home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


34. Гена модифицированный

…Гена так и не смог объявить скорбно-заботливой Марине, что уходит к другой женщине. Намекнул безутешной матери, мол, в его семейной жизни возможны перемены, но та пришла в ужас, замахала руками, стала искать валидол и твердить, что покойный отец за такие мысли прибил бы сына. Она как-то сразу забыла, что всю жизнь надрывно ревновала мужа, даже тайком обнюхивала его рубашки на предмет неверных ароматов.

Пришлось дать Зое еще одну телеграмму. Он решил после девятин тихо, никому ничего не объясняя, уехать в Тихославль и оттуда написать жене: мол, будь же ты счастлива со своим Исидором, плодитесь и размножайтесь! Но не в лоб, конечно, а с помощью какой-нибудь язвящей аллегории, пока еще не придуманной. Алик впарил «двойку» жестянщику, честно снял свои пять процентов и отдал выручку. Спецкор внес деньги в журналистский кооператив. Готовясь бросить семью, он был терпеливо-многословен с сыном, чтобы Борька запомнил отца добрым, мудрым, заботливым. Если Ласская привлекала к брачной ответственности, не отвиливал, боясь подозрений, честно отрабатывал, но при исполнении нежно вспоминал благословенный ливень, колючий бабушкин тюфяк, запах сухого разнотравья и затихающую дрожь Зоиного тела. На телеграмму она не ответила. Зато Гена наконец дозвонился до райкома и получил ответ: Колобков в командировке. Но придя утром в редакцию, обнаружил Илью возле своего кабинета.

– Здорово, сволочь! – сказал гость.

– Я не сволочь. У меня отец умер. Заходи!

– А-а-а… Извини! – смягчился пропагандист, вошел, сел и стал с интересом осматриваться.

Особенно его увлекла висевшая на стене метровая лента туалетной бумаги с портретиками смеющегося Рейгана.

– Оттуда? – спросил он.

– Оттуда.

– Ни фига себе!

– Где Зоя? Почему она мне не отвечает?

– В Затулихе. В городе ей нельзя. Можно оторву?

– Оторви. Но только одного. А почему в городе ей нельзя?

– Все считают, что Суровцева из-за нее ушли, – объяснил Илья, отрывая веселого Рональда. – Ты понимаешь, что такое городок, где все друг друга знают?

– Представляю, – кивнул Гена, вспомнив одинокую «Волгу» под ливнем.

– На Зою теперь пальцами показывают, как на немецкую овчарку.

– Брось, я немец, что ли? Неужели так плохо?

– Хоть брось, хоть подними. Ты москвич. А все зло из Москвы. Слушай, у них что, в каждом сортире Рейган?

– Нет, только в редакционном. Передай Зое: я скоро приеду.

– Лучше пока не надо.

– Почему?

– По кочану! У Болотиной рак. После твоего «Многоженца» она упала на улице, отвезли в больницу, нашли опухоль, запущенную. Но разве кому-то объяснишь? Все на Зою свалили…

– Она-то в чем виновата?

– На хрена ты написал, что она собирала для Болотиной библиографию?

– Ты же сам говорил: об этом все знают.

– Знают. А печатать-то зачем? Все знают, чем муж с женой по ночам занимаются, но никто не орет об этом на улице. Елизавета, кстати, помогла Зое комнату получить.

– Я не знал.

– Ты много чего не знаешь. Рытиков тиснул в «Волжской правде» статью против Суровцева. «Самодурство как стиль руководства». Раз пять на тебя ссылается. Не сам, конечно, написал, велел Пуртову. И знаешь, что еще он придумал?

– Что?

– Вызвал Вехова и предложил проводить заседания клуба «Гласность» в райкоме. Я – ответственный.

– Грамотно.

– Еще бы! Понял, как выкрутиться. Мол, посевную провалил, зато мыслю по-новому. А это важнее.

– И что?

– Ничего хорошего. Суровцев ушел по собственному, сидит у Болотиной в больнице. Говорят, узнать ее невозможно – после химии все волосы выпали. Скоро пленум обкома. Кадровый вопрос. Волков приедет – подчищать врагов перестройки. Народ волнуется. Хочет Петра Петровича выбрать на девятнадцатую конференцию. Скандал. Обещают демонстрацию перед обкомом устроить. Милицию подтягивают на всякий случай.

– А кто будет первым?

– Рытиков. После твоей статьи он у нас теперь самый перестроившийся получается!

– Это хорошо или плохо?

– Мне – хорошо, ему нравится, как я доклады пишу. Области – каюк. Вот какую бучу ты замутил, человек с золотым пером! Что Зое-то передать?

