home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


РЕДЬЯРД КИПЛИНГ поклоняется своему герою МАРКУ ТВЕНУ

Элмайра, штат Нью-Йорк

Июнь 1889 года

В 1889 году Редьярду Киплингу двадцать три, хотя на вид ему скорее дашь сорок. 28 мая он прибывает в Сан-Франциско после двадцатидневного плавания из Японии.

Он жаден до жизни. Он становится очевидцем перестрелки в Чайнатауне, ловит пятикилограммового лосося в Орегоне, встречается с ковбоями в Монтане, приходит в ужас от Чикаго и влюбляется в свою будущую жену в Бивере, городке в северной Пенсильвании.

Он твердо намерен не уезжать из Соединенных Штатов, пока не повидает своего кумира – Марка Твена. Он отправляется вдогонку за Твеном – в Буффало, оттуда в Торонто, оттуда в Бостон – и, наконец, выслеживает его в Элмайре, где полицейский говорит ему, что видел Твена или «кого-то очень похожего», который проезжал там вчера в коляске. «Он живет вон там, в Ист-Хилле, в трех милях отсюда».

В Ист-Хилле ему говорят, что Твен гостит у шурина в городе. Он находит дом и звонит в дверь, но тут его обуревают сомнения. «Я в первый раз подумал о том, что Марк Твен может быть занят другими делами, помимо приема у себя сбежавших из Индии психов».

Его приводят в большую и темную гостиную. Там, в огромном кресле, он видит пятидесятитрехлетнего автора Тома Сойера с «гривой пепельных волос, коричневыми усами, которые прикрывали изящные, словно женские, губы, сильной квадратной ладонью, которая сжала мою, и самым тихим, самым спокойным, самым ровным в мире голосом… Я пожимал его руку. Я курил его сигару и слушал, как он говорит – этот человек, которого я полюбил на расстоянии четырнадцати тысяч миль».

Киплинг потрясен. «Это был незабываемый миг; двенадцатифунтовый лосось – ничто по сравнению с этим. Я подцепил Марка Твена, и он обращался со мною так, будто при некоторых обстоятельствах я мог быть ему ровней».

Они обсуждают проблемы авторского права, затем переходят к творчеству Твена. «Набравшись смелости и чувствуя за спиной поддержку тысяч человек, я спросил, женился ли Том Сойер на дочери судьи Тэтчер и услышим ли мы когда-нибудь о взрослом Томе Сойере».

Твен встает, набивает трубку и расхаживает по комнате в домашних туфлях.

– Я еще не решил. Я обдумывал продолжение «Тома Сойера» в двух разных вариантах. В одном я веду его к величайшим почестям и делаю конгрессменом, а в другом я его вешаю. Тогда и друзья, и враги книги могли бы сделать выбор.

Киплинг возражает: для него Том Сойер настоящий.

– Да, он настоящий. Он – это все мальчишки, которых я знал и помню; но это было бы хорошее окончание книги, потому что, если подумать, ни религия, ни воспитание, ни образование, неспособны устоять перед силой обстоятельств, движущих человеком. Допустим, мы взяли двадцать четыре года последующей жизни Тома Сойера и слегка перетасовали управляющие им обстоятельства. Исходя из логики и этой перетасовки, он станет либо негодяем, либо ангелом.

– И вы в это верите?

– Я так думаю; не это ли называют роком?

– Да, но не тасуйте его дважды и покажите результат, потому что он больше вам не принадлежит. Он наш.

Твен смеется. Они переходят к его автобиографии.

– По-моему, человеку невозможно рассказать правду о себе или не произвести на читателя впечатление правдой о своей персоне, – говорит Твен. – Как-то я проделал опыт. Я взял одного друга – человека, неизменно правдивого в любых обстоятельствах, которому и не приснится, будто он врет, – и попросил его написать автобиографию ради нашего с ним развлечения… И каким бы добропорядочным и честным человеком он ни был во всех известных мне подробностях его жизни, на бумаге он оказался совершенным вруном. Он ничего не мог с этим поделать[6].

За разговором Твен ходит взад-вперед, пуская клубы дыма, и Киплинг ловит себя на остром желании покурить его кукурузную трубку. «Я понял, почему дикари некоторых племен жаждут заполучить печень павших в бою храбрых воинов. Эта трубка придала бы мне, быть может, хоть малую долю его умения читать в человеческой душе. Но он ни разу не отложил ее в сторону так, чтобы я мог ее незаметно украсть».

Твен говорит о книгах, которые любит читать.

– Я никогда не любил беллетристики и романов. Я предпочитаю читать о всевозможных фактах. Пусть это даже факты о выращивании редиски, все равно меня это интересует. Например, только что, перед вашим приходом, я читал статью о математике. Совершенно чистой математике. Мои познания в ней заканчиваются тем, сколько будет двенадцать на двенадцать, однако статья доставила мне огромное наслаждение. Я не понял из нее ни слова; но факты, или то, что нам кажется фактами, всегда восхитительны.

Через два часа беседа подходит к концу. Великий человек, который всегда не прочь поговорить, уверяет своего последователя, что тот ему ничуть не помешал[7].

Семнадцать лет спустя Редьярд Киплинг знаменит на весь мир. Твен с ностальгией вспоминает часы, проведенные в его обществе. «Думаю, он знал больше всех остальных людей, с которыми мне доводилось встречаться, а он знал, что я знаю меньше всех людей, с которыми ему доводилось встречаться… После его ухода мистер Лэнгдон спросил, кто это был. Я сказал: «Он мне чужой, но это замечательный человек – как и я. Мы вдвоем обладаем всей мудростью мира; он знает все, что можно узнать, а я знаю остальное».

Твен, уже семидесятилетний, с энтузиазмом читает все написанное Киплингом. Он каждый день перечитывает «Кима», «и так я без усилий возвращаюсь в Индию… Я плохо знаю свои собственные книги, но знаю книги Киплинга. Для меня они никогда не поблекнут; они по-прежнему яркие, по-прежнему свежие».

Предмет поклонения сам стал поклонником.


ДЖОН СКОТТ-ЭЛЛИС разговаривает о фрицах с РЕДЬЯРДОМ КИПЛИНГОМ | Теория шести рукопожатий | МАРК ТВЕН в последний раз встречается с ХЕЛЕН КЕЛЛЕР



Loading...