home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

Дина Ягужинская с детства считала, что судьба ее обманула, поместив вместо блистательного Петербурга в провинциальный Царицын. Причем с местом рождения судьба ее лишь обманула только в первый раз. А во второй раз судьба уже вволю поиздевалась — лишь к окончанию гимназии Дина узнала, что старинный род графов Ягужинских к ее собственной семье не имеет вообще никакого отношения: отец ее, простой приказчик из Варшавы был переведен в Царицын (хотя и на должность старшего приказчика) каким-то безродным купцом из Рязани, торговавшим ситцем во многих городах Империи.

Открытие этой специфической детали собственной биографии так неприятно поразило Дину (и положило конец мечтам о выгодном замужестве и переезде в Петербург или даже Париж), что гимназию она закончила предпоследней в классе. А последней была Зинка Петракова, которая почти прямо с выпускного бала отправилась венчаться с каким-то захудалым князьком из Москвы, после чего уехала с мужем в Берлин, где этот князишка служил при посольстве.

Дина же в Берлин не поехала, а после полугодовых исканий и метаний поступила на службу к книготорговке Абалаковой. Конечно жалования эта жадная старуха платила мало, всего пятнадцать рублей — но и делать было почти ничего и не надо: сиди себе в читальном зале и смотри чтобы мужики страницы из книг не вырывали. Вдобавок можно и книжки любые читать — тут есть и сочинения господина Скотта, и господина Дюма. Читать — и представлять себя благородной дамой из их романов, а вовсе не служанкой при книжной лавке.

В которую, между прочим, ходит всякое отребье, не имеющее денег чтобы нужные книжки купить. Вот и сейчас крестьяне какие-то неумытые пришли, малец да девка: малец на книги смотрит как будто в цирк попал. А девка-крестьянка — так вообще достала булку какую-то, и есть стала. В читальне ест — ну деревенщина! А Дине сидеть в одной комнате с ними и следить чтобы книжки не порвали.

Впрочем, вот и приличный юноша зашел. Сразу видно — приличный, одет весь по-заграничному, не оборванец вроде этих мужицких отродий.

А вот и старуха подбежала — девка шепнула ей что-то. Тоже видит, что непростой гуляка с улицы? А он — нет, невежливый какой-то, да и одет как клоун — на Дину и не взглянул даже. И дурак-дураком, крестьянина этого вонючего спрашивает, что простые слова означают. А старуха-то лавку даже закрыла, сидит, тоже слова поясняет. Тот еще и записывает — видно забыть боится что слова означают. А книжка-то — не роман интересный, а какая-то рванина старая…

Наконец-то этот клоун ушел. Старуха его аж до двери проводила, пригласила еще заходить. И чего ей с этого надо? Видно же, что ничего никогда в лавке не купит. Голодранец.

Старуха-хозяйка вернулась, оглядела оставшихся читателей. Перекрестилась на висящую в красном углу икону, пробормотала про себя: "Господи помилуй…" Дина хозяйку не любила, а иногда — и просто ненавидела. Но она была хозяйкой, и Дина решила проявить вежливый интерес:

— А что это за шут гороховый заходил-то? Одет как клоун, да и чудной — даже слов простых не знает.

— Кто? Юноша этот? Это из Ерзовки, блаженный. Его, сказывают, молнией зашибло — память потерял, и мнит себя инженером иностранным теперь. Даже дворянином… грех не помочь блаженному-то.

Точно, сразу же видно что место ему в дурдоме. На чем я остановилась? Ах да, вот:

"… на равнине, похожей на большое озеро пыли, произрастают там и сям редкие пшеничные колосья, которые местные садоводы, вероятно, выращивают из любопытства…"


У давешнего железнодорожного инженера денег я не взял по одной простой причине: я не знал, что с ними делать. Ну разве что еды купить — но ведь деньги тогда и закончатся, а мне нужно было эти деньги зарабатывать. В Ерзовке заработать было невозможно: сельской работы я не знаю и делать ничего, кроме как копать — не умею. Но копальщиков таких тут и без меня хватало. С металлом работать? Да, тут я кое-что сделать могу, из остатков "плуга" соседским детишкам даже лопатки сделал, "почти настоящие" — маленькие у меня остатки были. Но "остатки" у меня уже закончились, да и по металлу тут и без меня есть кому работать: в слободе семь кузниц, десять кузнецов — и любой кузнец в этом деле куда как лучше меня. Да и кто поделки мои купит-то? Дорог для селян металл, тут почти у всех лопаты, чтоб грядки копать — и то деревянные.

Хотя железные и лучше. Оленька вон как своим совочком копает! Невелика конечно у нее грядка, но редиска уже растет. А у меня растет, кроме всего перечисленного, еще и три подсолнуха. В кармане сумки нашел четыре семечка, и три — проросли. Тоже польза, но до осени пока еще далеко, так что и полузгать нечего. Впрочем, лузгать и некогда, работы хватает на весь день. Земля-то на моем огороде — вовсе не чернозем, невероятным плодородием не пышет. Но рядом тракт, и по тракту вовсе не Камазы с Жигулями катятся. Так что сколотил я пару ящичков на манер плотницких, и таскал с тракта переработанное современными транспортными средствами топливо. Я и раньше таскал, грядки у меня всяко уже удобренные, но подкормить чуть позже — не помешает: урожаем я же кормиться потом и буду. А кормиться все же всяко лучше не впроголодь, про тутошние зимние рационы мне Евдокия уже рассказала.

