home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


25.08.1904 г., броненосец «Император Александр III», Балтийское море у побережья о-ва Готланд

Двери командирского салона «Александра» неестественно громко хлопнули за его спиной. Обогнав Николая, Вильгельм как вихрь пронесся прямо к столу, резко сдвинул в сторону все лежавшие на нем бумаги с карандашами, и, сбросив на кресло несколько папок и рулон карт, водрузил на него свою треуголку с видом лихого квотермейстера, поднимающего флаг на мачте захваченного с абордажа корабля. Слава Богу, что брызжущая через край энергия венценосного гостя не коснулась при этом письменного прибора, поскольку обе его чернильницы были полными.

— Ну, вот! Наконец-то мы, дражайший мой Ники, сможем спокойно поговорить! Без всех наших адмиралов, капитанов, а главное, без прочих разных советчиков. С их вечно настороженными ушами, глубокомысленными вздохами и подхалимскими мордами.

Да! Но каков корабль. Каков корабль!.. Красавец! И какой же, кстати, le gougnafier твой Бухвостов! Знать, что мы приедем к нему, и загодя не подготовить салон?!

— Вилли, не сердись, прошу тебя. Они не ждали нас сегодня к ужину. Сам знаешь — это мы скомкали протокол. Так что сегодня всю роминтенскую оленину слопают твои и мои адмиралы на «Мекленбурге». А здесь нам придется немного подождать, я же тебя предупреждал.

— Ай! Перестань, пожалуйста. Какой протокол? Ты Фредерикса не взял с собой — вот и нет у тебя никакого протокола. И никому в голову не пришло, что могут нагрянуть ДВА императора! А как же Устав? Командир корабля должен ждать своего адмирала в любой момент дня и ночи! Тем более командир корабля, носящего имя твоего великого царственного отца. Или?.. В конце концов! Я же адмирал твоего флота, или что!? Si quelqu'un te lХche les bottes, mets-lui le pied dessus avantqu'il ne commence Ю te mordre. Нет, ты должен его обязательно проучить! На будущее. Это не обычная дурость, это просто какое-то свинство конченое! Я не…

— Ну, да. Ну, да. Знаю, что многие в Фатерлянде у тебя, дорогой мой Вилли, считают большинство славян и русских, в частности, свиньями. А уж дураками — всех поголовно. Смотрю, и ты туда же, — Николай с видимым удовольствием опустился в уютное кожаное кресло. На губах царя играла легкая саркастическая усмешка.

Вильгельм, застыв на секунду от неожиданности с вытаращенными глазами и смешно встопорщенными кончиками усов, наконец, гаркнул на выдохе:

— Ха! Ники! Мой дорогой. Не говори же ерунды! Разные трепачи и придурки, это… одним словом, дурачья у меня и своего хватает. Как и свиней. И свиноматок! — кайзер расхохотался, обнажив два ряда своих прекрасных мощных зубов. «Жеребец ты, Вилли, и есть жеребец, хотя и породистый», — промелькнуло в голове Николая.

— Кстати, а что мы будем здесь пить? Я бы сейчас от твоего Шустовского совсем не отказался, да и от дичинки какой-нибудь. Уж про это-то Бухвостов с Гейденом, как моряки, обязаны были догадаться и подготовить нам приличный стол. Да и этот… твой новый «военно-морской секретарь», он, что, только бумажки у тебя на письменном столе перекладывает? Или и карандаши иногда точит?

На мой взгляд, для фигуры, типа моего секретаря военно-морского Кабинета, этот Банд… Банщиков явно молод и совсем не опытен. Это минимум контр-адмиральский уровень. Нет, я понимаю, — может он и в самом деле храбрец, и все такое прочее. Но не поспешил ли ты допускать до столь важных дел человека случайного, со стороны?

— Во-первых, это Я им велел, Вилли, пока не подавать спиртное.

— Не велел?.. Ты!? Как это? Почему? Или я не у тебя в гостях? — на лице Вильгельма явственно читалось разочарование мальчишки, для которого вдруг неожиданно отодвинулась перспектива ужина с любимым тортом или возможность без помех проверить, что запрятано внутри у новой игрушки, — Тогда я сейчас сам им прикажу!

