякого разного. И главное от второстепенного отличать вполне научился. Как и держать себя в руках, надеюсь. Я думаю, что…

Закончить свою мысль Балк так и не успел. Где-то снаружи, совсем рядом, раздалась отборная немецкая брань, и в тот же момент массивный кузов кареты подпрыгнул от потрясшего его громового удара, закачавшись на скрипнувших рессорах. Испуганно заржали лошади, цокая подковами по подмерзшей брусчатке.

Мгновенно подобравшись, Василий переместил опешившего Вадика в положение «на пол, живо!», после чего был готов в привычной для него манере «брать ситуацию под контроль»: бомба под колеса решила бы все сразу, а раз ее нет, значит остаются рабочие варианты. Но, не пришлось.

— Это Я!.. Блин!!!

Дверца кареты резко и широко распахнулась, и пред удивленными очами Банщикова и Балка предстала хорошо знакомая высоченная фигура, хотя и выступающая в несколько непривычном для них драматическом амплуа. На бледном лице Великого князя Михаила отражалась такая буря эмоций, что лик его казался просто светящимся изнутри гремучей смесью бешенства, обиды и упрямой решимости.

— Михаил Александрович, что с тобой!? И почему без шинели!..

— Да, к чертям ее!.. И всех их — к чертям! Как же меня достали… — взгляд Великого князя постепенно приобретал осмысленное выражение, — Все. Едемте отсюда. Живо! Кстати… Василий, а почему Михаил Лаврентьевич — там? Внизу?

— Все в порядке уже, Ваше высочество, не извольте гневаться, — улыбнулся Вадим, занимая свое место на коже и атласе каретного сиденья, аккуратно отряхнув перед этим брюки на коленях. Из своего положения «в партере» он успел заметить и оценить про себя, как же в гневе и суровости Михаил похож на портреты его августейшего отца в молодые годы, — Просто Ваше явление оказалось столь внезапным и… импозантным, что Василий Александрович, как я понимаю, вознамерился отбивать чью-то атаку на нас. А поскольку в рукопашной польза от меня была бы сравнительно не велика…

— Один вред от тебя в рукопашной, балобол. Не перепачкался? Вот и славно. Миша, залезай к нам скорее, а то прохватит на ветру. Тебя уже трясет всего.

— Жарко мне, а не холодно, Вась. А колотит, — это все с психу. Ты не представляешь, сколько занятного сейчас я услышал про брата. И про меня. От собственной-то матери!.. Просто, выше моих сил вытерпеть все это оказалось. Никакому лютому ворогу такого не пожелаю. Никогда…

— Я догадываюсь.

— Спасибо за понимание. Есть у нас тут… что-нибудь?

— Неа…

— Плохо. Голову на части рвет.

Вот что, мои дорогие. Сейчас мы заедем к дяде Сергею. Посидим все втроем с ним немножко, и у него я и заночую. Это рядом, Вась. Нам только мост перекатить.

Хотя, нет. Пожалуй, — все не так. Пойду-ка к Сергею Александровичу я один, а Вас попозже ему представлю, как разберусь что к чему. Какие там «тараканы в черепушке», как ты, Василий, говоришь. Тем более, что Николай меня предупреждал, что дядя Сергей тоже участвовал во всех этих душеспасительных беседах про «отмену конституции и жидовской вольницы». Да еще эта его демонстративная отставка…

А пока едем, в двух словах я вам перескажу кратенько, как меня моя дорогая мамА встретила и чем так «порадовала». Согласны?

— Может быть, на сегодня довольно с Вас нервотрепки, Ваше высочество? Насколько мне известно, Сергей Александрович с Вашей матушкой был полностью солидарен в попытках отвратить Государя от известных решений. Как врач, я бы порекомендовал Вам такой визит совершать только на свежую голову. Кстати, Ольга Александровна просила передать, что будет счастлива видеть Вас к ужину сегодня…

— Знаю, Михаил Лаврентьевич. И спасибо огромное. Завтра или, в крайнем случае, послезавтра — всенепременно буду. Но сейчас, именно потому, что наслышан от брата о твердолобой позиции дяди Сережи, — не могу откладывать этот разговор. Хочу ему в глаза посмотреть до того, как матушка поставит его в известность о моем ко всему этому отношении. Все-таки, согласитесь, господа, женская истерия это одно, а холодная мужская логика — нечто совершенно иное, — Михаил приходил в себя, постепенно успокаиваясь, — Беда лишь в том, что мы иногда даем возможность их эмоциям брать верх над нашим рассудком.

— Иногда? Вот это ты выдал, так уж выдал, Михаил Александрович! А кто только что напугал нас «хладным рассудком» своим, а? — тихо рассмеялся Балк, подмигнув Вадиму.

— Василий Александрович, не ерничай, пожалуйста. Я не ко мне применительно, а к дядюшке. Он, когда желает, может себя в руках железно держать.