В городе работу искать — тоже занятие малопродуктивное. Инженеру Архангельскому я представился как "тоже инженер", но, честно говоря, с точки зрения инженеров нынешних я элементарных вещей не знал. Так что какой я инженер? Слесарь я по нынешним временам, причем начинающий слесарь, и не очень наверное даже умелый. И остается мне (надеюсь, что только "пока") лишь сельское хозяйство. Причем вовсе не потому даже, что я "лучше знаю", а лишь потому что у меня семена гораздо лучше нынешних. Так что решено: остаюсь пока "на земле", а там — посмотрим.

Семнадцатого апреля мне удалось провернуть "сделку века": удалось заработать полтинник используя "будущие" инструменты. У одного из местных богатеев сломалась "хранцузская" сеялка, и кузнец прибежал ко мне за помощью:

— Александр Владимирыч, ты хоть глянь — как ее чинить-то? Мы сами починим, но как — не поймем, а ты погляди и скажи, что делать. Мы тебе и денег заплатим, только помоги! Он сказал, что если до полудня починим — вдвое заплатит…

Денег — это хорошо. Оказалось, что лопнул один из болтов, которым крепился зерновой ящик — видать, перекаленный болт поставили. Ящик перекосило, и зерно из него больше не высыпалось. Кузнецы, впрочем, с этим и без меня разобрались. Ремонту — на пять минут, но проблема была в том, что для замены сломавшегося нужно было сначала отвернуть четыре других болта, которыми колесо крепилось — чтобы ухватить и вывинтить обломок, а с клещами кузнечными туда не подлезть было. С ключами же гаечными в кузнице было неважно: все же кузница, а не автопарк. Так что я минут за пять торцевым ключом (сеялка была французская, так что болты, как и ожидалось, оказались метрические) что нужно — отвернул, через полчаса — завернул обратно, и полтинник оказался у меня в кармане. Хороший такой полтинник, большой, тяжелый — но один. Жалко, что на все село сеялок таких штуки три всего.

Однако полтинник — это уже серьезные деньги. Одного пшена можно купить пуда полтора. Не пшена — проса, но уж очистить его — нетрудно. Можно и пшена пуд купить. А можно и не покупать — три пуда еще есть, а рыба — она вполне себе питательная. И много ее — вон, полторы дюжины детишек с моей рыбы кормятся, еще и остается на зиму запас сделать. Но — себе сделать, не на продажу: мужики говорят, что в Царицыне сейчас половина российской рыбы солится на зиму, и с купцами-миллионщиками мне конкурировать трудновато будет.

Раздумывая на тему, куда бы "выгодно вложить" свалившееся на меня богатство, я вернулся из кузницы домой. Ребятишки сидели на бревне, уложенном перед Димкиным домом, и ждали меня: вареная рыба была уже готова, но без меня есть не начинали. Однако сегодня кроме детворы у дома стояли и двое мужиков. Одного я мельком знал: отец Мишки и Таньки Харченко, эти двое в моей "команде" почти с самого начала, а Таня — вообще первая начала на всех уху готовить. Другого мужика я не знал, но — судя по нахохлившимся пацанятам — он тоже был чьим-то родителем. Харченко жил, как и Дима, на Шиловке — улице, проходящей вдоль Сухонькой балки (того оврага, верх которого я превратил в пруд), был — по местным понятиям — моим "хорошим знакомым", и потому первым начал именно он:

— Слышь, Александр Владимирыч, мы тут с мужиками погутарили… Вот детишки наши у тебя работают, забесплатно, а это не по справедливости будет. А то они у тебя забесплатно работают, рыбу ловят, на огороде опять же — а это, стало быть, убыток один — второй мужичонка тоже собрался с духом и мысль продолжил:

— Мы так решили: забесплатно это дело не пойдет, так что вот наш приговор: три копейки в день с головы. Справедливо это будет.

Так, хитромудрые крестьяне решили резко поправить свои финансовые дела. Молодцы! Давайте все так делать! А то у меня дюжина детишек надрываются ложками по котелку ворочать — и все забесплатно.

— Так, Миша и Таня, вы сейчас идете домой и больше ко мне не приходите. Только пообедайте сперва. А вот это — чей отец?

— Мой — робко отозвался парнишка, всего дня три как начавший бегать со всеми на рыбалку, я ещё и имя его не запомнил, Ваня, что ли?

— И ты тоже поешь — и домой иди. Извините, ребята, отцы ваши не согласны, чтобы я вас тут бесплатно кормил. Коль, отдай им сегодняшнюю долю рыбы, завтра сами ее уже делить будем. И все остальные, кроме соседей — сегодня последний день. Поужинаете — и все. С завтрашнего для мы и вшестером справимся.

— Эй, погодь, Александр Владимирыч… — начал было Харченко-старший — ты это, того…

— А чего годить-то? Вы предложили — я согласился. С завтрашнего для за каждого ребенка, за которым следить буду и кормить — три копейки. — Посмотрев на Таню, которая уже расплакалась, добавил: — Ну, за девчонок я и по две копейки согласен. Если за месяц сразу платить будете, то дешевле возьму: за парня семьдесят пять копеек, за девчонку — пятьдесят. А то и правда — чего это я с ними забесплатно вожусь?

