home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Март 1905-го года, Рязань — Варшава, хоф-экспресс кайзера Вильгельма II «Пройсен»

— И все-таки, Михель, военная медицина — штука весьма практичная, — задумчиво протянул Вильгельм, кое-как натянув рейтузы и с трудом застегивая клапан одной рукой, — мои обожаемые господа лейб-медики, ради одной-единственной инъекции в зад, заставляют обязательно переодеться в исподнее и возлечь на ложе. Да еще после всего полученного удовольствия минут двадцать встать не дают. С Вами же, мой дорогой, не в пример проще! Подойти к столу, спустить штаны, повернуться…

Бац! И все готово!.. Кстати, это просто моя задница попривыкла, или Вы к ней так приноровились, но я уже пятый раз совершенно не чувствую первый момент укола!

— Все дело в иглах, Ваше величество.

— Вот как? И что же в них у Вас такого удивительного?

— Заточка. Дело в том, что когда мы недавно общались с моими друзьями по экипажу «Варяга», я обмолвился, что мне очень неприятно причинять Вам дополнительную боль своими уколами. И тут, совершенно неожиданно, Василий Балк заставил меня показать ему иглу от шприца. Я принес, естественно, хоть и не понял смысла этой просьбы…

— Балк, это тот отважный офицер морской пехоты?

— Да-да, тот самый, которого Вы, Ваше величество, соизволили удостоить столь высокой награды, что об этом все наше офицерство два дня только и судачило.

— Но согласитесь, разве такой выдающийся храбрец ее не достоин?

— Что Вы, Экселенц, у меня и в мыслях не было сомневаться в справедливости Вашей беспристрастной оценки…

— Вот, то-то же, — усмехнулся Вильгельм, слегка погрозив Вадику пальцем, — Знаю я вас, ревнивцев. Мои тоже дулись по этому поводу. Так и что там, с иголкой?

— Василий Александрович рассмотрел ее острие в увеличительное стекло, а потом полез к себе в чемодан. Как оказалось, он вез из Японии два потрясающей выделки самурайских меча, но не только их. У него при себе оказался еще и набор из 22-х точильных камней и страшно замысловатая инструкция по их применению для точки клинков этих катан. То, что наш капитан Балк по части разного режущего и стреляющего смертоносного железа, человек увлекающийся, я знал. Но чтобы до такой степени…

Короче говоря, он кроме этих разноцветных камушков, достал еще какие-то пасты, бархотки и прочие аксессуары, прогнал меня и остальных собеседников, чтоб не мешали, а через полчаса выдал мне из пяти мною принесенных, четыре заново отточенных иглы. Пятая не получилась, и он ее выбросил. Продемонстрировал же он мне качество новой заточки весьма своеобразно. На своей собственной руке. Падая с высоты лишь нескольких сантиметров над кожей, иголка вошла в тело, да так и осталась торчать.

— Не удивительно. Ведь если бросить газовую шаль сверху на хорошо отточенный японский клинок, она будет разрезана им пополам. Я как-то видел такое собственными глазами. Надо будет его поблагодарить. Как говорится, мелочь, но приятно… Михель, так сколько еще Ваших деликатных покушений на мой зад, я должен буду вытерпеть?

— Сегодня вечером. И еще дважды завтра, Ваше величество.

— А после?

— После? Надеюсь, что в обозримом будущем при некоторой осторожности Вашего величества в отношении к погоде, мои услуги Вашему величеству больше не понадобятся. Чуть позже я смогу снабдить ваших медиков этим препаратом, так что…

— Так что, Вам не терпится от меня сбежать, мой дорогой доктор? Не так ли?

— Бог с Вами, Ваше величество! Разве я способен на столь черную неблагодарность за те благословенные, неповторимые часы откровенных бесед, которыми Вы меня, Вашего покорного, недостойного слугу, соблоговолили удостоить. Просто, как лечащий врач, я уже вторые сутки наблюдаю вполне положительную динамику Вашего выздоровления, посему и счел возможным…

— Михель. Хватит поясничать, в конце концов. Мы же договорились, что тет-а-тет мы говорим совершенно свободно…

Вы мне нужны! Я хочу обсудить с Вами содержание документов, что были переданы мне через Вас моим августейшим кузеном, и с которыми я, наконец, вполне ознакомился.

— Простите, Экселенц. Но разве мне положено…

— Ну, хватит уже. Мой дорогой Пауль, Ваш дружок и собутыльник, достаточно много порассказал мне о Ваших талантах и кругозоре в вопросах, меньше всего относящихся к сфере деятельности эскулапа. Да, и в самом деле, не думаете же Вы, что у меня тут совершенно некому всадить шприц в императорскую ягодицу!?

— Значит, все-таки, с Вашей стороны это была ловушка, Экселенц? Возможно, что и ухо у Вас во второй раз не разболелось вовсе, да?