— Ты тоже можешь, товарищ Великий. И должен. Разве я тебя не предупреждал, чего надо было в данный момент ожидать от матери? Держать удар надо…

Не сомневайся, со временем все перемелится. Но сегодня она и иже вокруг ждали тебя как последнего туза в колоде, как джокера, который поможет сделать им их игру. А когда ей стало ясно, на чьей ты стоишь стороне, естественно, любимый сынок и огреб по полной программе. Да еще ругаешься как в гамбургском припортовом кабаке. Набрался дряни всякой, понимаешь, от кайзеровских офицеров-наблюдателей. Смотри, будущая теща этой вульгарщины не одобрит.

— Да, знаю я все! Извините. И не поминайте всуе, пожалуйста. Но…

Ты вдумайся только! Она мне заявила, что никогда не допустит ЭТОГО брака! Что немцы меня окручивают, как глупенького простака. Что я ничего не смыслю в жизни, что я предаю свою Родину, как и ее бедненькую, несчастненькую Данию. Что Гогенцоллерны — это лживая, хитрая и подлая семейка. Что она стала русской и ростила и учила нас для того, чтобы рано или поздно немцы ответили за все!.. И так далее, и тому подобное.

— А ты разве чего-то иного ожидал? Такая вот у тебя маман — Юдифь венценосная…

— Все равно, обидно же! И не за себя даже. Понимаете, она меня будто не слышит и никаких аргументов и доводов обсуждать не желает! Просто — не желает. Категорически. Она во всем права, — и точка. А Николай — сошел с ума. И его, Государя, надо поправлять. А если я не желаю или трушу делать так, как ей надобно и как она от меня требует, то я ей больше НЕ СЫН.

— Ого?! Сразу главный калибр пошел?

— Да, Василий. У меня от такого просто пол под ногами зашатался…


Высадив Михаила у парадного подъезда Сергиевского дворца и дождавшись, пока массивные, резные двери за его спиной, сверкнув отблесками фонарного света, плавно затворятся, Василий оценивающе взглянул на Вадика и с улыбкой спросил:

— Ну, что? Ко мне?

— Поехали…

Под негромкое цоканье копыт Невский проплывал мимо кареты своими гранитными громадами, за сияющими окнами которых бурлила, кружила и веселилась вечерняя жизнь столицы победившей империи. На тротуарах было полно народу: кто-то куда-то спешил, кто-то с кем-то раскланивался, кто-то кому-то что-то нашептывал на ушко. Проносились с гиком навстречу лихачи, унося к облюбованным ресторанам и клубам своих седоков — гвардейских офицеров и прочую «золотую молодежь», купцов и адвокатов со свободной наличностью, авантюристов, игроков и дам полусвета…

— Мент родился. Что примолк, Вадюш?

— А что говорить-то?

— Нагоняй не огребешь от Ее Императорского высочества, что не доложился?

— Вряд-ли. Скорее всего, Оленька с сестрой через часок поедут к маман. Думаю, что вести о бурном объяснении ее с сыном до Зимнего уже долетели. Тут с этим быстро…

— Логично. Судя по всему, Мишкин матушку до прединсультного довел.

— Она тоже в долгу не осталась, — Вадим невесело ухмыльнулся.

— Ну, это-то изначально предполагалось, — Василий задумчиво глянул в окно, — Ты же не думал, что романовская камарилья так вот запросто Конституцию да Думу проглотит?

— Проглотить-то бы им очень хотелось, только пока подавиться и лопнуть боятся.

— Это — пока. Пока дядя Вова с Николашей от пережитого страха не отошли. Созреет ли августейшая семейка снова на что-то серьезное — ближайшие недели покажут. А мне на днях в эту Англию долбанную срываться! Зубатов настаивает.

— Но ведь, насколько я знаю, Сергей Васильевич должен был там все подготовить, на случай если бы Вы в Питер не успели, или Николай Вас с собой удержать решит. Да и Михаила лучше бы подстраховать…

— Все так. Но и ехать надо. Дела там серьезные очень, боюсь, не накосячили бы чего наши хроноаборигены. Короче, не решил я пока. А у Мшкина настрой нормальный. Но сможет ли он выдержать такой прессинг, если нынче и любимый дядюшка его в оборот возьмет? Посмотрим, перетрем все, тогда и определюсь…

Скажу честно, Вадим, страшно не хватает умения «дубля» создавать. У Стругацких, в «Понедельнике», помнишь? Может, Вы, ученые, чё-нить придумаете? Разрываюсь ведь.

— Глухо с «дублями», Василий. Думаешь, я сам о таком не мечтал? — вздохнул Вадик, — Я ведь, как в Питер попал, первые три месяца не то чтобы выходных не видел, на сон-то часов пять получалось. И то, много, пожалуй. Если в среднем только…

— В среднем? Это ты хорошо сказал. Мы с тобой точно в среднем… положении. Как Жучка на заборе. С одной стороны дворянская камарилья со всеми понтами. Сдругой — многоуважаемая «Мировая закулиса». С третьей — наши неизбывные «дураки и дороги». А с четвертой — парни вроде Азефа, Савинкова, Чернова, да Владимира нашего, Ильича…

— Тогда уж не на заборе, а на столбе, — уточнил расклады Вадим.