— Так мы это… — неуверенно замычал второй мужик.

— Всё, мое предложение — окончательное. Дальше — решайте сами, а мне впустую языком молоть некогда, работы много. До свидания, всего вам хорошего. Так, ребятишки, быстро рыбу поделили — и приступаем к еде. Кто сегодня дежурный?

Дежурный у меня был. Положено молитву перед едой прочитать, а я-то ни одной и не знал. Так что сделал просто: один из старших ребятишек был "дежурным по молитве". Сегодня, как на грех, "дежурной" была как раз Таня. Она, глотая слезы, что-то прошептала, и мы "приступили к трапезе".

Грустная была трапеза. Ошарашенные мужики молча ушли, а Ваня — точно, вспомнил я его имя — очень печально сказал:

— Не заплатит папаня, откуда у него столько деньжищ-то? — и заплакал.

— Так, никому не плакать. Денег ни у кого нет, я и сам знаю. Но родители ваши дня через три сами прибегут, просить чтобы я обратно вас в свой отряд взял — и я возьму. Так что потерпите до конца недели — и отцы вас сами сюда за руку приведут.

Ваня плакать перестал, но, хлюпая носом, спросил недоверчиво:

— С чего приведут-то? Он денег хочет, а ты сам с него денег хочешь взять.

— Ты у меня сколько тут? три дня?

— Пять уже…

— Вот и смотри: пять дней ты приносишь домой по полтора фунта рыбы. Сам сытый, других кормишь. А теперь приносить перестанешь, и сам голодный останешься. Отцу-то рыбы небось снова захочется, а у погромских покупать — денег надо. Вот он и придет просить, чтоб назад я тебя взял.

Таня слушала, приоткрыв рот и забыв даже есть:

— И наш папаня нас приведет? — за эту пару говорила всегда она: ей уже почти девять было, а Мишка — на полтора года младше.

— Приведет. Всех приведут. Только договариваемся так: до следующего воскресенья, или пока отцы сами ко мне не придут, ко мне не бегать. Всем понятно?

Все закивали головами, а маленькая Оля спросила:

— И нам не приходить?

— Тебе — приходить, мамка ваша ко мне вас отнимать не придет.

Оказалось, что жадность (или рачительность) крестьянскую я сильно недооценил. Харченко-старший появился у моего крыльца уже через день, в воскресенье, сразу после обедни в церкви:

— Александр Владимирыч, извиненья просим. Неправы мы были, насчет денег… Возьми обратно детишек в помогальники. Бес попутал, истинное слово, плату с тебя просить. Твоя правда — ты детишек и кормил, и хоть какому делу учил… Только вот где ж я возьму деньжищ-то? Может так сговоримся — зерном возьмешь? Есть у меня зерна маненько. Али еще чем — а не набрать мне денег-то… — голос его был заискивающий, но глаза были такие хитрые-хитрые.

— Ну, наверное можно и договориться. Пуд муки пшеничной, два фунта постного масла, двадцать крынок молока — молоко по крынке через день носить, и пять цыплят, курочек, до сентября еще и денег полтину — и до осени я твоих двоих забираю в отряд.

Предложение было гораздо выгоднее предыдущего: пуд муки — если свое зерно мололось на одной из ерзовских мельниц — стоил в слободе не больше рубля, максимум полтора — если мука "ситная", то есть просеянная через сито. Молоко по копейке-полторы за крынку шло, да и не покупал его никто. Масло — еще копеек двадцать. И гривенник суточные цыплята. То есть предложение мое было максимум рубля на два — за три месяца. Ну, еще полтину осенью. А рыбы детишки домой таскали по рыночным ценам копеек на семь, а то и десять в день.

— Так нет у меня цыплят-то, не сажали наседку…

— Вот и посадите. А как вылупятся — заберу. По рукам?

Харченко глубоко вздохнул, и с видом, что последнее отдает, махнул рукой:

— По рукам! Ребятам-то как — завтра прийти или сейчас уже остаться? — Таня и Мишкой стояли поодаль и внимательно на нас смотрели — А муку я нынче же принесу, фунта два пока, остальное — завтра: смолоть надо будет.

— Оставляй ребят.

Харченко-старший (так я и не узнал его имени) громко сокрушаясь, пошел домой, за мукой. Как будто я не знал, что минимум половину рыбы продавал он в трактир — трактирщик платил за фунт мелочи по две копейки. Ну да это дело не мое: я свою рыбку на зиму запасал, а что пацаны наловили, так пусть делают с ней что хотят. Васька Константинов — половину сушит, а половину сам дома и варит: когда отец и двое старших братьев домой приходят — им и еда готова. Девять лет парню — самостоятельный уже. Живут без матери, так что забот у парня хватает: ко мне он только на рыбалку бегает и на обед. А Ковали — всю рыбу сразу в трактир и несут: у них зимой корова пала, каждую копеечку они на новую копят.

Самый самостоятельный у меня — Андрюша Пименов. Десять лет ему. Ходит с сестренкой, ей летом три года будет. Мать у них батрачит где-то, отца — нет, живут вовсе в землянке — и больше о сестренке заботиться некому. Так он уже в субботу пришел, протянул мне три копейки:

— Дядь Саша, я тебе за сестренку завтра денег отдам: продам рыбу и отдам.