– Я приеду. Скоро. Совсем.

– На развод подал?

– Конечно!

– Не тяни. В городе даже не показывайся. Побить могут. Дуй прямо в Затулиху. Понял?

– А позвонить ей можно?

– Нельзя. С космической станцией «Восход» связь имеется, а вот с Затулихой нет. С тобой-то, если что, как поговорить? В редакции тебя не поймаешь.

– Запиши домашний.

– А ты разве дома живешь?

– Кооператив не готов… Отделывают.

– Можно я еще одного Рейгана оторву? Рытикову.

– Валяй!

– А где у вас тут в Москве морс наливают?

Гена повез Илью в Дом литераторов, где им принесли большой заварной чайник с водкой, две чашки и блюдо разносолов. Вокруг густо сидели писатели, народ неказистый и обиженный. За каждым столиком кого-нибудь ругали: редакторов, власть, жен, знаменитых собратьев, социализм, климат, коммунистов, дефицит, Запад, прорабов перестройки, грандов гласности, евреев, немытую Россию… Пьяный поэт Заяц, качаясь на стуле, как бедуин, повторял на все лады: «Суки, суки, суки, суки…» Потом упал навзничь. Между столиками бродил краснолицый мужичок со шкиперской бородкой – председатель отделения Общества трезвости. Он озирал народ с пристальной суровостью, время от времени подходил к кому-нибудь и строго спрашивал:

– Что пьем?

– Нарзан! – в подтверждение ему наливали из минеральной бутылки.

– А почему не шипит?

– Выдохся.

Шкипер выпивал, морщился, закусывал, разрешающе кивал и шел дальше. После второго чайника Илья объявил, что если Скорятин испортит Зое жизнь, он его убьет. Гена поклялся не испортить и спросил:

– А почему все-таки один пистолет не заряжен?

– Ну тебя замкнуло. Ладно, давай рассуждать!

– Давай.

– Допустим, первый пистолет без пороха. Теперь твоя очередь стрелять. Сможешь всадить пулю в лоб человеку с белыми от ужаса глазами?

– Не смогу.

– Вот и ответ.

– А если первый пистолет заряжен?

Колобков долго смотрел на журналиста с пьяной неприязнью, потом сказал:

– Вот за это я и не люблю вашу Москву!


– Вам покрепче?

– Что? – очнулся Скорятин.

Оля разливала по чашкам коричневый чай.

– Геннадий Павлович, вы не забыли, через пять минут совещание! – с нарочитой озабоченностью напомнила секретарша.

– Какое еще совещание?

– Ну как же! – растерялась она.

– Ах, ну да… Потом, попозже…

– Понятно, – кивнула помощница, обиделась и пошла к двери.

– Она у вас что, двухмужняя? – тихо спросил Николай Николаевич, сопроводив оживающим взглядом вольноопределяющиеся ягодицы Ольги.

– С чего вы взяли?

– Когда в организме женщины соперничают два мужских семени, этого не скроешь. На чем я остановился?

– На пьянстве.

– Нет, до пьянства я еще не дошел. Мы говорили с вами о постмодерне. Будьте внимательней! Это важно. Так вот, почему вместо создания подлинно нового, искусство с головой ушло в глумливую инвентаризацию сделанного предшественниками? Вы в театр ходите?

– Случается.

– Тогда скажите: Борис Годунов с ноутбуком, Офелия с фаллоимитатором, три сестры-транссексуалки – это что такое?


…Они как раз вернулись из театра, кажется, из «Табакерки». Смотрели спектакль «Кресло» – про разложение комсомола.

– Гена, нам надо развестись! – сказала Марина, раздеваясь.

У него закружилась голова: все разрешалось само собой. Он с трудом помрачнел, насупился и спросил:

– Ты так считаешь?

– Папа так считает. Он провентилировал в Моссовете. Жилкомиссия тебя зарубит. Второй кооператив нам не положен. Но если ты выпишешься – другое дело.

– Ты знаешь про кооператив?

– Смешной! Конечно, знаю.

– И давно?

– Позвонил Шабельский и спросил, какой этаж мы хотим. Я сказала: третий.

– Почему тебе позвонил?

– Потому что у нас, евреев, такими вопросами занимаются женщины. Генуся, мне нравится, что ты стал самостоятельным. Папа сказал: матереешь. И твои секреты тоже очень милые. Это круто: вынуть из кармана ордер и сказать: «Сюрприз!» Мы съедемся в хорошую сталинскую «трешку» возле родителей. И второй твой сюрприз мне тоже понравился! – Марина вынула из тумбочки Зоино ожерелье. – Работа, конечно, так себе, туземная, огранка грубовата, но издалека – вполне.

