home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

Степан Андреевич даже не счел нужным скрывать свое удивление:

— То, что вам никто не стал специально разъяснять — это понятно, в обществе считается, что такие вещи узнают еще в детстве. Но то, что вы сами раньше не соизволили поинтересоваться о своих привилегиях… Впрочем, уже поинтересовались, так что постараюсь удовлетворить ваш интерес.

Статус служивого дворянства ввел Петр Алексеевич, и почему нас довольно часто и именуют "птенцами Петра". Хотя некоторые семейства получили дворянское достоинство уже во времена Екатерины Великой, но таких уже немного. Во вторую часть книги записывались те, кто получил дворянство на службе воинской, но при том не за звание, а за известные подвиги. Как правило, мы титулами не одарены, но действительно есть у нас привилегии, коими и титулованные особы из пятой части похвастать не могут — привилегии за службу Отечеству.

Прежде всего — и это, я слышал, вы знаете, в отсутствии титула мы имеем право на пользование гербом Российским в своих бумагах. Что дает нам привилегию в должных случаях действовать от имени Государя и Империи — наверняка и батюшке вашему случалось исполнять консульские службы в отсутствие в Аделаиде этой Российского консула — порт, вы говорите, большой, наверное и российские корабли туда ходили. Опять же, если действия сии делами службы не связаны, то и отчет за них мы несем лишь перед Государем.

В уездном дворянском собрании, в отсутствие иных лиц, упомянутых в части пятой, шестой и второй Книги, мы можем забаллотировать любое решение, отвечая за данное действие лишь в вышестоящем собрании, а отменить наш запрет дозволено лишь Великим князьям и самому Императору либо губернатору — но последний об отмене таковой обязан сообщить уже лично царю. В губернском же собрании наш голос перевешивает на один все прочие голоса от нашего же уезда.

Еще из общих привилегий у нас есть право визита к царю без запроса, иные же дворяне, за исключением Великих князей, должны запрашивать об аудиенции. Это, собственно, всё… хотя нет, вам же иное скорее интересно. Как и дворяне из шестой части книги (то есть как и боярские роды), мы не должны испрашивать разрешений на учреждение любых собственных фабрик и рудников в своих землях, а если строительство желательно в государевых землях, то довольно будет известить соответствующий департамент — и если таковое запрещено не будет в срок до полугода, то таковое отсутствие запрета считается разрешением. Однако в таком строительстве нельзя использовать иные средства, кроме собственных капиталов. Дело сие весьма выгодно, но и капиталы потребны немалые, так что из наших родов вы, вероятно, первым промышленником будете. А из боярских — тоже по пальцам перечесть можно, я, пожалуй, кроме Константина Эсперовича и не назову никого…

— Константина Эсперовича?

— Да, князя Белосельского-Белозерского, да вы его наверняка знать должны — супруга Ильи Ильича ему племянницей приходится. Хотя сие не важно, это я для примера упомянул его.

— А насчет дорог, каналов, прудов — как?

— Да так же. Особо о них не оговаривалось в статусе, но обычно применяют формулу "мануфактуры, копи и иные строительства к пользе Отечества примененные" и к прочим инженерным сооружениям. Про каналы не ведаю, а прудов и дорог в Усть-Катаве Константин Эсперович поставил изрядно, этого не отнять. Надеюсь, мои скромные познания вам пошли на пользу. Если же вам желательно детальнее с Уставом ознакомиться, то тут я не лучший рассказчик — сам, знаете ли, лишь в отрочестве изучал, да кое-что по работе позже узнавал. Вам лучше у Предводителя справиться, Устав у него обязательно имеется…

Выходя из кабинета, Степан Андреевич с некоторой усмешкой подумал, что предстоящая работа неинтересной точно не будет: здесь, похоже, сначала делают дело, а уж потом задумываются о том, можно это или нельзя. И, прикинув, сколько за свои сорок пять лет он видел так и нереализованных "потому что нельзя" проектов, окончательно решил, что "скучно тут не будет". Но он и представить себе не мог степень этой "нескучности".


Задолго до того, как Саша Ионов узнал о том, что ему предстоит поселиться в первом царицынском дворце, построенном в конструктивистском стиле, у меня развернулись иные фронты работ.