Деньги я взял. Нельзя было не взять.

У огородников, что обосновались рядом с Волгой, выменял на рыбу лука фунтов пять, ведро картошки. В лавке — купил чугунную сковороду (двадцать пять копеек), у трактирщика за две копейки купил хлебной закваски: хлеб он пек очень неплохой. Два фунта муки пшеничной купил. Вообще-то кусок закваски стоил у него полкопейки, но мне сразу много нужно было. Поэтому вдобавок ко всему взял я у него и полфунта сахара — дрожжи размножить быстро.

Обед слегка подзадержался: я нажарил лука с картошкой, потом поджарил самых больших сазанов из пойманных утром. И напек блинов, точнее — оладьев с картошкой. Как раз с поля приехал Дима, он там героически воевал с сусликами, целая колония которых разместилась на его земле. Не очень большая — но как раз из нор полезли молодые суслики и жрали они, по словам Димы, все что растет. Причем пшеницу особенно за деликатес считали.

Война у Димы протекала в общем-то успешно: он уже с десяток сусликов поймал и сам съел, да ещё семь принес домой — меня мяском побаловать. Мяска правда было небогато, суслики, на мой взгляд, были с домашнюю крысу — но когда Димка стал их жарить, я понял как соскучился именно по мясу. Так что обед получился просто роскошный: Евдокия еще щи сварила на бульоне из сусликовых голов с редисочной ботвой — очень вкусно получилось.

Поскольку народу за обедом было много, то если мы на улице — и видать "улица" обед оценила. Поэтому то, что Харченко прибежал обратно детей "сдавать", было не удивительно. Не удивился я особо, когда за ним еще пятеро пришли — новых пацанов "устраивать". Денег ни у кого не было, что и понятно: ко мне прибились детишки из очень небогатых семей (с моей точки зрения — так вообще нищих по меркам двадцать первого века), но тем не менее "сторговал" я у них еще два пуда пшеничной муки, три — ржаной, два литра постного масла и по мелочи в будущем — немного яиц, молока (с тех, у кого корова была).

С совсем уж нищим людом договорился я так, что дети будут выполнять кое-какую работу и сами "заработают" — так же, как я предложил Андрюше Пименову. Собственно, работа-то у меня не очень и сложная — огород поливать летом. Проблема же была в том, что в доме у Феди было одно ведро (деревянное, тяжелое и неудобное) и две крынки. Воду не в чем носить было — и родители пообещали тарой для переноски воды детей обеспечить.

А еще к четвергу у меня снова появились деньги. Андрюша договорился, что трактирщик будет у меня забирать ежедневно десять-двенадцать фунтов рыбы (лещей, сазанов, судаков — в общем, большую рыбу) и платить по три копейки за фунт — чуть дешевле, чем на рынке, но зато с гарантией. Так что в четверг утром у меня появился уже целый рубль. Рыбы мы уже ловили раза в четыре больше — но в основном мелочь. Совсем мелкую пускали на уху, покрупнее которую — жарили.

Теперь, когда народу стало гораздо больше, оказалось что "проблема пропитания" решается достаточно легко: Волга на рыбу оказалась весьма богата. И мне пришла в голову простая идея.

До тракта от Фединого дома было с четверть версты всего, причем — уже довольно сильно за слободой. Я попросил Евдокию (она уже с полудня дома была, посевная закончилась и дел для нее у хозяина было мало), и она испекла мне в печи с дюжину небольших булочек. Я же, как раз получив в качестве "подневной оплаты" два яйца, нажарил из рыбной мелочи котлет — и девчонкам пришлось изрядно потрудиться, аккуратно выбирая из рыбы все кости.

Большие получились котлеты — с ладонь, и толщиной с палец. Из вареной рыбы с яйцом: по мне, так очень даже вкусно получилось. Дальше — знакомая всем "технология": булку — пополам, к котлете — зелени всякой (у огородников в свое время взял с ложечку семян салата какого-то — они "дачникам" его продавали, и грядку его посеял для себя), ломтики редиски, лука, затем все "гамбургеры" сложили в корзину — и девочки пошли к тракту продавать. Цену назначил я. Разумеется, после долгого разговора с Евдокией и Кузькой: они в городе бывали, цены общепитовские знают не только по ерзовскому трактиру…

Движение по тракту было сильно неравномерным. С утра отправлялись в Царицын довольно немногочисленные возчики, ночевавшие в Ерзовке, часа к одиннадцати утра — подходили обозы из Царицына, к часу-двум — те, что шли в Царицын из Дубовки, к пяти-шести — возвращались ушедшие в Царицын утром. И, по мои предположениям, "голодными" шли "одиннадцатичасовые" обозы. Поэтому девочки с корзинкой вышли к тракту как раз к этому времени.

"Гамбургеры" я уложил в полиэтиленовые пакеты — чтобы не запачкались: пылища с тракта разлеталась в стороны на полверсты. А продавать я их велел заворачивая в бумажку — в кармане сумки я неожиданно для себя обнаружил небольшую пачку салфеток. И первый опыт вроде бы увенчался определенным успехом: при цене "три копейки штука, пара — пятачок" две пары обозники купили довольно быстро. Воодушевленный хорошим началом, я оставил девочек (под присмотром двух парней) торговать дальше и пошел, почти побежал договариваться с Евдокией о новой порции булок. Но к часу — когда я вернулся к тракту, а поток обозов сильно завял, девочкам удалось продать еще всего два бутерброда. А я-то надеялся! Ещё дюжину принес на продажу!