— Нет. Ухо на самом деле здорово болело.

— Слава Богу, как ни отвратительно говорить такое о болезни. Поскольку применение этого препарата до сих пор дело рискованное, о чем Вы прекрасно знаете и…

— Знаю. Да и не собирался я никого «ловить». Что за нелепица такая! Просто Гинце давно уже информировал меня о том, что по его скромному мнению, многое в повестке дня совещаний по флотским делам у царя, появилось явно не без Вашего персонального участия. Ни за не поверю, что Вы не поняли, что наш Пауль человек наблюдательный и рассудительный, — С этими словами Вильгельм подошел к своему бюро, открыл один из ящичков, и, достав оттуда пару листков бумаги, неторопливо, что говорится «с чувством, с толком, с расстановкой» зачитал следующее:

— «Зная адмиралов Дубасова, Верховского, Авелана, Абазу, Скрыдлова, Бирилева и Ломена, я готов дать свою голову на отсечение, что и десяти процентов всех этих идей и предложений от них исходить не могло. У Макарова, Рожественского, Чухнина, Ратника, Кроткова или Великого князя Александра Михайловича — свои стереотипы. Так что, как минимум три краеугольных вопроса, а это: отказ от достройки заложенных броненосцев, новые снаряды и их начинка, а также будущая линейка 52-калиберных орудий, аврально начатая разработкой у Бринка, не могли быть ими поставлены. Да и удивление, если не сказать шок, у некоторых из них от всего этого, были весьма красноречивыми, как и реакция генерал-адмирала. Несчастный Великий князь несколько раз явно находился на грани истерики и апоплексического удара, — столь решительно, если не демонстративно, Император помыкал его мнением при принятии важнейших решений.

Сам же русский Государь в подобных вопросах ранее всегда выступал скорее как заинтересованный любитель, но никак не как деятельный генератор профессиональных идей. Сейчас совсем иное дело. И еще два объективных момента: все эти неожиданности посыпались, словно из рога изобилия, с момента появления Банщикова в Зимнем дворце. Кроме того, в наших личных беседах Михаил Лаврентьевич выказывал абсолютное понимание всего, что потребовано царем. Именно глубокое понимание и единомыслие, а не покорное согласие исполнителя…»

«Блин! А Василий и тут как в воду смотрел. Все-таки, герр кайзер та еще устрица, и сцена у одра бабушки Красной шапочки, не обошлась без классной режиссуры. Талант наш Вилли, ничего не попишешь. И он действительно вознамерился меня «колоть». На Пауля тут пообижаться можно лишь для вида, кто бы сомневался в том, ради чего он бисером сыпал. Но и его мы попользовали очень душевно — Готландский договорчик тому красноречивый свидетель.

Ну, что ж, значит, действуем по плану «Бэ»: валим все на Петровича. Он у нас теперь новоявленное военно-морское светило, коему все мы в рот смотрим. А я, грешный, лишь передаточное звено, ведь на первых порах Руднев права прямого обращения к Государю не имел, а пускать свои идеи по инстанции опасался. Вот и воспользовался моим светским успехом. Легенда на какое-то время вполне удобоворимая. Во всяком случае, даже если Вилли и не поверит до конца, прятаться за нее по-первости можно будет.

Слава Богу, что перед отъездом в Питер, Вася меня проинструктировал на случай чего-то подобного. Вот ведь — голова! И школа. Что тут скажешь…»

— Остается, пожалуй, лишь поблагодарить Пауля за столь лестную оценку моих скромных дарований, — широко улыбнулся Вадим, — Хотя само это письменное следствие нашей дружеской болтовни, не скрою, заставляет кое о чем задуматься. Но, все-таки, Ваше величество, большинство из тех нововведений, на которые пошел наш флот, — это следствия таланта, если не гениальности, моего командира, адмирала Руднева. А я всего лишь ревностно следил за скорейшим исполнением августейшей воли. Так что в моем активе, пожалуй, только ряд небольших побед над столичной бюрократической рутиной.

— Об этом я тоже осведомлен. Причем самим Вашим Императором. И не вздумайте обижаться на умницу Пауля. Его дружеские чувства к Вам вполне искренни. А данное письмо — не более, но и не менее, чем исполнение моего приказа.

Не скрою, Михаэль, Вы меня заинтересовали с самой первой встречи у Готланда. Поначалу я счел Вас очередной никчемной игрушкой моего излишне увлекающегося кузена. Но позже, обдумав те несколько фраз, которыми вы невзначай обменялись с Государем, равно как и то, что во время той встречи он сам меня многим удивил, я оценил Вас иначе. Те Ваши замечания о моторах Ховальда и Кёртинга, а также настойчивость в вопросе доработки Круппом «Форели», заставили меня кое о чем серьезно призадуматься. Ведь, в конце концов, до Вашего появления в Царском Селе, главным-то советчиком у Николая Александровича в военно-морских вопросах был кто? Не знаете?