— Не беспокойся, если тебя продуло на ветру, тогда, конечно, — Николай позвонил в колокольчик. Заглянувший в двери граф Гейден без слов понял, что от него требуется, и тут же вернулся с хрустальным графинчиком полным коньяка и легкими закусками, «вторым рейсом» добавив к ним чайный прибор из китайского фарфора. По салону поплыл дивный аромат свежезаваренного чая.

— Вот! Другое дело. А то — «не велел»! И ты мне так и не ответил, почему ты не взял с собой нашего Гинце? Хм, а чай-то прекрасный. Это от Твайнинга? Кстати… ты ведь заметил на «Мекленбурге» новый прибор системы управления огнем? Знаешь, почему мои Сименс с Герцем намного лучше, чем все эти хваленые железяки от Бара и Струда, а?

Вильгельм II выделялся из всех Гогенцоллернов, как удивительной легкостью мысли, так и раздражающей многих способностью молниеносно перескакивать с одного на другое. Некоторые из собеседников кайзера отмечали, что если пытаться буквально следовать за его логикой, то можно было, либо заснуть, либо прийти в бешенство от «несварения мозга». Во всей красе это его «достоинство» проявлялось и в общении с Николаем, троюродным племянником и шестиюродным братом, которого Вильгельм искренне считал ниже себя как по росту, так и по уму. Отчего, сбивающие собеседника с мысли скачки тем и эмоций, случались у германского венценосца сплошь, да рядом.

Кроме того, возможность подавлять своего внешне более робкого младшего родича, доставляла кайзеру истинное удовольствие. Для себя он давно решил и доказал кто в их паре лидер. Николай же, хорошо изучивший характер и слабости Вильгельма, относился ко всем его выкрутасам снисходительно. Он стоически терпел их, предпочитая больше помалкивать в присутствии своего экспансивного дяди-кузена. Но так, однако, было лишь до сегодняшнего дня. На этот раз царь упорно не давал германцу не только завладеть инициативой беседы, но и уходить от намеченной им темы серьезного разговора…

— Не велел потому, что нам с тобой, дорогой дядя, предстоит поговорить тет-а-тет об очень и очень важных для Германии и России вещах. В том числе, не о самых приятных. Поэтому лучше на более-менее трезвый рассудок. Так мне представляется. Не забывай, что у тебя мы уже подняли бокалы и за встречу, и за Алике с Алексеем. А попозже у нас все будет. Не сомневайся.

Что касается Михаила Лаврентьевича. Ты просто всего не знаешь. Во всяком случае, рекомендации и отзывы о нем Алексеева, Макарова и Руднева были самыми наилучшими. Я решил поближе присмотреться к этому неординарному молодому офицеру, и считаю, что не прогадал. Думаю, когда у тебя появится возможность пообщаться с ним поближе, ты сам все поймешь и одобришь мой выбор.

Нашего же дорогого фон Гинце я оставил в Петербурге только потому, что сейчас на него направлены все бинокли и подзорные трубы представителей дипкорпуса. Как ты понимаешь, я хотел, чтобы факт моей подготовки к нашей встрече и самый момент ее, как можно дольше оставались для лишних глаз и ушей неизвестными. Как и то, о чем мы здесь рассуждаем, и о чем, возможно, договоримся. Поэтому, как видишь, и людей я с собой взял только тех, в чьем умении хранить секреты вполне уверен. А вот ты взял-таки с собой Гольмана, хотя и знаешь, что он иногда не прочь сболтнуть лишнее.

— Ники, ты возводишь напраслину на хорошего человека и отличного моряка! И ты же знаешь, что бедняга фон Зенден умудрился слечь с инфлюэнцей в середине лета. Кого мне было еще брать в подмогу Тирпицу?

— Только что-то твой Альфред не в восторге, похоже, от такой помощи. Как ты думаешь, почему в Лондоне узнали о твоих планах насчет Циндао даже ДО того, как ты написал мне первое письмо на эту тему? Гольштейн и Бюлов отпадают, Тирпиц тем паче. Остается начальник кабинета, не так ли? Извини, возможно, я и перегибаю, только если я специально просил тебя быть аккуратным в этом моменте, значит, имел веские основания.