Но довольно скоро выяснилось, что "предчувствия меня обманули", причем самым наглым образом. "Царицынские" обозы подходили к Ерзовке в ожидании трактира (ну, те из них, кто был платежеспособен), и возчики, сжимая в потном кулачке трудовые копейки, в уме подсчитывали лишь сколько удастся им потратить в винной лавке. А те, кто из Ерзовки выезжал в послеполуденное время, винную лавку (удачно или не очень) миновали, и их ожидал пяти-шестичасовой переход до города. Большинство из них трактир все же пропускало мимо — простой обед из пары блюд стоил там копеек пятнадцать. А три копейки — это уже гораздо меньше.

И все оставшиеся бутерброды были распроданы за полчаса. И выручили мы за все булки шестьдесят две копейки.

Я смотрел на нарастающий поток обозов со стороны Дубовки и буквально рыдал (в душе конечно) по так и не полученным медякам: эта же какая прорва народу мои копейки проносит мимо! А через час-полтора, когда сготовится следующая порция, тракт снова опустеет. Обидно буквально до слез!

Пока воодушевленная Евдокия пекла следующую дюжину булок (в печь ей просто больше не помещалось так, чтобы пропекаться одновременно), я подсчитывал баланс. Шесть булок — это фунт муки и ложка сахара, лук покупной, еще немного постного масла и яйцо. Как ни крути, все укладывается в пять копеек. Если рыбу мы не покупаем. Получается гривенник чистой прибыли. А рыбу мы не покупаем, и зелень не покупаем. Мы это ловим и растим. Ловить больше — это мы сможем. А растить?

Ужинали мы все собственными "гамбургерами". И по бутерброду каждый их детишек домой отнес: по их собственным словам "такого хлеба в Пичуге отродясь никто не едал". А проезжавшие вечером по тракту мужики остались без гамбургеров — сегодня праздник у нас! Я придумал, как денежку зарабатывать — и это дело просто необходимо было отметить. Праздник, точнее именно ощущение праздника не покинуло нас и на вечерней рыбалке — чему очень поспособствовала и клевавшая как бешеная рыба.

А на следующий день мы продали уже почти сотню котлет. И ограничила продажи, как это не покажется странным, нехватка яиц. Мало было кур в Ерзовке, нечем зимой их кормить, а без яиц котлеты не лепились. Вот разве что попробовать котлеты мукой слеплять?

Три рубля — это уже не просто деньги. Это — серьезные деньги. Пока что с общепитовских доходов мы купили только дюжину яиц, поскольку лук я давно уже с запасом на рыбу наменял, масло — тоже было, а уж муки — так просто завались. Не совсем завались, конечно — но дней на десять такой торговли хватит. Успеем еще купить.

Я же, запихнув довольно тяжелую кучу медяков во внутренний карман рюкзака, свежевыстиранный и наглаженный (студенческая жизнь научила правильно сушить одежду) в субботу отправился в город. С удобствами отправился: на пароходе. Небольшая пароходная компания из Царева (это маленький городишко, хоть и уездный центр соседней, Астраханской, губернии) запускала с первых чисел апреля крошечный пароходик под громким именем "Рюрик" по маршруту Дубовка — Царицын. Проезд на нижней палубе стоил всего пятачок, и до Царицына пароходик шел всего полтора часа. Правда назад — два с половиной, но это вечером, когда дела уже все сделаны и спешить некуда. А утром (пароходик отваливал от устья Пичуги, что в паре верст от слободы, около восьми) мне было куда спешить.

Ехал я не один: со мной в город отправились Колька-сосед и самая старшая из "моих" девочек, с удивившим меня именем Павла. Была она дочерью местного шорника — человека уважаемого и зарабатывающего (по меркам слободы) "бешеные деньги". Денег он и вправду зарабатывал много, зимой иногда и до сотни рублей за месяц выходило. А вот летом шорник все заработанное пропивал — и почти что четырнадцатилетняя Павла с двумя младшими братьями добывали летом пропитание себе самостоятельно, причем на себя и на папашу. Поэтому когда эта тройка попросилась ко мне "в отряд" — я возражать не стал: и они прокормятся не впроголодь, и мне польза. Теперь же польза получилась очень даже приличная: Павла на окрестных рынках чувствовала себя очень уверенно — а я "заодно" вез на продажу и невеликий урожай первой редиски.

Урожай-то невелик, редисок я посеял ровно триста пятьдесят штук. С десяток мы уже потратили на "зелень для гамбургеров", да и сами съели раза в два больше. Но редиски оказались и на самом деле "гигантскими", каждая выросла со средних размеров яблоко. Не зря я земличку удобрял! Так что двадцать пять пучков редиски (по шесть штук всего) тянули на полпуда — и была обоснованная уверенность в том, что их получится продать за приличные деньги. Евдокия (и, понятное дело, Колька) считала что три копейки за пучок — цена хорошая. Но Павла убеждала меня, что и пятачок мало будет.