Это был… — Я!

И я, между прочим, достаточно ревнив и проницателен, чтобы понять, что между царем и мною появился кто-то третий… — Вильгельм ехидно прищурился, оценивающе оглядев Вадика с ног до головы, и елейным голоском добавил, — С соперниками же я разбираюсь просто. А Вы не хотите ли узнать — как именно? — напустив на себя грозно-оскорбленный вид, Вильгельм энергично погрозил Банщикову пальцем.

— Боже упаси, Ваше величество…

— Ну, хорошо. Будем считать, что Его и меня Вы уговорили, любезный. Пока… — внезапно раскатисто расхохотался Экселенц, — Что? Страшно стало? Вот то-то же…

А по поводу качества и количества реформаторской активности у моего обожаемого кузена… Мне, для того, чтобы с вниманием относиться к Вашему мнению, достаточно, что Вы, мой дорогой Михель, «всего лишь» все эти новшества поняли, приняли, и со всем этим согласились. Вы прошли определенную «рудневскую школу», научившись смотреть на флотские и кораблестроительные вопросы под несколько… э-э-э… неожиданным для многих углом зрения… Разве не так, мой дорогой?

— Ну, в некотором смысле, пожалуй, возможно, Вы и правы, Ваше величество… — расплывчато попытался отползти от скользкой темки Вадик, убедившись в том, что его августейший собеседник ни на йоту не поверил в их с Василием красивую сказочку. Увы, теперь ему оставалось лишь тупо стоять на своем. В памяти невольно всплыли пикантные подробности памятной первой встречи с адмиралом Макаровым на Транссибе. Только вот уровни ответственности и возможных последствий сейчас были несколько иными…

— «В некотором смысле, пожалуй!..» Не прибедняйтесь, юноша! — Вильгельм стрельнул в Вадима колючим, холодным взглядом, — Или Вы думаете, что Император не имеет права рассчитывать на откровенность человека, которого он пожелал приблизить к себе? Тем более, насколько я знаю, и не только от Гинце, Вы, мой любезный Михаэль, являетесь убежденным сторонником русско-германского альянса. Как и Ваш командир и адмирал, кстати. Разве не так?

— Вот в этом Вы совершенно правы, Ваше…

— Я — ВСЕГДА прав! Таков мой крест. И долг перед Господом и народом… — прервав Вадима, Вильгельм взял краткую паузу, вздохнул, и театрально закатив глаза, подытожил — Так что не вздумайте упорствовать. Раньше Варшавы я Вас не отпущу, и не надейтесь. А если уж хотите совсем откровенно…

Экселенц задумчиво засмотрелся куда-то вдаль, где за стеклом вагонного окна, подсвечивая бегущую мимо стену густого хвойного леса, сквозь легкие облака и дымку пробивалось весеннее Солнце, после чего с грустью в голосе продолжил:

— С некоторых пор я безумно завидую Вашему государю, Михель. И не потому вовсе, что он так блистательно победил мерзких япошек, и накрутил тем самым ухо старому интригану — Джонни Буллю. Просто эта война вознесла на достойные их места стольких храбрых и талантливых офицеров, отсеяла стольких никчемных, выслуживавшихся выскочек и посредственностей…

Мне даже за двадцать лет безупречной мирной селекции не сделать подобного на моем флоте! Только война, только настоящая, бескомпромиссная, смертельная схватка с сильным и коварным врагом, отделяет зерна от плевел, а сталь от шлака и шихты. И чем дольше длится мир, тем больше неприятных сюрпризов стоит ждать от разучившихся и расхотевших воевать генералов и адмиралов. Тем труднее пробиваться наверх, сквозь стену Куропаткиных и Старков, подлинным талантам. А ведь они есть, их нужно лишь найти! Увы, война для этого — единственный эффективный механизм.

Возьмите вот, хоть ваш пример. Ваш «Варяг»! Один бой выдвигает сразу несколько выдающихся людей! Руднев, Балк… Вы, Михаэль. Да — я вполне откровенно так говорю на Ваш счет. Только не возгордитесь, ради Бога. Ибо, молоды еще для этого смертного греха. Вы действительно способны очень далеко пойти, молодой человек… Поверьте, германский Император умеет разбираться в людях. И далеко не каждого желает видеть в числе своих друзей…

А сейчас, пойдемте-ка в салон. Я ужасно хочу курить. После чего поговорим об этих бумагах, чертежах и о…

Так… это еще что за гвалт!?

Из-за дверей доносилось яростное собачье гавканье, какой-то жуткий, звериный вой, крики, шум и истошный женский визг. Там творилось нечто, явно не шуточное…


* * * | Одиссея капитана Балка. Дилогия | * * *



Loading...