Во-вторых, как мне кажется, ты, таки, держишь на меня обиду за то, что я так неожиданно удалил от дел господина Витте, который уже был готов к тому, чтобы мы подписали торговый договор под диктовку твоего Бюлова, И этот вопрос нам точно лучше обговорить не на хмельную голову.

А чай. Чай от Липтона. Он был у меня в Петергофе, после того, как ты его не принял во время Кильской регаты, помнишь?

— Ники, ну перестань! Какие между нами обиды? В конце концов, тебе не кажется, что мы сегодня уже проговорили достаточно много времени о всяких серьезных вещах? — Вильгельм страдальчески скривился чуть выпятив нижнюю губу и притворно тяжко вздыхая, — Честно, у меня уже просто голова кругом шла, до того момента, как Тирпиц с Дубасовым утащили нас всех на мостик.

Кстати, позволь пожать тебе руку. Я не ожидал, что новые корабли, столь недавно укомплектованные, смогут не только сносно держать строй, но даже и вполне бодро маневрировать. Твой Иессен — просто молодчина! Я, пожалуй, дам ему сегодня Красного Орла. Не возражаешь?

— Нет, дорогой мой брат. Не возражаю. Кстати, видишь: ты сам подметил главное — адмирал, его командиры и экипажи не покладая рук готовятся к боям, а вовсе не к имперским смотрам и визитам. Так что не обижай Бухвостова, пожалуйста, — Николай тихо рассмеялся, созерцая по выражению лица собеседника, что до Вильгельма дошло, как его только что мастерски поймали на слове, и поспешил подсластить пилюлю: — От души благодарю тебя за внимание к моим морякам, и можешь не сомневаться, твои адмиралы и офицеры будут также мною отмечены, их выучка великолепна. И, конечно, будут награждены все те, кто контролирует производство новой взрывчатки, снарядов и радиостанций для нас.

А твои офицеры, организовавшие и осуществившие перевод землечерпалки из Циндао в Порт-Артур, получат Ордена Святого Георгия или Владимира, поскольку это была практически боевая операция. В том числе, конечно, и твой агент при штабе Макарова, сразу поддержавший эту идею. Чтобы не тянуть, я передам их с твоими наблюдателями, которые будут назначены на мои эскадры.

— Ха! Вот уж мне боевая операция! Хотя, возможно, ты и прав, ведь от япошек всего можно было ожидать. Да. Ты определенно прав! А каков сюрпризец для Того вышел, загляденье! Ведь уже в октябре, когда начнутся туманы и длинные ночи, вся твоя эскадра будет способна стоять в закрытой бухте. Это Макаров здорово придумал. Молодчина! Не зря Тирпиц так хорошо о нем отзывается.

Кстати, он сразу согласился на это, как только получил шифротелеграмму от графа Гингельгеймба. Мы в Циндао пока перебьемся. Тебе она сейчас нужнее. Между прочим, учти: юный граф весьма рисковал, отбив свою депешу из Артура прямо в Берлин, через головы трех начальников. И Мюллеру даже копию не отправил! Я поначалу собирался его примерно наказать. Но Альфред стеной стал за своего тезку, заявив, что фрегаттен-капитан верно истолковал свой союзнический долг, а в кают-компаниях не одобрят решений из эпохи шпицрутенов и линьков Старика Фрица. Так что: хорошо все, что хорошо кончается! Ты же знаешь — я отходчив.

Хм?.. Значит, этот проныра и дядюшкин кошелек Pour l'intima, сэр Томас, и к тебе подлизался. Каков хитрец! Но, по справедливости, чай действительно хорош…

Ладно, так и быть, Мы простим твоего Бухвостова. Давай уж их позовем и пройдем, как ты мне утром обещал, по башням и батареям. И обязательно спустимся в котельные и в машину. К чистоте я придираться не буду. Ну, пойдем же! Мне не терпится осмотреть этого могучего красавца. И, в конце концов, почему ты все время смеешься, Ники!?

— Вилли, ну потерпи же немного. Нам действительно надо поговорить. И сейчас — самое время. Броненосец от тебя никуда не убежит, ты уже на нем. Попозже облазить сможешь здесь все, что пожелаешь. А рассмеялся я сейчас от того, что мне внезапно пришла забавная мысль — заметь: мы с тобой всегда беседуем по-английски или по-французски. И это при том, что и ты, и я, мы оба желали бы, чтобы в мире уважали и использовали немецкий и русский гораздо шире. Сами же задаем совсем иной тон.