В Царицыне Павла с Колькой отправились на рынок выяснять, кто из них был прав, я же пошел немного в другую сторону. Не очень немного, до нужного мне места оказалось идти почти версту, о чем и сообщил городовой. Благо, у пристани их я увидел сразу троих и тут же спросил ближайшего о цели моего путешествия:

— Извините, не подскажете, где тут городская типография?

— За что извинять-то? И вам, господин, какая именно типография потребна?

— Да мне любая, которая поближе.

— А, понятно. Да они все в одном месте, угол Астраханской и Покровской. Тут недалече, с версту всего. Прикажете извозчика кликнуть?

— Спасибо, я прогуляюсь.

Вежливая сейчас полиция. Но насчет прогуляться — я видимо все же слегка погорячился. Улицы в городе были широкими, светлыми. Окруженные двух-, и иногда — и одноэтажными, но именно городскими домами, они казались почти что проспектами. Однако было одно мелкое неудобство: замостить их явно забыли. Снег сошел больше месяца назад, дождей еще не было — и улицы были покрыты слоем мелкой глиняной пыли сантиметров на пять, а то и десять. И идти по ним было наверное труднее, чем американским астронавтам топать по Луне. Каждая телега поднимала огромный шлейф пыли, а двигались эти телеги по улице внепрерывную — в общем, остаться хотя бы относительно чистым возможности не представлялось. Я еще подумал, что если дождей в ближайшее время не будет, то ведь и поля крестьянские в такую же пыль превратятся, и даже вспомнил подходящую случаю цитату из "Графа Монте-Кристо". С другой стороны, если будет дождь, то улицы превратятся в поток грязи и в городе будет только хуже, так что уж лучше пыль…

Да места я добрался примерно через полчаса, весь пропитавшись этой пылью. Оказалось, что городовой сказал верно: тут в соседних зданиях размещались сразу все четыре городских типографии.

К моему удивлению, в первой же я нашел в небольшом коридорчике веник, висящий на стене на гвоздике — им я кое-как отряхнулся от пыли, и умывальник, наполненный чистой водой: умыться тоже было явно нелишним. Секунду подумав, в вошел в дверь, за которой явно слышался шум машин. За дверью оказалась большая комната, в которой стояла и работала вероятно как раз печатная машина: что-то большое и очень шумное. Двое мужчин у машины мельком взглянули на меня и продолжили заниматься своими делами. Но третий — которого я сразу не заметил, потому что он сидел за чем-то вроде комодика — встал и подошел ко мне:

— Господин, контора находится за соседней дверью! — он говорил довольно громко, почти кричал — да и то слышно его было неважно из-за шума.

— А мне контора и не нужна, я хочу спросить…

Мужчина взял меня за руку и вышел в коридор, затем закрыл дверь и повторил:

— Контора — за этой дверью. Тут — типография.

— Мне типография и нужна. Вы что делаете с концами?

— С чем?

— Ну, с заправочными концами, которые остаются после заправки печатной машины.

Он задумался:

— Наверное выкидываем. Или в печке сжигаем — кому нужна мятая бумага?

— Мне нужна. У вас же их много остается?

На лице мужчина отразилась напряженная работа мысли. Немного подумав, он снова взял меня за руку, провел в типографию, подвел к большой корзине в углу. В корзине были свалены мятые куски бумаги — на вид вроде бы большие.

— Вам это нужно?

— Да, именно это.

— А… Эй, Семен, подь сюды! — крикнул он стоящему у машины молодому парню лет пятнадцати. Не иначе, подмастерье или ученик тут — Вот, за бумагой господин пришел — и ткнул в меня пальцем. Подошедшему парню я постарался объяснить подоходчивее:

— Мне нужны вот такие концы бумаги, вы же их все равно выбрасываете? А я возьму их все, сколько у вас их будет, за деньги возьму. Единственное, я бы попросил не мять их сильно, а просто складывать…

— Вы кто, откуда будете? — неожиданно поинтересовался Семен.

— Инженер Волков, из Ерзовки… вообще-то из Австралии, но вот…

— Странно…

— Что странно?

— Обычно за бумагой лавочники деревенские приходят, кулачишки начинающие, а тут — целый инженер, да еще из Австралии. Вы же небось для обертки бумагу хотите взять? Так не годится она для обертки! В масле концы, причем в касторке неочищенной. Мануфактуру — так напрочь испортит, про еду какую — и говорить вовсе неприлично: ядовитая касторка-то неочищенная, пронесет что душу вывернет — так счастье будет что жив остался… — и, качая головой, Семен развернулся и пошел обратно к машине. Неожиданно остановился, повернулся ко мне:

— А вам чего заворачивать-то?

Заворачивать мне ничего было не надо. Откровенно говоря, мне просто надоело вытирать задницу пучком соломы — и про иное использование обрывков бумаги я даже не задумывался. Но мысль такая показалась интересной:

— Да мне, собственно, не столько заворачивать… а если заворачивать, то гамбургеры.

— Гамбургеры? Какие гамбургеры? — в голосе его было откровенное недоумение.

— Вот такие, австралийские — и я достал из рюкзака пакет с парой гамбургеров, захваченных мною на обед.

— Интересно… а это тоже бумага?