Первого марта, как и обещал, ко мне приехал Сережа Лебедев. Занимать отдельную квартиру он не стал — по той простой причине, что мы сразу же решили, что завод гидролизный он будет строить недалеко от Саратова, там, где Саша Антоневич ударными темпами заканчивал завод по производству серной кислоты. Пока он жил в моей квартире, в "гостевой" комнате — благо, что всего комнат было восемь и я просто не очень понимал, зачем столько вообще может пригодиться. А вечером в понедельник шестого марта неожиданно "вне расписания" ко мне опять завалилась Камилла:

— Вот! — она поставила на стол пятифунтовую банку, наполовину заполненную каким-то белым порошком.

— Садись, пирожки будешь? Сегодня Дарья расстаралась, пирожки с курицей сделала и с рисом и яйцами.

— Тебе не интересно, что я сделала?

— Ну, судя по твоей хитрой физиономии, это не соль. А судя по тому, как ты подпрыгиваешь на стуле, ты и сама сейчас признаешься, что же это такое.

— Это — ацетилсалициловая кислота! Чистая! Полностью синтезированная!

— Молодец, бери пирожок с курицей — заслужила.

Камилла надулась. Гениальная девица, а ведет себя как взбалмошная девчонка лет двенадцати.

— Камилла, ты же и сама прекрасно понимаешь, что я просто слов не нахожу от восхищения. А британское воспитание не позволяет мне от восторга снять штаны и бегать, вопя от счастья. Ты — просто молодец. А теперь — давай, рассказывай как ты этого добилась. И Сергей Васильевич с удовольствием послушает.

— Да, я догадалась, что карбоксилирование фенола просто так не получится и что надо карбоксильной группой что-то заранее присоединенное заменить. А проще всего — щелочной металл, и я сначала сделала фенолят натрия…

Лебедев действительно слушал Камиллу с огромным интересом и задавал ей кучу вопросов. Я тоже изображал огромный интерес, хотя не понимал и половины произносимых слов. А когда девушка наконец замолчала, я тихонько поинтересовался:

— И сколько ты сможешь аспирина изготовить?

— Тут — три фунта… а сколько надо?

— Сейчас прикину… в сутках тысяча четыреста сорок минут… ну, если фунт в минуту — то будет очень неплохо.

— Сколько?

— Это — очень неплохое лекарство от простуды, от головной боли, от сердечных приступов и еще фиговой кучи всяких болезней. А в губернии только от простуд в год помирает пара тысяч человек. И губерния — это совсем не вся Россия, я понятно объясняю?

— Понятно — притихшим голосом ответила Камилла, — завтра с утра сяду и распишу весь этот твой техпроцесс. Только вот что: в городе дюжины две гимназисток-бесприданниц, точнее, кто уже гимназию закончил. Можно я их сколько-то наберу на аспириновый завод? А то я одна не справлюсь.

— Можно. И даже нужно. А еще, как писанину закончишь, съезди-ка в Казань, поговори с выпускниками-химиками в университете. Завод — это не твое, пусть им инженеры занимаются, а ты — исследовательница, не инженер.

Через неделю Камилла вернулась вместе с Севастьяном Варюхиным: лаборант рискнул предложить свою кандидатуру на должность директора аспиринового завода. И риск его полностью оправдался, тем более что заводик он предложил разместить в продающемся недорого немного недостроенном фабричном здании как раз в Казани. Фабрика предполагалась швейная, тихая, поэтому и место у нее было удобным, недалеко от центра. Ну а то, что здание одноэтажное — то со временем это легко исправляется: почти метровой толщины стены и три этажа выдержат.

За "недострой" — кирпичную коробку без окон и крыши — просили всего семь тысяч, я даже торговаться не стал. А вот оборудование заводика — причем по производству всего лишь килограмм ста аспирина в сутки — тянуло тысяч на семьдесят. Не было еще в мире нержавеющей стали, и кислотостойкие автоклавы делались из серебра, точнее, покрытые изнутри толстым слоем этого серебра. Предложенный Варюхиным стеклянный автоклав я отверг: в прежней жизни я часто слышал о "пользе" фенола, даже испаряющегося микрограммами из ДСП, и сообразил, к чему может привести лопнувший агрегат с сотней килограммов этой гадости в центре Казани. Но насчет нержавейки стоит подумать.