— Ничего, мой дорогой, дай только срок. Тон мы зададим правильный. Они нас все зауважают. Вон, взгляни! Как по ниточке идут! А как репетуются сигналы, видел? Пять секунд! Смотри: вот как должна маневрировать линейная колонна, — Вильгельм, опершись о казенник надраенной до блеска трехдюймовки, кивнул Николаю, приглашая его понаблюдать за перестроениями германских кораблей, — Твои-то так четко строй пока держать не могут.

— Что поделаешь, для моих это вообще один из первых выходов в составе отряда. Если бы не японцы, они еще стояли бы у достроечных стенок. Но сам ведь говоришь — «дайте срок»… Да, работают твои командиры действительно прекрасно. Давно я не видел столь слаженного маневрирования. Значит, моим есть к чему стремиться, — Николай, присоединившись к кузену, внимательно наблюдал за перемещениями германских броненосцев, которые несколькими экономными поворотами «все вдруг» идеально точно встали из строя параллельной русским колонны им в кильватер, образуя единую линию, во главе которой шел «Александр» под двумя императорскими штандартами.

Досмотрев зрелище до конца, и отметив выучку немецких моряков здравицей флоту, «умеющему вызывать восхищение и у друзей, и у недругов», Николай поставил рюмку на стол и вернулся к рассуждениям, от которых его оторвало зрелище корабельных эволюций.

— Так вот, по поводу той землечерпалки, закончу свою мысль, если не возражаешь. Смотри сам: по факту — мелочь, а по сути, мы получили изменение всей тактической обстановки у крепости. В очередной раз убеждаюсь, что все то, о чем говорил и предупреждал Макаров в последние два-три года, а Чихачев с Авеланом и Рожественский с Бирилевым умудрились замотать по обсуждениям и перепискам, все это нужно было делать сразу, не откладывая. А не показухой на публику заниматься. Он как в воду глядел, предчувствуя эту японскую подлость. Видимо, твой статс-секретарь его лучше понимает, чем дядюшка со всеми его протеже. Степан Осипович, между прочим, столь же высоко оценивает Тирпица. И кстати, Вилли, ты не замечал, как они похожи? Даже внешне?

— Бородищами, что ли? — Вильгельм раскатисто расхохотался, — Я скажу тебе по секрету, это Тирпиц под твоих работает. Под Алексеева с Макаровым. Взял, да и зарастил свой отнюдь не героический подбородочек этакими воинственными лохмами в духе варварских вождей. Я, было, хотел заставить его сбрить всю эту лохматую гадость, как царь Петр Великий ваших бояр, но потом отстал. В конце концов, это его дело. Но с наградами для моих «азиатов», это ты верно решил. И Тирпица с Зенденом не забудь, пожалуйста.

— Конечно. Хотя, это лишь малое из того, что я ПОКА могу сделать. Но, поверь, в России принято платить за добро добром. И я, и все мы, крайне признательны тебе за всю ту ценнейшую помощь, что ты оказывал и оказываешь России в связи с этой гнусной войной, особенно по части радиотелеграфных станций, толовой взрывчатки и моторных катеров. Для Дубасова же, как и для Тирпица с Гольманом, понятно, главным было то, что мы окончательно согласовали наши позиции по Марианам: по углю и по секретной базе Безобразова на одном из этих твоих островов. После истории вокруг Бара, это главный момент, по которому в Лондоне могут поднять крик вполне обоснованно. Но это все, как ты понимаешь, касалось только текущей японской кампании.

В особенности же я благодарен тебе за поддержку в вопросе отсрочки подписания торгового договора и связанных с ним таможенных тарифов. Понимаю, как трудно теперь будет бедняге Бюлову проводить через Рейхстаг новый вариант, который они на днях согласовали с Коковцовым, но, полагаю, что он, Рихтгофен и Штенгель с моим новым премьером Столыпиным общий язык найдут. В итоге, наши выгоды будут обоюдными, а взаимные уступки вполне переносимыми на их фоне.