— Ага. На колу… Кол на колу! — как тебе это, — Василий вдруг задорно расхохотался, — А знаешь, что, Вадюша?..

— Ну?

— Адреналинчик-то от всего этого вырабатывается не хуже, чем от рукопашки. Ты просёк, что у нас сейчас права на ошибку попросту нет? И мы, голуба, с тобой, теперь саперы по жизни? Счастливца Петровича я выношу за скобки, как спеца узкого профиля.

Конечно, будь на то моя воля, отработать бы 90 процентов от всей этой банды, глядь — небо сразу чище и станет. Только вот теория и практика глаголят: уберем сразу с доски кучу известных фигур, — в возникшем вакууме напочкуются новые. Те, кого мы не знаем…

Ладно. Выметайся, приехали. Буду тебя, царедворец, с Верочкой моей знакомить.


Высокие пристенные часы гулко отбили три удара. Темнота в комнате сливалась с мраком за окнами. Тяжелый, мутный туман висел над городом, укрывая его промозглой сыростью и какой-то щемящей душу, безысходной мглой. С непроглядного ночного неба уныло сеял мелкий снежок с дождем, оставляя на оконном стекле слезные потеки скорби. То ли по почившей в положенный срок зиме, то ли по безвременно уходящему миру.

Его миру…

Глубокой ночью проводив племянника ко сну, Сергей Александрович по чугунной витой леснице поднялся в старый рабочий кабинет. Не включая света, прикрыл дверь, подошел к окну и, со стоном сдавив ладонями виски, вжался лбом в стеклянный холод.

«— И что теперь? Как с этим всем быть? Сейчас — уже не знаю…

— Не знаешь, что делать, — ничего не делай, — бесстрастно откликнулось альтер эго.

— Так обожают говорить французы. И в результате имеют уже третью республику. И каждая — плод огромной крови и страданий.

— Возможно. Но что ты предлагаешь? Пойти по стопам тупиц Володи и Николаши?

— Если бы эти два дурака сначала посоветовались со мной, все можно было сделать аккуратно, умно и благопристойно. Тогда. Сегодня — уже поздно.

— Так уж и поздно? Почему?

— Даже если я дерзну пойти на силовое отрешение семьи покойного Сашки от трона, Зубатов, Дурново и как минимум половина гвардии, этого не поддержат. Я сейчас просто бывший генерал-губернатор второй столицы. И кое-кто поймет это как попытку сведения счетов. А это — позор вековечный.

— Не только они. И не только из-за твоей опалы…

Народ не поддержит. Сегодня люди голыми руками разорвут любого за Николая.

— Знаю. Эйфория от победы и царевых «подарков» такова, что нас просто растопчут.

— И? Значит, ты готов по-филосовски смотреть из окна на то, как через распахнутую им дверь, сюда, на эти улицы, врываются кровавые демоны?

— Нет…

— Что же тогда?

— В конце концов, с такой дрянью, как костный туберкулез, мне все равно долго не протянуть…

Четвертый этаж. Или «Браунинг», подарок Феликса. Вещь безотказная…

— Грех смертный. О душе подумай.

— Я просто ищу выход.

— Это трусость, а не выход. На кого ты бросишь Эллу, своих?..

— Теперь мы будем всех жалеть, да? Не пропадут…

То, что сейчас начинается в России — невыносимо! Можно с ума свихнуться, если не восстать против этого кошмара.

— «Невыносимо, свихнуться, кошмар!..» А вдруг у них все получится? Что тогда?

— Мне бы Мишкину уверенность. Но шансы призрачно малы. Народ к этому не готов.

— Думаешь? А ведь это — русский народ. Не забывай: великое видится на расстоянии.

— Предлагаешь сдаться? Уехать? Трусливо сбежать? Это же бесчестие…

— Почему? Ты никого не предаешь. Война закончена. Отставка принята. Сейчас ты волен как птица. Так что, это как раз и есть — самое разумное решение.

— И в чем же его «самая разумность»?

— В том, что тебе вчера посоветовал Сережа.

— Молча посторониться с их пути? Забыв наказы брата? Забыв о гордости и чести!?

— Если не готов принять их начинания, — сохранишь руки чистыми, а репутацию не запятнаной. За их возможные провалы никто не посмеет возложить ответственность на тебя, а время все расставит по местам. И ты вернешься. С высоко поднятой головой.

— Значит, в Дармштадт?

— А что, есть другие варианты?..»


Париж, Токио, Вена, Лондон, Колорадо. Март-апрель 1905-го года | Одиссея капитана Балка. Дилогия | Териоки — дачный поселок под Санкт-Петербургом. Апрель 1905-го года



Loading...