За две недели Лебедев успел набросать примерный проект гидролизного завода и отправился на встречу с Антоневичем в Саратов. Я как раз занялся проектом "массового строительства дворцов", но Камилла каждое утро все так же встречала меня на кухне и просвещала меня в вопросах химии. И где-то в самом конце марта она вдруг высказала весьма удивившую меня идею:

— Саш, я поняла. Ты же на самом деле учишь меня именно заниматься наукой. Ты сам уже знаешь, как делается то или иное, но специально делаешь так, чтобы я сама догадалась. И знаешь что? Мне понравилось. Я увидела, что тот же аспирин ты умеешь делать по другому, но мое решение тебе тоже очень понравилось, потому что оно не хуже твоего, а может даже и лучше. А это значит, что я тоже кое-что умею делать сама. Так что давай, расскажи мне еще про что-нибудь нужное, а я попробую это сделать.

— Хорошо — я стал судорожно вспоминать хоть что-то химическое, что может мне пригодиться в этом времени. В голове вертелись всякие "вкусы, идентичные натуральным" и "блески жожоба", но вдруг в памяти всплыла надпись на другом флаконе из моей аптечки:

— Сульфаниламид. Вот этот сульфаниламид ты мне и сделай.

— А как? И формулу ты поподробнее скажи?

— Это и есть формула. Я тебе даже дам немного для анализа, если сама не сообразишь, как структурная формула выглядит. Но как его делать — не скажу. Довольна?

— Хо-ро-шо — пробормотала по слогам Камилла, вставая из-за стола и уже полностью переходя в мир химии. — Я сама придумаю как. Сульф-анил-амид, я поняла, запомнила.

Да, ей на память жаловаться не приходилось. По крайней мере в той части, которая касалась химии. Но вот пообедать она могла и забыть, приходилось Глафире за ней присматривать. Ну нет в мире совершенства!

У меня тоже память была не абсолютной, но кое-что я все же помнил. Например то, что две с лишним сотни рабочих и сотня крестьян регулярно ожидает оплаты своего труда. И чтобы им платить, нужны денежки. Конечно, зимний "извоз" денежки мне приносил немалые, но Волга уже вскрылась, в по тракту много не навозишься, да и трактора давно уже в поле пашут. Так что срочно нужно было придумать что-то, пользующееся спросом и приносящим большую прибыль. Появление же собственного литейного производства эту задачу резко облегчило.

Для мотоцикла я уже в феврале, сразу после покупки завода Барро, сделал еще один мотор, одноцилиндровый в двести пятьдесят кубиков. Мощностью всего в две с половиной лошадиных силы, но ставился он на то, что правильнее было бы назвать "мопедом" — хотя и без велосипедных педалей, но всего с одной скоростью, даже без коробки переключения передач. Выкрашенный черным асфальтовым лаком этот агрегат смотрелся вполне себе на сто рублей, хотя в производстве обходился всего в сорок восемь. А видимая дешевизна объяснялась просто: за образец ценообразования я взял гостиницу "Экономическая" из бессмертного "Незнайки на луне". За сто рублей покупатель получал маленький мотоцикл, состоящий из рамы, колес, мотора, цепи и сиденья. Шины я сделал для этого "мопеда" узкие, трехдюймовой ширины, так что каждая обходилась мне в семь рублей. В результате прибыль от продажи мотоцикла едва превышала сто процентов. Что в принципе неплохо. Но еще за двадцать пять рублей можно было дополнительно прикупить крошечный генератор с небольшим шестивольтовым аккумулятором и фару с лампочкой, а еще за трояк — и задний фонарь. За дополнительную десятку — получить второе сиденье, или два багажных отсека, устанавливающихся у заднего колеса, или стальной шлем, за семь рублей — тросик с замком для пристегивания транспортного средства к столбу, за пятерку — получить никелированный бак вместо черного или крыло ("базовый" вариант ими не снабжался), или набор ключей и "аптечку" для шин. Но главное — за те же пять рублей можно было приобрести "мотоциклетные" очки с затемненными стеклами. В роли "мотоциклетных" у меня выступали очки, полностью содранные с "авиаторов". Рецептура особого "дымчатого" стекла была простой: пять фунтов зеленых винных бутылок на один фунт коричневых "аптечных" пузырьков смешивались с десятью фунтами обычных водочных (прозрачных) бутылок. И, после того, как Маша освоила "штамповку" стекол в никелированных формах, стоимость очков у меня приблизилась к гривеннику.