И ты должен знать вполне определенно, что главным противником работы в России твоих Круппа, Тиссена и Сименса как раз и был фон Витте. Одной рукой подписывая с Бернгардом ваш вариант договора, другой он уже готовил подзаконные акты вполне в духе прошлых таможенных войн. Да, к сожалению. Это так… Убирая его, несмотря на все прежние неоспоримые заслуги, я как раз и думал о нашем с тобой более тесном сближении, отодвигая от принятия решений главного проводника интересов галльского капитала, коим он стал в последние годы. И, судя по всему, галльского духа, тоже.

Конечно, я позаботился о том, чтобы не оставить у него горького осадка, однако прежних доверительных отношений между нами уже не будет. Он слишком горд, и был слишком… огорчен неожиданностью этой отставки. Ну, да Бог ему судья в его гордости. Главное, чтобы помнил, что в остальном — судья я.

По секрету: мне пришлось поручить ответственным офицерам и чиновникам начать разбираться с возникшим в этой связи неприятным вопросом… К сожалению, Сергей Юльевич не смог забыть мне и прежней его отставки из министерства финансов и завел дела с весьма неприятными личностями, чьи идеи колеблются от введения парламента, в лучшем случае такого как у тебя, а в худшем, — до полного кровавого якобинства.

Пикантность же момента с торговым договором в том еще, что если бы я подписал его в том виде, который предварительно согласовали Витте с Бюловым, это было бы мощнейшим аргументом для подрывного элемента в антигосударственной агитации. А значит, работало бы на руку японцам. Да и у тебя в России противников бы резко прибавилось, что, как я полагаю, идет вразрез с твоими желаниями. Зато как бы это порадовало Париж и Лондон… Удивительно, как такого проигрышного политического момента не увидел столь дальновидный и многоопытный Бернгард?

Французы, опираясь на такой прецедент, сразу начали бы выкручивать мне руки, требуя подписать с ними подобный договор на их условиях. К сожалению, германский финансовый рынок не может сейчас полностью закрыть все наши потребности. И без парижских денег мне пока просто не обойтись. А если галлы поставят условия связанных займов или преференций для их бизнеса в сравнении с твоим? Что мне делать тогда?

— Мой дорогой, с учетом твоих сегодняшних обещаний в отношении идей моих промышленников и грядущего разрешения наших угольных и рудных проблем, я готов и сам заткнуть глотку всей этой гавкающей братии в Рейхстаге. Даже картечью гвардии, если сильно попросят! Хотят роспуска — они его получат! Господи, как я иногда завидую тебе, что в России нет этого гнусного парламетского рудимента бисмарковских заигрываний с плебсом! И с всякими мелкими князьками, нацепившими на себя фиглярские коронки, позволяющими себе надувать губы на Пруссию и ее короля!

Ты тонко пошутил тогда, перед земцами. И верно — после победы они про все «представительства» забудут. Но имей ввиду, что случись у тебя смута в тот момент, когда армия и гвардия сражаются где-нибудь на Востоке, я дам тебе столько корпусов, сколько понадобится, чтобы раздавить любую скверну, угрожающую твоему трону.

По части займов: я непременно укажу моим толстосумам, что прижиматься в отношении Петербурга им больше не следует. Пусть Коковцов приезжает. Подпишем договор и обсудим все наши финансовые дела. Кстати, можешь его обрадовать: я решил упорядочить процедуру выдачи вывозных премий на зерно и муку. Хватит моим хитрецам рушить твой европейский рынок. Свое пусть вывозят — их право. Но за перепродажи я их прищучу. А ты накажи своих: неужели так сложно построить элеваторы и наладить нормальную очистку зерна? Ведь это же один из важнейших источников твоих доходов!

Что же касается Витте, здесь ты волен решать. Он твой слуга. Как ты помнишь, именно в этом смысле высказался твой покойный отец, когда мне пришлось расстаться с князем Бисмарком. Да и Авелана с министерства, по правде говоря, ты убрал правильно. Старый конь застоялся и зажрался французского овса. Галопа от него не дождешься, как не гоняй. На колбасу! Но вот Алексей Александрович… как ты смог решиться на такое, Ники!? Или, все-таки, мой глас наконец-то услышан? И твоя вера в добродетельную верность Марианны, после ее лондонских похождений этой весной, поколебалась?