Да, поаккуратнее надо быть с полиэтиленовыми пакетами…

— Нет, это я из Австралии привез, акулий пузырь. А заворачивать мне здесь нужно будет в бумагу — маловато акул в Волге…

— Нет, нет у нас такой бумаги. Много вот какой остается, обрез это — и он показал мне пачку узких листов, шириной сантиметров десять и длиной около полуметра. Этой продать мы можем сколько угодно, в день пуда два остается. В лавке при конторе продаем по две копейки фунт, но если вам много надо, то дешевле отдам. Да она вам не годится, разве что склеивать — да кому нужна такая морока?

— И сколько этот обрез стоит?

— Давайте по полтине за пуд — если нужна она вам.

— Надо попробовать. Я пока куплю фунта два… лучше пять — для пробы. Или шесть — нет у меня полушек — и я полез за деньгами в рюкзак.

— Для пробы берите так. — Он отошел куда-то за машину, затем вернулся, держа в руках не очень толстую пачку бумаги: — Вот, возьмите пока. А если больше нужно будет, то приходите или как сейчас в субботу, или вечером, после пяти — я в гимназии раньше. А то сразу к папеньке в контору и заходите, я скажу ему что сговорился с инженером из Ерзовки на такую цену.

Я поблагодарил этого Семена и откланялся. Интересно, это сын хозяина что ли? Впрочем, бумагу — хоть и не совсем ожидаемую — я получил. А насчет склеить — эта мысль интереснее, чем думает Семен.

По дороге обратно на рынок я зашел в небольшую лавку "скобяных изделий" и купил жестяной рукомойник, такой же как был у бабушки на даче — с пипкой внизу. И такой же, какой был в типографии — он мне и напомнил, что так умываться удобнее и быстрее. Да и чище, что уж говорить-то. Тут это чудо из оцинкованной жести стоило сорок копеек, что было совсем недешево — но мне он был очень нужен. Еще купил ведерную жестяную лейку. Она стоила тридцать копеек, и я бы взял несколько — но больше не было. Впрочем, узнав о моем желании лавочник пообещал, что в следующую субботу лейки будут — все четыре, которые мне нужны. Но раз леек не было, то купил оцинкованное ведро — и тоже за тридцать копеек, хотя на нем висел ценник с указанием стоимости в тридцать семь копеек (почему более сложная в изготовлении лейка стоила дешевле, я понять так и не смог). Не иначе, как "оптовая скидка", может быть из-за планов на новые лейки. Так что на рынок я пришел не очень тяжело, но довольно объемно нагруженный.

На рынке меня уже ждали. Черт, надо было самому за торговлей следить: рядом с сидящими на бревне у въезда на Базарную площадь Колькой и Павлой вышагивал полицейский чин, судя по мундиру — далеко не просто городовой. Ну вот, дождались… и хватит ли у меня денег на "выкуп" ребятишек?

Набрав в грудь побольше воздуха, я подошел к ожидающим. Однако сказать ничего не успел — Колька радостно ткнул в меня пальцем и закричал полицейскому:

— Вот, господин пристав, пришел!

Полицейский повернулся ко мне:

— Уважаемый Александр Владимирович, извините уж меня, но я к вам с просьбой большой. Горничная, дура такая, у ваших ребятишек редиску увидела — и не купила, решила что дорого. Но супруге моей про редиску — рассказала. А я как прибежал — так уж всю и распродали. Но мальчик ваш сказал что у вас еще есть, а у меня жена в положении, чуть не плачет — так редиску хочет…

Тяжело вздохнув, он достал из кармана серебряный рубль и протянул мне:

— Вы уж войдите в положение, это ребятам вашим чтобы доехать, а за редиску я отдельно заплачу — но пошлите вы кого завтра ко мне с редиской, пучков пять возьму, или десять даже. Тут недалеко совсем от рынка. Поверьте, мне сейчас без редиски этой хоть домой не возвращайся. Я с вами даже в Ерзовку бы съездил — да ведь назад возвратиться не на чем до завтра. Могу я жене пообещать хоть завтра редиской угостить?

Я оглядел сияющих ребят:

— Кто завтра с редиской поедет?

— Мы вместе и поедем — заявил Колька — Она тут продавать будет, а я вот господину приставу домой отнесу, и быстрее получится, да и назад с деньгой вместе ехать не страшно.

— Обратно пароход когда, в четыре? Коля, сейчас пойдешь с господином приставом, адрес узнаешь…

— Что узнаю?

— Ну, где живет, узнаешь. Денег у господина пристава нынче не брать, завтра и рассчитаемся. И отдельно за дорогу тоже не брать, все равно на рынок поедем — Паша при этих словах нахмурилась, но промолчала.

Договорившись с Колькой встретиться у пристани, мы с Пашей пошли "еще чего посмотреть по лавкам". И по дороге я выяснил, что в споре о "справедливой цене" более правой оказалась именно Павла: начав торг с "достойных" по ее мнению десяти копеек она выяснила, что по восемь редиску покупатели буквально расхватывают. Аргумент, который Павла переняла у меня, когда продавали гамбургеры у тракта, подействовал неплохо: на замечания покупателей, что "уж больно дорого" она вежливо предлагала походить по рынку и поискать у кого дешевле. Поскольку и продавец, и покупатели знали, что дешевле редиски на рынке нет (хотя нет и дороже: кроме нас редиску, естественно, никто не продавал), народ торговаться переставал. Монополия (а хоть бы временная и очень локальная) в бизнесе — великое дело!