В феврале было сделано двенадцать таких мотоциклов и продано четыре. Но уже в марте завод среднесуточный выпуск достиг пять штук и все они тут же уходили — благо, Камилла все же наладила небольшой, но вполне для моих нужд достаточный выпуск глифталевой грунтовки и проблема с окраской рам ушла. Нет, в Царицыне не начался мотоциклетный бум, просто пятого марта в Саратове открылась очередная "конная" ярмарка, и на ее открытии мы с Евгением Ивановичем, Ильей (которому Лена все же разрешила пользоваться мотоциклом) и Юрой Луховицким устроили "показательную гонку". И сразу же после завершения гонки я подписал контракт на поставку сотни мотоциклов в месяц с купцом из Нижнего.

"Мотоциклетные магазины" сам я открыл в Саратове и Царицыне, и они не пустовали вообще никогда. Конечно, поначалу редко продавались в них хотя бы два мотоцикла за день, но и меньше двух десятков очков тоже уходило нечасто, хотя большая часть посетителей просто таращилась на "самобеглые механизмы". Да и шлемы (мне они обходились в полтора рубля) продавались не меньше чем по полдюжины на один мотоцикл — среди гимназистов покупка шлема как бы демонстрировала возможность скорого приобретения и самого транспортного средства.

Мотоциклы стали мне приносить примерно по пятьсот рублей дополнительного дохода ежедневно. Но, что гораздо существеннее, они привлекли внимание нескольких отечественных энтузиастов, мечтающих о всяких новейших средствах передвижения. Ко мне (точнее, к Чаеву) перешел работать еще гимназический приятель Евгения Ивановича Савелий Крутов, с энтузиазмом включившийся в подготовку оснастки для производства, а бывший паровозостроитель Святослав Серов активно включился в работу над мотоциклами.

Благодаря Серову, "творчески переработавшему" мою идею, уже в апреле была выпущена еще одна модель: трехколесный "развозной" мотоцикл с будкой. Этот продавался уже по двести рубликов, но только в своих магазинах я продавал их по пять штук в день. Таких результатов удалось достичь благодаря каслинским мастерам, обеспечивающим литьем выпуск уже по двадцать моторчиков в сутки, и Евгению Ивановичу, очень удачно "превратившему" дюжину бромлеевских сверлильных станков в хонинговальные. Да и я постарался: в выстроенном в марте новом (хотя и небольшом) цехе поставил семь сварочных постов, на пяти из которых варились разные трубы мотоциклетной рамы, а на двух — варилась уже сама рама.

Двадцатого апреля общий выпуск двухсильных мотоциклов достиг двадцати четырех штук в сутки — и на этом рост производства остановился. Причем — по независящим от меня обстоятельствам: мне просто не хватало шариков для подшипников. В России их вообще не делали, и все нужные шары я покупал в представительстве шведской фирмы в Петербурге. И как раз максимум того, что они продавали, мне на две дюжины мотоциклов и хватало. Конечно, покупались они не каждый день, поставки шли мне каждые две недели. Но вот выпускать мотоциклов больше, а потом несколько дней ждать новой поставки смысла не было, а увеличить поставки шведы по каким-то причинам не пожелали. Скорее всего, просто у них больше не было — потому что шары большего размера, которые у меня тратились на тракторы, они были готовы поставлять в любых количествах. Ну, почти в любых, мне пока их хватало.