— С дядей Алексеем было очень трудно. Ты даже не представляешь, чего мне это стоило. Но дело нужно было выправлять. А у него и со здоровьем не все ладно, да и если ты газеты наши видел… ну, по поводу его француженки-балеринки, всех этих ее побрякушек да мебелей. Уже ведь до полной наглости дошло. Со всякими пошлыми сравнениями. Я едва сумел замять. Да еще в военное время, когда каждый рубль для Кронштадта или Артура под увеличительной лупой, о чем я всех предупредил лично!

— Ну, во-первых, твоя Мати поскромнее была. Хоть и полька, но не в пример умней и дальновиднее этой вертлявой галльской дуры, — Вильгельм многозначительно взглянул на кузена, — А во-вторых, я за подобные фортеля сажаю щелкоперов в крепость. Сразу. Чтоб другим неповадно было. И тебе не советую либеральничать. Меня беспокоит только, как тебе все это, в том числе и отставка фон Витте, отольется со стороны вдовствующей Императрицы и остальных старших дядьев.

— Объяснения с мамА мне так и так предстоят нешуточные. Как и с дядей Владом, Сергеем и Николашей. Или ты думаешь, что о нашем сегодняшнем чаепитии не доложат? Но другого выхода по генерал-адмиралу просто не было. Про Витте я тебе уже рассказал. По поводу предвоенных «успехов» Алексея Александровича и его обожаемых Авелана с Верховским и Абазой, ты и сам должен быть в курсе, какой бардак творился в наших министерских и дальневосточных делах. И еще попытались все последние свои ошибки на Алексеева свалить! Слава Богу, что я сам решил во всем разобраться. Кстати, я ведь на многие заседания Особого совещания фон Гинце специально приглашал.

— Да, Пауль мне докладывал регулярно. И, честно говоря, я понял это твое решение как подлинную открытость союзника, а не просто брата и друга! Не говоря уж о твоих планах по морской артиллерии. Но это — отдельно. Здесь у меня к тебе прямо куча вопросов. И, уж извини, но напомню — если бы ты тогда, четыре года назад, заказал броненосцы моим заводам, сейчас бы весь твой флот был в Порт-Артуре. И громил японцев. А ты не мучился бы проблемой соединения трех эскадр. Или, что вернее всего, тебе и воевать-то не пришлось бы.

— Именно, мой дорогой Вилли, ты как всегда все схватываешь на лету. Именно — как брата, друга и союзника. Та весенняя история с французскими игрищами вокруг «24-х часов» теперь будет памятна мне всегда, как и затяжка со срочным кредитом именно тогда, когда мне действительно внезапно потребовались деньги! Про подписание ими апрельского договора с дядюшкой без каких-либо консультаций с нами, я вообще молчу. А на другой чашке весов — все то, что ТЫ делаешь сейчас для России…

— А сколько раз я тебе говорил, Ники, что только вместе мы сможем обеспечить нашим народам их подлинно великое, заслуженное трудом, умом и кровью место в Мире? Причем охранив их от войны! Сколько раз!? А сколько раз я доказывал тебе, что все, чего хотят франки, это посадить тебя в долговую кабалу, ради выполнения твоими руками заветов Гамбетты?

— Много. И всякий раз я убеждался в том, что ты прав.

— Вот!!! Только почему ты сказал «гнусной войны»? Победоносной, друг мой! Я надежно прикрыл тебе спину в Европе, и теперь ты спокойно утвердишься на Тихом океане. И если хорошо все пойдет у Алексеева, Макарова и Чухнина, ты возьмешь у желтомордых Токио и сполна рассчитаешься с этим неблагодарным кривоногим народцем. Этих азиатских прихвостней Джона Буля, давно уже пора втоптать в средневековье латным сапогом! Чтоб сидели на своих островах и носа оттуда не смели показывать! Кореи им, Китая захотелось! Ясно, что из Маньчжурии ты теперь не уйдешь, тем более, что пекинские мандарины повели себя по-свински. Только второго боксерского бунта нам и не хватает. И из Кореи япошек — гнать! Да и мне с твоей поддержкой много спокойнее будет за наше маленькое предприятие в Киаочао.

