home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ДЖЕРОМ Д. СЭЛИНДЖЕР отыскивает ЭРНЕСТА ХЕМИНГУЭЯ

Отель «Риц», Вандомская площадь, 15, Париж

Конец августа 1944 года

Двадцатипятилетний Джерри Сэлинджер участвует в страшной войне. Из 3080 человек 12-го пехотного полка армии США, которые высадились вместе с ним в Нормандии, выжила только треть.

Его полк первым входит в Париж. Их окружают радостные толпы. Будучи сержантом контрразведки, Сэлинджер обязан разыскивать и допрашивать коллаборационистов. Идя по Парижу, они с другим военнослужащим арестовывают предателя, но толпа силой вырывает его у них и забивает до смерти.

До Сэлинджера доходит слух, что где-то в городе находится Эрнест Хемингуэй. Он сам писатель, перспективный автор рассказов, и твердо намерен отыскать знаменитейшего из живых романистов Америки. Сэлинджер уверен, что найдет его в «Рице», поэтому направляется на своем джипе туда. Разумеется, Хемингуэй торчит в маленьком баре[145] и уже хвастает, что в одиночку освободил весь Париж и сам «Риц» в частности.

В последнем утверждении есть малая толика правды. «Он мог говорить только об этом, – вспоминает коллега, военный корреспондент. – Он хотел быть не просто первым американцем в Париже. Он сказал: «Я буду первым американцем в «Рице». И освобожу «Риц». В действительности к тому времени, как Хемингуэй прибывает к отелю, немцы его уже оставили, и управляющий выходит к нему навстречу, похваляясь:

– Мы спасли «Шеваль Блан»!

– Ну так подите и принесите, – отрезает Хемингуэй и затем начинает его активно употреблять.

Хемингуэй поселяется в «Рице». С этих пор его не волнует освещение того, как освобождают Париж; правда, он одалживает свою пишущую машинку тому, кто этим занимается. Сам же он в основном сидит в баре с бокалом шампанского «Перрье-Жуэ».

За рюмкой бренди после обеда в день освобождения одна из женщин говорит, что хочет пойти посмотреть парад победителей.

– Зачем? – говорит Хемингуэй. – Дочка, сиди спокойно и пей добрый бренди. Поглядеть на парад ты еще успеешь, а вот пообедать в «Рице» в день освобождения Парижа тебе уже не удастся никогда.

Дни идут, он продолжает собирать вокруг себя поклонников, хвастая, скольких немцев перебил, хотя никто не может припомнить, чтобы он убил хотя бы одного[146].

Сэлинджера Хемингуэй приветствует, как старого друга, говорит, что узнал его по фотографии в «Эсквайре» и прочел все его рассказы. Нет ли у него с собой чего-нибудь новенького?[147] Сэлинджер достает недавний номер «Сэтердей Ивнинг Пост» с одним из своих рассказов. Хемингуэй тут же читает его и поздравляет автора. Оба писателя сидят и беседуют несколько часов подряд. Сэлинджер (который в душе предпочитает стиль Фитцджеральда) приятно удивлен тем, что в личном общении Хемингуэй не похож на свой публичный образ, и находит его «очень славным парнем».

Через несколько дней Хемингуэй говорит другу, что познакомился с «пареньком из 4-й дивизии, зовут Джерри Сэлинджер». Он отмечает, что тот презирает войну и хочет только писать. Еще на него производит впечатление, что родные Сэлинджера продолжают присылать ему «Нью-Йоркер».

Они больше никогда не встречаются[148], но переписываются. Хемингуэй – великодушный наставник. «Для начала, у вас прекрасный слух, вы пишете с нежностью и любовью, не опускаясь до соплей… Я счастлив, когда читаю ваши рассказы, и думаю, что вы чертовски хороший писатель».

Их дружеские отношения после единственной встречи запечатлены в письме, которое на следующий год Сэлинджер пишет Хемингуэю из нюрнбергского военного госпиталя, где он лечится от боевого стресса:

«У меня все было хорошо, не считая того, что я практически постоянно находился в подавленном состоянии, и подумал, что неплохо было бы поговорить с кем-нибудь в здравом уме. Меня расспросили о моей половой жизни (она совершенно нормальна – слава богу!) и о детстве (обыкновенное)… Мне всегда нравилась армия… Наше отделение арестовало почти всех, кого еще оставалось арестовать. Мы теперь забираем даже непослушных десятилетних детей. Хорошо бы отправить вверх по инстанции старые добрые бланки ареста, чтобы раздуть рапорт… Я написал еще пару моих кровосмесительных рассказов, несколько стихотворений и часть пьесы. Если я когда-нибудь уволюсь из армии, может быть, допишу ее и приглашу Маргарет О’Брайен сыграть там со мной. Со стрижкой ежиком и максфакторовской ямочкой над пупком я и сам мог бы сыграть Холдена Колфилда. Когда-то я с большим чувством исполнил роль Рэйли в «Конце путешествия».

Я отдал бы правую руку, чтобы выбраться из армии, только не с белым билетом психа «негоден к военной службе». У меня есть задумка одного очень чувствительного романа, и я не хочу, чтобы в 1950 году автора назвали ненормальным. Я ненормальный, но не всем надо об этом знать.

Мне хотелось бы получить от вас словечко, если вы сможете. Вдали от всего этого гораздо легче сохранить ясность ума, не правда ли? Я имею в виду вашу работу».


Примерно в то время Сэлинджер переживает нервный срыв из-за пережитых им ужасов[149]. Биограф писателя Иэн Хэмилтон полагает, что его дружеское письмо к Хемингуэю не то, чем кажется. По его мнению, оно «едва ли не маниакально жизнерадостно». Пожалуй, он прав. Годы спустя Сэлинджер говорит дочери: «Невозможно полностью забыть запах горящей плоти, сколько бы ты ни прожил».

В 1946 году в Гринвич-Виллидж к Джерри Сэлинджеру отчасти возвращается былая бравада. Болтая с друзьями – любителями покера, он пренебрежительно отзывается о многих известных писателях, включая и Хемингуэя. «На самом деле он был совершенно убежден, что после Мелвилла в Америке уже не было по-настоящему хороших писателей – то есть до появления Джерома Д. Сэлинджера», – вспоминает один из них.

Хемингуэй, с другой стороны, охотно причисляет Сэлинджера к своим любимым современным авторам; после смерти Хемингуэя в его библиотеке находят экземпляр «Над пропастью во ржи». Он не первый и не последний писатель, чей протеже оборачивается против него.


ЛОУРЕНС ОЛИВЬЕ кажется притворщиком ДЖЕРОМУ Д. СЭЛИНДЖЕРУ | Теория шести рукопожатий | ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ восстает против ФОРДА МЭДОКСА ФОРДА



Loading...