Трактора тоже выпускались без перерыва, но их выпуск ограничивался уже возможностями "механического" цеха. Довольно сложные коленвалы и коробки передач ограничивали выпуск сорока штуками в месяц. Попытка увеличить производство закупкой двух новых прецизионных немецких станков большим успехом не увенчалась: на станках просто некому было работать. Даже то, что удалось сманить двух мастеров с Канавинского завода (видимо, безграмотность победила: городок стал наконец официально именоваться "Канавино"), помогло не сильно: мужики опыт имели огромный, но им просто не хватало образования — оказывается, даже чтобы просто правильно замерить деталь микрометром, тоже нужно в школе поучиться.

Тем не менее к посевной (а сев начался в первых числах апреля) тракторов было уже больше сотни на ходу (хотя с десяток уже и вышел из строя — все же моторы оставляли желать лучшего). Поэтому я с удовольствием познакомился с новыми властями соседнего Царевского уезда. Они тоже были весьма рады новому знакомству, и взаимная радость выразилась в увеличении уездного бюджета сразу на пятьдесят тысяч рублей. Я же обеднел на семьдесят пять, но теперь фамилия Волковых появилась и в родовой книге Астраханской губернии, а поместье дворянина, эту фамилию носящего, выросло в Царевском уезде до шестидесяти тысяч десятин. Не обидел вниманием я и местные, Царицынские власти — правда, тут поместье выросло всего на три с половиной тысячи десятин (и всего-то за восемь тысяч рублей). Но больше всего приятности мне доставило знакомство с донскими казаками: шесть тысяч десятин Области Войска казачьего так же присоединились к угодьям дворянина второй части, что обошлось мне почти в сто тысяч. Просто потому, что две тысячи ближе к Дону удалось выкупить лишь по "хорошей" цене в тридцать рублей за десятину, зато теперь мое "царицынское" поместье простиралось от Волги до Дона.

Из всего этого богатства распахать удалось четырнадцать тысяч десятин под яровую пшеницу. И целых двадцать (причем уже не тысяч) — под подсолнух. Что же касается картошки, то для нее я распахал делянку уже под Саратовом — некое подобие лесов на приобретенных участках давало надежду на более подходящую для картошки погоду.

Да, прошедшей зимой подавляющую часть времени я провел в цехах. Но все же больше я думал о своих теперь уже почти бескрайних полях и огородах. Где-то в глубине мыслей проскользнуло то ли воспоминание, то ли ассоциация странная, но почему-то я был почти твердо убежден в одном: на каких-то голодоморных хохлосрачах кто-то доказательно писал, что в двадцатый век начался с многолетнего голода, в котором померло чуть ли ни пять миллионов народу. А мне помирать с голоду не хотелось совсем — и тем более не хотелось, поскольку очень малоснежная и морозная зима все больше склоняла к мысли, что те слова о голоде были на чем-то основаны.

Так что в поля я выгнал всех, способных хоть как-то пахать: и мужиков, и баб, и даже мальчишек лет от десяти и старше. На трактора были посажены и рабочие с завода — среди крестьян все же подготовленных трактористов было меньше чем тракторов. Чтобы народ на всякие мелочи не отвлекался, для младших детишек устроил отдельный детский сад — для чего были "со стороны" наняты четыре девицы от тринадцати до пятнадцати лет и две бабульки. Еще и батраков было нанял, но удалось найти всего пару десятков, из Собачьей балки: ерзовские (те, кто в "колхоз" решил не идти за отсутствием детишек школьного возраста) работали у ерзовских же богатеев и менять хозяев категорически не хотели. Так что всего "в поле" работали почти двести семьдесят человек. А все, кто в данный момент не пахал, строили плотины на двух оврагах (образующих верховья сухой Мечетки). Лопаты я на французском заводе купил, плохонькие, но уж всяко лучше деревянных. Да и не очень-то и плохонькие, это я разбаловался с ГПЗ-шным изделием, а завод делал лопаты нормальные, да их все же профессионалы делали: на заводе уже полгода действовал отдельный именно "лопатный" цех. А носилки мне Якимов сделал, причем удивляясь заказу: не было тут такого изделия высоких технологий известно еще, по крайней мере в Царицыне.