Я не сомневаюсь, ты раздавишь этих макак как слон черепаху, только брызги полетят в англичан с янки! — Вильгельм, войдя в раж, грохнул кулаком здоровой руки по краю стола, — И еще в этих британских лизоблюдов лягушатников! Спасибо, что открыл нам с Тирпицем глаза на интриги их и нашего коварного дядюшки Берти с этим «Сердечным согласием». DИgueulasse! Но ведь получается, что ты и сам убедился в том, каковы эти союзнички на самом деле. А сколько раз я тебя предупреждал?

Помни, дорогой мой Ники: Я всегда готов быть тебе опорой. Это не только завет моего великого деда. Это и моя принципиальная позиция — святой долг христианских монархов поддерживать друг друга в борьбе с восточным варварством. И я пойду до конца в его исполнении!

Это только неблагодарный, мягкотелый Вальдерзее вопреки прямым моим приказам позволял себе миндальничать с этими средневековыми чудовищами! А мы с тобой… — Вильгельм явно заводился, собираясь развить тему крестового похода белой расы против азиатов в один из своих знаменитых монологов-лекций часа на полтора-два, способных закомпостировать мозги и ввести в ступор кого угодно. Однако Николай, до сих пор всегда стоически переносивший эту ритуальную пытку, вежливо, но твердо, остановил начавшееся было неконтролируемое словоизвержение кузена.

— Дорогой Вилли. Мне сейчас не до наполеоновских планов. И не до патетики. Сначала нужно, чтобы мои эскадры успешно соединились, не дав японцам поколотить себя поодиночке. И чтобы Безобразов прочно оседлал пути подвоза в Японию вооружений и мяса из Америки, и риса из Индии и с Филиппин. Хотя я вполне уверен в нем, как и в Макарове, Чухнине и Рудневе, кошки на сердце скребут…

Ты зря, кстати, так, о действительно заслуженном и талантливом фельдмаршале. Я не могу согласиться с такой оценкой и прошу тебя: будь великодушен к славному старику. Ты несправедлив к нему. Просто он там был, а ты — нет. Я там тоже был. Хоть и не долго. А как говорят знающие люди: «Восток — дело тонкое»…

— Ага. Был! Как званый мирный августейший гость. И чудом уцелел. А у него было все! Были корабли и солдаты шести держав. Было право быть неукротимым воином и суровым судьей! — усы Вильгельма грозно вздернулись, вены на висках вздулись, ноздри трепетали как у рыцарского коня в воротах ристалища, а глаза изливали неукротимый, праведный гнев. То ли на отвратительных бестий — азиатов, то ли на опального беднягу фельдмаршала, то ли на кузена Николая, столь бесцеремонно прервавшего, возможно, один из самых гениальных застольных экспромтов кайзера, из-за проблемы недопущения которых в печать канцлер Бюлов поимел инсульт, слава Богу, не смертельный, статс-секретарь МИДа Рихтгофен скончался от инфаркта, а давний друг и советчик Вильгельма принц Филипп фон Эйленбург превратился в пугливого, затравленного неврастеника…

— Да я не об этом, Вилли. Понимаешь, они ведь вовсе не варвары. И тем более не звери. Они — просто другие. И сами со своей стороны как на варваров смотрят на НАС. Варваров жадных, жестоких и двуличных. Вот в чем дело.

— ЧТО!? Желтые коротышки не вар… Нет, Ники! Нет! Ты здоров ли!? Это же не люди! То есть, не вполне люди, они же — как кровожадные животные. Они же… — Вильгельм, казалось, форменно обалдел от услышанной из уст царя чудовищной ереси.

— Милый кузен… Бога ради не распаляй себя так. Прости, что сам того не желая взбудоражил тебя. Не стоит нервничать из-за таких пустяков. Прозит… — Николай быстро разрядил обстановку самым проверенным способом.

— Ух!.. Райское блаженство! Черт! Как это твои научились делать его лучше галлов? Мои сколько не бьются — все без толку! Хоть, ты знаешь, я не особый ценитель крепких напитков, но ЭТО действительно божественно…

— Горы и солнце, дорогой мой Вилли. Теплый морской воздух и южное солнце Араратской долины. Подвалы старой крепости в Эривани. И еще человеческий труд и талант. Хочешь, я тебя познакомлю. И даже все покажу там… Если по вкусу — скажи, сколько нужно ко Двору, пришлем. Только не поминай нечистого всуе… Господи, прости, — Николай набожно перекрестился.

