home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СЕРГЕЙ РАХМАНИНОВ проигрывает в громкости ХАРПО МАРКСУ

«Сады Аллаха», Лос-Анджелес

Лето 1931 года

Сорок три года спустя прелюдия до-диез минор Рахманинова, написанная им в юности, остается его самым популярным сочинением. «В один прекрасный день прелюдия просто пришла сама собой и я ее записал, – вспоминает он. – Она явилась с такой силой, что я не мог от нее отделаться, несмотря на все мои усилия… Это должно было случиться и случилось».

С тех пор она так и висит на нем тяжелым бременем. Сейчас, когда Рахманинов почти исключительно посвятил себя концертным выступлениям как пианист, он досадует, что публика вечно хочет слышать именно это его сочинение, и никакое другое: такое впечатление, будто, по их мнению, он больше ничего не сочинил. Поэтому он стал ее ненавидеть и предпочитает играть любую другую прелюдию, лишь бы не ее. «Нахожу, что музыка этих прелюдий значительно лучше моей первой прелюдии, но публика не склонна разделять мое мнение», – жалуется он. Набившее оскомину сочинение преследует его везде, как обязанность, от которой он не может избавиться. Когда несколько месяцев назад он выступал с нею в Лондоне, один музыкальный критик заметил в его игре какую-то затаенную обиду и пожаловался, что «он бросил ее публике, словно кость собаке».

Если это брошенная кость, она возвращается к Рахманинову бумерангом. «Большая досада моей концертной карьеры – моя прелюдия до-диез минор. Я не жалею, что написал ее. Она помогла мне. Но меня ВСЕГДА заставляют играть ее. Теперь я играю ее безо всякого чувства – как машина!»

Между концертами в Техасе и Чикаго пожилой Рахманинов делает перерыв и поселяется в бунгало в отеле «Сады Аллаха». Эти «Сады», которые иногда зовут «голливудской утробой», состоят из двадцати пяти домиков вокруг главного здания, утопающих в густой зелени апельсиновых, грейпфрутовых, банановых и пальмовых рощ. Их выстроила в 1927 году Алла Назимова, звезда немого кино, и тамошний огромный бассейн в форме Черного моря напоминает ей об ее ялтинском детстве.

В каком-то смысле это лос-анджелесский прототип нью-йоркского «Челси» – приют для транзитных пассажиров с Восточного побережья вроде Скотта Фитцджеральда и Дороти Паркер[118]. Александр Вулкотт называет его «нечто вроде деревни, которую можно отыскать в кроличьей норе». За много лет в нем перебывало немало весьма экстравагантных персонажей. Как-то раз за телефонным коммутатором оказался телефонист, который думал, будто умеет определять характеры по голосам, и отказывался соединять с абонентом тех, чей голос ему не нравился. Многие постояльцы регулярно напивались до чертиков, теряли равновесие и сломя голову катились в бассейн. «Бывало, я ждал, когда они пойдут домой и свалятся в бассейн, – говорит драматург Артур Кобер. – Как ботинок с ноги. Я слышал всплеск и потом уже ложился спать». Таллула Бэнкхед любила гулять вокруг бассейна голой при лунном свете. А Чарльз Лоутон во время съемок «Горбуна из Нотр-Дама» любил плавать в нем, не снимая горб, что было куда менее соблазнительно.

Возможно, Сергею Рахманинову следовало бы догадаться, что, судя по их репутации, в «Садах Аллаха» он не найдет желанного отдыха от напряженного концертного графика. Хотя откуда ему было знать, кто окажется его соседом?

Три года братья Маркс путешествовали по всей Америке со своим представлением «Воры и охотники». Однако в 1931 году компания «Парамаунт» предлагает им контракт на съемки одноименного фильма, и они перебираются в Лос-Анджелес. Харпо, тот из братьев, кто никогда не разговаривает, решает поселиться в бунгало в «Садах Аллаха». Он думает, что этот домик – вдали от суеты главного здания – позволит ему проявить обе стороны своего характера: комика-экстраверта и арфиста-интроверта[119]. В «Садах Аллаха» он чувствует себя, как утка в воде. По его словам, это «лучшее место для упражнения».

Но однажды, когда он упражняется на арфе, покой и тишину вдруг нарушает звук игры на рояле.

«Я надеялся заниматься целый уик-энд без перерыва, как вдруг мой сосед начал бренчать по клавишам. Свою арфу я мог расслышать только если играл forte. Не было никаких признаков того, что бренчание на пианино когда-нибудь прекратится. Оно лишь становилось все громче. Этот тип только разогревался, тоже намереваясь заниматься целый уик-энд».

Он мчится к администратору, чтобы пожаловаться.

– Один из нас должен уйти, – говорит он, – и это буду не я, потому что я первый тут поселился.

Но руководство начинает вилять. Харпо Маркс узнает, что сосед, который «сводил меня с ума», – не кто иной, как Сергей Рахманинов, и понимает, что отель ни за что не станет просить столь именитого постояльца перебраться в другой номер. В его арсенале осталось лишь одно оружие: арфа. «Мне льстило такое выдающееся соседство, но я все равно должен был заниматься. И тогда я избавился от него по-своему. Я распахнул у себя все двери и окна и стал играть первые четыре такта прелюдии Рахманинова до-диез минор, опять и опять, и очень громко. Он, наверно, пожалел, что вообще ее написал. Я играл ее два часа и прекрасно знал, что он чувствует… У меня уже немели пальцы. Но я не сдавался, пока не услышал из соседнего домика громоподобный грохот, как будто по клавишам шарахнули кувалдой. И потом наступила тишина. На этот раз жаловаться пошел Рахманинов. Он попросил, чтобы его немедленно переселили в другое бунгало, как можно дальше от этого мерзкого арфиста. Покой вернулся в «Сады».

Шесть лет спустя Харпо мстит еще раз. В фильме «День на скачках» он появляется в мятом цилиндре и играет на пианино, причем все яростней и яростней, до такой степени, что начинает крушить пианино; под конец он вовсе разбивает его вдребезги, так что остается только рама со струнами, на которой он потом играет, как на арфе.

Простое ли это совпадение, что музыка, которую он уничтожает в своей незабываемой сцене, – та самая прелюдия Сергея Рахманинова?


ПЕТР ИЛЬИЧ ЧАЙКОВСКИЙ экзаменует СЕРГЕЯ РАХМАНИНОВА | Теория шести рукопожатий | ХАРПО МАРКС обнажается перед БЕРНАРДОМ ШОУ



Loading...