Четырнадцать тысяч гектаров (да еще большей частью — целины) были вспаханы за двенадцать суток. Затем за неделю поля пыли засеяны — и на этом посевная закончилась. А началась охрана посевов: сусликов в степи было более чем достаточно, и пшеница очевидно считалась у них любимым лакомством. Для борьбы с "проклятым сусликом" на "колхозном" поле за Ерзовкой — оно получилось гектаров в четыреста всего — были закуплены еще ружья, два "монтекристо" ижевских и две уже серьезных охотничьих "тулки" шестнадцатого калибра. А для того, чтобы борцы все время пребывали "на страже завоеваний", у слияния двух оврагов поставили две небольших избенки. Пока две, и действительно небольших, примерно три на четыре метра каждая — но с печкой-буржуйкой в ней было очень даже возможно неплохо жить, и две семьи "неустроенцев" с радостью заступили на вахту.

Что же до "астраханских" полей, то на них борьба с вредителем полей велась иначе. Мне кто-то из крестьян сказал, что суслик дальше сотни саженей от норы кормиться не ходит — и огромное поле было попросту опахано полосой метров в триста шириной. Чтобы земля не выдувалась ветрами, на полосе этой был посеян клевер вперемешку с тимофеевкой — такую смесь мне удалось купить у какого-то тамбовского помещика, адрес которого я обнаружил в написанной им статье в Трудах Вольного экономического общества, подписчиком которого я стал. Не знаю, что получится, но помещик свою смесь очень хвалил, а журнал за репутацией следил и чушь как правило не публиковал.

Пахали и сеяли, конечно же, крестьяне и рабочие, от меня им доставались лишь "ценные руководящие указания". Иногда — весьма одобряемые (как, например, насчет строительства плотин в оврагах), иногда — высмеиваемые (это насчет распашки степи в основном). Но работа все же шла, и особых личных моих усилий не требовала. Поэтому удалось "совместить" и строительство Ионовского особняка, и сельхозработы, и судостроение, причем все "без отрыва от производства". Правда в день приходилось на мотоцикле проезжать верст по сто — но не пешком же!

На заводе Барро появилась новая печь переплава. Маленькая, всего-то на три пуда стали, но, работая на кислородно-водородном топливе, она вполне обеспечивала температуру до тысячи семисот градусов, Цельсия естественно. Топливом печку обеспечивал электролизер, работающий от динамо-машины, которую крутил сорокасильный бензиновый мотор.

А печка нужна была для того, чтобы отливать цилиндры новых моторов, на этот раз — стальные.

Я где-то когда-то прочитал, что на знаменитых "рус фанерах" как раз стояли простенькие моторы как раз со стальными цилиндрами, и именно сталь позволила сделать первый отечественный авиационный мотор. Авиация у меня в списке приоритетных задач не стояла, но хороший мотор в этом списке был — и он получился. Не совсем сразу — но уже в конце апреля на трактора стали ставиться новые сорокасильные моторы со стальными цилиндрами и головками. В результате новый мотор полегчал до всего лишь шести пудов — причем "дополнительные" по сравнению с чугунной моделью десять сил были получены исключительно увеличением оборотов. Потому что стальной цилиндр получился гораздо тоньше, охлаждаться стал лучше — тем более, что количество пластин воздушного радиатора удалось увеличить вдвое по сравнению с чугунным вариантом.

Печку же я построил исключительно из жадности. Пока первые мотоциклы делались на основе сломанного шатуна из "Борзига", Илья пошуршал справочниками и нашел-таки подходящую сталь, по крайней мере для клапанов (цилиндры тогда уже было решено делать чугунными). Подходящую сталь делала небольшая шведская компания Улофа Линда — и сталь эта была ванадиевая: похоже у шведа как раз и было одно из месторождений "природно-легированной руды", в которой ванадий и был обнаружен впервые.

Правда, продавал швед эту сталь исключительно в виде шестиугольных дюймовых прутков, и для выделки из нее подходящих заготовок приходилось изрядно потрудиться кузнецам. Но даже после этого в стружку уходило больше восьмидесяти процентов металла, а стоила эта сталь хотя и полтора рубля, но не за пуд (как "соседская"), а за фунт. На один мотоцикл дорогой стружки выделывалось полтора фунта, а на трактор — уже и вовсе шесть, так что "жаба задушила" и пришлось выдумывать печь исключительно для переплава этого очень ценного сырья.