— Конечно, Ники! Я поручу старшему Эйленбургу, пусть определятся. И пусть в Париже завидуют! А в Крыму я давно хотел побывать. Я, кстати, наслышан о роскошных крымских виноградниках. Даже канальи-галлы это признают. И, в конце концов, будет здорово, если мои поучатся. Может быть, и у них выйдет что-то путное.

— Вот только лукавить не надо, дорогой Вилли! Напрашиваешься на комплименты в отношении твоего превосходного рейнского? Или это такая очередная тевтонская военная хитрость? И не надейся. Мешать мы сегодня их не будем. Кстати, российская Армения это не Крым, хотя и не так далеко. А в Крыму мы с тобой непременно воздадим должное великолепным винам и шампанскому. Буду счастлив принять тебя в Ливадии, — Николай вежливо поправил Вильгельма, — Так на чем ты меня перебил?

— На макаках, Ники. И все-таки, давай-ка еще по одной…

— Да. Конечно. Но пока на этом остановимся, договорились? — Николай поднял свою рюмку, и, чокаясь с кузеном, подумал: «А Банщиков и тут оказался прав, со своей наукой — психологией. Удалось перебить его настрой на эмоциональном взлете — и точно! Сдулся как проколотый мяч для футбола! Значит, скоро дозреет и для серьезного разговора… Страшно подумать, ТАМ это преподают в университетах…»

— Значит, на макаках… А почему, собственно, на макаках? Просто нам, европейцам и христианам, привычно считать безусловно враждебным то, что мы не в силах, или не хотим понять. Объявлять это ересью, ходить в крестовые походы, резать, сжигать на кострах, четвертовать. По своему лишь внутреннему убеждению ставить не похожих на нас априори ниже себя, награждать унизительными кличками.

Только правильно ли мы поступаем? В наших ли интересах такая высокомерная зашоренность и спесь, не ослабляем ли мы этим собственную позицию?

Перестань, пожалуйста, так на меня смотреть, разве все, о чем я говорю — это не так? Мы объективно обязаны были куда серьезнее относиться к народам Востока еще до того, как начали там свои предприятия. Другое дело, что от смены нашего к ним отношения, они пока не перестанут быть нашими противниками или даже врагами. Но к противнику нужно присматриваться серьезно, чтобы понимать чего он хочет и на что способен. Возможно, это со временем поможет нам научиться мирно жить под одной крышей.

Я ведь совершенно искренне полагал, что японцы никогда не нападут на Россию. И что? Война, знаешь ли, лучше розог всех учителей вколачивает серьезное отношение к противнику. Пулями и снарядами. И уж коли ты сам начал с Востока, позволь мне кое-что порассказать тебе из того, что я сумел узнать и понять за те месяцы, что мы с тобою не виделись. За месяцы не праздности и довольства, поверь мне, а неожиданного и сурового испытания. Вернее, испытаний…

Но сначала, давай, пойдем, покурим на балкон, на ветерок. А то — жарковато тут. Солнце печет сегодня немилосердно, почти как в тропиках.

— Вот поэтому я и предпочитаю ходить летом на север, к норвежским берегам. Там такая волшебная красота. Такой прозрачной воды, говорят, нигде больше нет. Ты, в конце концов, хоть разок составишь мне компанию? Или опять дела, семья и все такое? Кстати, что мы курим сегодня?

— Вилли, обещаю: обязательно выкрою время. И когда мои будут гостить в Дании, сходим на север вместе. Но не во время войны, конечно. Сначала разберемся с этим всем… Курительный столик и кресла на балконе. Там ты и убедишься, что нас ждали, — Николай с улыбкой встал из-за стола, привычно разглаживая свой пышный ус.

— Ты что, собрался воевать с япошками до следующего лета? Полноте! Они пришлют послов в тот же день, когда твой флот соединится в Порт-Артуре! Или американцы с англичанами примчатся в качестве посредников.

— Если честно, то вот этого-то я и боюсь больше всего. Ну, пойдем на воздух.


* * * | Одиссея капитана Балка. Дилогия | * * *



Loading...