– От тебя не спрячешь! – мутно улыбнулся он.

– Шпиона из тебя не получится. Додумался, балда, где спрятать: мама перечитывает Фейхтвангера каждый год, заканчивает последний том и начинает первый. Ты же знаешь.

– Угу. А когда?

– Что когда?

– Когда разводиться пойдем? – уточнил Гена, для достоверности зевнув.

– Не знаю. Надо заехать в суд, подать заявление, мол, не сошлись характерами.

– А этого достаточно?

– Наверное. Расскажу судье по-бабьи, как ты изменяешь мне направо и налево. Жутко хочется курить!

– Ну и кури.

– Ребенку вредно.

– Раньше ты на Борьку дымила – и ничего.

– Борьке и сейчас ничего. А вот Виктории Геннадиевне вредно.

– Какой Виктории?

– Ты же хотел второго ребенка или я чего-то не понимаю?

– А ты уверена?

– Конечно, я была в консультации.

– Когда ж это мы успели, даже интересно?

– Главное – успели, а когда – не важно.

– Но ты же пила таблетки!

– Тогда уже не пила.

– Почему?

– У меня стали расти на ногах волосы.

– Они у тебя всегда росли.

– Не всегда! А теперь щетина! Гормоны шалят. – Марина провела мужниной ладонью по своей голени.

– Чувствуешь?

Волосы кололись, как сено бабушкиного тюфяка.


– …В полях запустение. Вы давно были на селе, Геннадий Павлович? – строго спросил «чайник».

– Бываю, Николай Николаевич, как же, бываю…

– Уму непостижимо: земля, ради которой мужик шел с вилами на барина, а потом с винтовкой на большевиков, не пахана, брошена, бурьяном заросла. А что едим? Жуть! Мясо новозеландское, окорочки американские, картошка израильская! Но главное зло – генномодифицированный продукт. Арбуз с крысиным хвостиком, а? Каково! Человек есть то, что он ест, понимаете? Если людей кормить такими арбузами, они в крыс превратятся. Есть версия, что все животные – это одичавшие потомки разумных рас, которые злоупотребляли ГМО и превратились черт знает во что! Вам ясно?

– Ясно! – кивнул Скорятин и подумал про себя: «Гена модифицированный… Точней не скажешь…»

– Вы согласны с тем, что человечество гибнет? – строго спросил Николай Николаевич.

– Безусловно, – подтвердил главный редактор, размышляя о том, что люди портятся изнутри, так сказать, с изнанки.

«Хорошо бы всех вывернуть, как перчатки, и пустить на улицу…»

– А почему никто не бьет в набат, не задумывались? – давил «чайник».

– Очевидно, привыкли.

– Нет, Геннадий Павлович, тысячу раз нет!

– В чем же дело?

– Нас облучают.

– Что вы говорите? – живо удивился Скорятин и сообразил: синдром Кандинского-Клерамбо.

Когда-то в перестройку он написал цикл статей о «карательной психиатрии» и усвоил кое-что из загадочной науки об умопомешательствах.

– Да, облучают! – подтвердил Николай Николаевич.

– Каким же образом?

– Очень просто, – псих улыбнулся, словно объяснял ребенку правила сложения. – Мобильный телефон. Импульс покорности через ухо проникает в мозг – и готово: ты – зомби!

– И давно нас облучают?

– Сорок лет.

– Минуточку, но мобильные телефоны появились… – Гена замолк, вспоминая, когда сам обзавелся «трубой», – лет двадцать назад, не больше.

– Правильно. А раньше по улицам ездили машины с надписью «Хлеб». И тоже облучали, но не так прицельно, поэтому люди еще задумывались о будущем.

– Почему «Хлеб»?

– Чтобы не заподозрили. Хлеб вызывает доверие на уровне подсознания. Помните, в кино, бандиты ездили в фургоне «Хлеб»?

– Да, конечно.

– Это гениальный Володя Высоцкий нам сигнал посылал. Не поняли!

«Сумасшедший!» – окончательно понял Скорятин и мягко уточнил:

– А почему нас не облучали с помощью обычных телефонов, кабельных?

– Потому что релейная связь не передает импульс покорности, – ответил безумец так, словно ждал именно этого вопроса. – Вы физику в школе учили?

– Учил. А кто нас облучает?

– Они, – ответил Николай Николаевич и уставил желтый ноготь вверх.

– Понятно. Чем я могу вам помочь?

– Опубликуйте немедленно! – «чайник» достал из папки листок бумаги с аккуратно написанным разноцветными фломастерами текстом:


33.  «Чайник» | Любовь в эпоху перемен | Открытое письмо Человечеству



Loading...