Однако пользы печка принесла гораздо больше задуманного изначально.

Прежде всего, печь получилась очень даже высокотемпературная, и в ней удалось сварить нихром. Оказывается, этот незатейливый сплав еще никто не придумал. А еще никто не придумал и нержавеющую сталь. Самое забавное, что высокохромистые стали уже варили, но вот хрома чуть-чуть недокладывали. Но мне пока было не до нержавейки — оказалось, что из печки сильно перегретую (и сильно жидкую) сталь можно легко разливать по кокилям и теперь каждые полтора часа восемь новеньких ребристых отливок отправлялись на дальнейшую обработку. Хотя, вообще-то, отправлялось максимум шесть, а чаще пять — остальные браковались. Но и этого пока хватало на все текущее производство с запасом.

А вот чугунолитейные мощности высвободились — и для их загрузки был быстренько разработан новый мотор.

На самом деле "новый" мотор стал значительным "шагом назад" в деле моторостроения: обороты упали, компрессия в нем была всего четыре с половиной, зато вырос объем до четырехсот пятидесяти кубиков на цилиндр, и это чудо легко развивало на тысяче двустах оборотах мощность в двадцать четыре силы. Причем — используя в качестве топлива хоть керосин.

Новое "чудо моторостроения" весом получалось за двести килограмм, работало с зажиганием от магнето, а заводилось простым "кривым стартером" — и с тоже "новой" трехступенчатой коробкой ставилось на "новый" же трактор.

А трактор этот у меня заказал Барро. Как мы и договаривались, он проработал на заводе до первого апреля, постепенно передавая штурвал в руки нового директора — приглашенного самим Барро инженера Емельянова Осипа Борисовича, ранее работавшего на механическом заводе в Коломне. Но за три месяца Поль увидел и достаточно хорошо разобрался в том, что на заводе стало делаться — и где-то в середине апреля пришел ко мне с предложением:

— Александр, должен признаться, что ваши машины полностью меняют представления о правильной работе в поле. И я бы с удовольствием купил у вас ваш трактор — но дело в том, что дома, во Франции, мне будет нечем его топить. Покупать бензин в аптеке — это безумие, а я специально написал сыну письмо и он подтвердил, что в иных местах бензин практически недоступен. Но ведь у вас были вначале моторы, которые вроде бы могли работать и на простом керосине? Поэтому я хочу вам кое-что предложить…

— В принципе, я наверное смогу переделать для вас мотор под керосин…

— Я и не сомневаюсь в этом. Но предложение мое иное: если вы сделаете другой трактор, с керосиновым мотором и цена его окажется приемлемой — а ваши цены выглядят более чем приемлемыми — то я берусь за продажу этих тракторов во Франции, причем думаю, что смогу продавать несколько сотен в год. Через месяц сын приедет в Царицын помочь мне с переездом, и я был бы раз получить ответ к этому времени. Положительный ответ, разумеется — закончил он с непроницаемой, как и всегда, физиономией.

Мышка подсчитала реальную себестоимость моего "Т-40", и оказалось, что трактор обходится в пять с половиной тысяч рублей. А Барро озвучил "приемлемую цену" в районе пяти тысяч — так что, имея в виду хотя бы стопроцентную рентабельность, агрегат существенно упростить. И в результате получился буквально "Фордзон-Путиловец": железные колеса без шин (большие сзади, маленькие спереди), рулевое управление — реечное, никакой электрики кроме магнето, открытая кабина и железное сиденье. Максимальная скорость трактора составляла около восьми километров в час, а на пахоте — около трех. Но зато трактор отпускался "со склада в Царицыне" по цене всего четыре тысячи девятьсот рублей — и Барро был счастлив. Я — тоже, потому что после подобного "дауншифтинга" стоимость трактора упала до тысячи трехсот пятидесяти рублей.