Субботний рынок, объясняла мне эта юная торговка, совсем не похож на рынок воскресный. Субботний — это рынок "барский", городские баре закупают продукты на неделю, и закупают продукты хорошие и дорогие. А в воскресенья на рынке в основном простой люд, и народ покупает что подешевле. Так что, по мнению Павлы, завтра такого успеха у нашей редиски, как сегодня, не будет. Сегодня-то все за полчаса продали, а завтра — хорошо если к концу дня расторгуемся.

Я же по этому поводу не волновался вовсе. Сегодня мы продали ровно половину "стратегического запаса" редиски, и на завтра, если говорить честно, товара уже не оставалось. Ну еще продадим редиски на четыре рубля — а что будем в гамбургеры пихать? Приставу (он представился как Ферапонт Федорович Черкасов) отказать просто было неудобно, а на самом деле больше на рынок нам ехать и не с чем. Вдобавок, может знакомство — хоть и такое странное — и пригодится: вот у меня, например, документов никаких нет…

Павле же я объяснил, что брать с человека явно лишние деньги за товар — негоже. И вовсе не потому, что нам деньги не нужны, а наоборот, потому что нужны. И в следующий раз, если наша цена будет и выше, чем у других, то человек — зная, что лишнего мы не берем — купит у нас только потому, что значит у нас товар лучше раз дороже других. Девочка явно имела иное мнение, но спорить не стала. И то хорошо.

Поскольку до парохода еще оставалось четыре с лишним часа, то от нечего делать мы (Колька нас уже догнал, оказалось что пристав действительно живет буквально за углом от Базарной площади, на Царицынской улице) побродили еще улицам, посетили несколько лавок, а потом даже зашли в неожиданно увиденную мною библиотеку. Вывеска "Книжный магазин и библиотека Абалаковой" размещалась между "Национальными номерами" (очевидно, гостиницей) и магазином какого-то Вервейкина, с выставленными в окна манекенами и надписью по верху окон "Большой выборъ Сезонныхъ новостей". Под "новостями" оказывается подразумевались новинки современной моды, я понял это сунувшись внутрь в надежде почитать свежую газетку. Но газетки оказались все же именно у этой Абалаковой.

Читальня (как и библиотека) была платной, но цены — достаточно умеренными. За копейку можно было хоть весь день читать газеты, книги же доставлялись за копейку первая и по полкопейки каждая следующая. Газет было штук шесть, каждая — в больших подшивках, причем в полном доступе были газеты текущего и прошлого годов. Более старые газеты тоже были, но на старые подшивки цены были такие же как и за книги. Читальный зал был размера скромного, три высоких "стоячих" бюро для чтения газет и четыре небольших стола, вроде школьных парт. Обслуживала читальню какая-то старушка лет шестидесяти и молодая девчонка. Молодая, впрочем, только присматривала за читателями (точнее, делала вид что присматривает, а сама увлеченно читала какой-то роман), старушка же сразу поинтересовалась, что меня интересует.

Тут я крепко задумался: меня интересовало всё. Потратив на обдумывание пару минут (а старушка терпеливо и с приветливой улыбкой спокойно пережидала мою растерянность), я попросил что-то "на тему". И старушка (она представилась как Анна Ильинична Абалакова, наверняка она и есть хозяйка этого магазина-читальни), поинтересовавшись, читаю ли я по-немецки или по-французски, и, услышав ответ, принесла книжку на русском, сказав с видимым сожалением, что на английском книг у нее вообще нет. И не надо, мне на русском читать проще.

А может быть и не проще — мало того, что везде в тексте яти с твердыми знаками и фитами, так еще половина слов неизвестно чего означает. Причем и слова-то вроде знакомые… Ну кто бы догадался, что означает "земляная охра", и чем она лучше чем "охристая земля". Кое-какие слова мне Колька объяснял, а большую часть — эта самая Анна Ильинична, услышавшая как я Кольке задаю "такие простые вопросы". Хорошо что я бумажкой запасся — за три часа, проведенных в читальне, я принесенную старушкой книжку законспектировал почти всю. И только к самому концу своих трудов обратил внимание на то, как Анна Ильинична смотрит на мою гелевую ручку…

Домой мы ехали в очень приподнятом настроении. На четыре рубля наторговали — и это невероятно радовало ребятишек. Знаниями новыми обогатились — это сильно радовало уже меня. Да и вообще день прошел весело, а три часа плыть по Волге на пароходике, наслаждаясь закатом — это само по себе удовольствие немаленькое.

Вернувшись домой я узнал что и "отряд помогальников" зря времени не терял, касса пополнилась ещё тремя рублями с мелкими копейками. Евдокия на всю команду наварила борща на настоящем бульоне, купив на эти "мелкие копейки" у трактирщика большую "мозговую" кость с кусками мяса. И я впервые с момента попадания почувствовал, что жизнь начала налаживаться.

Но лишь начала. А чтобы она окончательно наладилась, нужно было сделать еще очень многое. И кое-что из этого "многого" я собрался начать делать уже завтра.


Глава 4 | Серпомъ по недостаткамъ | Глава 6



Loading...