Барро уехал во Францию в середине мая, увозя первые двенадцать тракторов Т-24 "Бови" (в смысле "bouvillon", или, по-нашему, "бычок"), двадцать мотоциклов М-2 "Еруслан" (ну не "Волгой" же называть это "самобеглое чудо экономии на всем") и столько же трехколесных мотоциклов М-3 "Пони". Причем уезжая, он оставил взамен присланные ему сыном из Франции два десятка пудов подшипниковых шаров и обещание их поставок в любом нужном мне объеме.

Мне идея получать дополнительные рубли уже из Франции очень понравилась, и не только потому, что одновременно решалась проблема расширения производства. Для меня отечественный рынок очевидно ограничивался сезонными перевозками, оконным стеклом и — по мелочи — общепитом. Трактора, кроме Барро, вообще никто не пожелал купить, мотоциклы копились на складе — продажи так и не перевалили за три сотни в месяц. А у "заграницы" и денег побольше, и народ побогаче — то есть рынки пошире, есть куда расти.

Но это — в будущем. А настоящее требовало совсем других действий — но, по счастью, у меня появилась возможность их выполнить.

Кризис — это хорошо! То есть это конечно плохо, но и из всего плохого при определенной ловкости можно извлечь пользу. Поднимая отпускные цены на хлеб, как это быстро сообразили поволжские хлеботорговцы, или сманивая квалифицированные кадры, чем занялся уже я.

Профессор Фаворский еще с марта начал интересоваться, нужны ли мне еще талантливые химики — потому что выпускники университета не могли себе найти работу даже на мыльных фабриках. Хотя мало было этих выпускников… но Камилла сагитировала на работу у меня всех четырех выпускников-химиков из Казани, так что в апреле я приготовился принимать пополнение и из Казани, и из Петербурга.

Но первым ко мне приехал простой русский инженер с простой фамилией Иванов и с простым русским именем-отчеством Нил Африканович. Инженер Иванов, не окончив три года назад Императорское училище в Москве, отправился на заработки в Будапешт, где и проработал на заводе общества "Генц" до тех пор, пока кризис не заставил завод расстаться с иностранным недоинженером.

С Африканычем я пообщался буквально полтора часа — столько времени занял обед, сопровождаемый бурным обсуждением генераторов, трансформаторов и электромоторов — после чего недоинженер стал моим "закадычным другом детства по электрической части".

А через неделю — уже с подачи Африканыча — ряды инженеров пополнили сорокалетний Герасим Данилович Гаврилов и Степан Андреевич Рейнсдорф. Гаврилов, как и Иванов, был специалистом по электрическим машинам, а Рейнсдорф — специалистом по машинам уже паровым — правда судовым. Однако самым интересным оказалось то, что Степан Андреевич озаботился рекомендательным письмом, и письмо это было от моего Петербургского "родственника".

"Александр Владимирович, весть о вашем появлении в Царицыне застала нашу семью буквально через неделю после похорон моего отца и вашего дяди Александра Николаевича, и вы, надеюсь, извините нас, что мы не смогли встретиться с Вами сразу же. А позже перипетии корабельной службы и вовсе помешали нам посетить Вас…" — так начиналось это письмо. В общем-то, мне и рекомендации Африканыча хватало, но письмо стало уже реальным подтверждением успешности моего легендирования: "родственники" меня признали. А это значит… Хотя неизвестно, что это значит, однако — все равно хорошо. Спокойнее как-то. Вдобавок сам факт того, что "дворянин из второй части книги" Рейнсдорф приехал ко мне с рекомендательным письмом от аналогичного дворянина Волкова, в глазах местного дворянства легитимировало меня совершенно — некоторая снисходительная презрительность к тому, кто "работает руками", полностью исчезла, и даже некоторые дворянские "недоросли" сочли достойным просить у меня места. А мест для людей с образованием у меня было много. К тому же Степан Андреевич объяснил, наконец, чем "дворянин из второй части" отличается от прочих — и это в некоторой степени поменяло и мои старые представления об истории, и мои планы на грядущее. Вновьприбывшие инженеры тут же приступили к работе. Не по профилю — но сейчас было не до "профилей": наступало лето тысяча девятисотого года. И оно диктовало свои условия работы.


Глава 12 | Серпомъ по недостаткамъ | Глава 14



Loading...