home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ДЖЕЙМСУ ДЖОЙСУ почти нечего сказать ГАРОЛЬДУ НИКОЛЬСОНУ

Гайд-парк-гарденс, 31, Лондон W2

30 июля 1931 года

Небольшая компания гостей собралась в гостиной главы издательства «Патнем» в ожидании обеда в честь Джеймса Джойса. В воздухе витает тяжелый аромат белоснежных лилий, он еще больше усугубляет нервную и душную атмосферу.

Жена главы Глэдис Хантингтон, пожалуй, волнуется больше всех. Обед тем более страшит хозяйку, что ее главный гость, можно сказать, воинственный приверженец молчаливости. Персонажи в романах Джойса, как известно, весьма разговорчивы – и мысленно, и устно, и то и другое одновременно, целыми страницами напролет, – а вот сам автор предпочитает передавать свои мысли долгими вздохами. Джойс редко нарушает молчание, разве что когда тема живо его занимает: беседуя с Ле Корбюзье, он разговорился только когда архитектор спросил о Пьере и Пепи, попугайчиках Джойса.

В гостиной на втором этаже сидят и вежливо беседуют глава издательства Констант Хантингтон, его жена Глэдис, бывшая фрейлина королевы Александры леди Госфорд, критик Десмонд Маккарти, а также мемуарист Гарольд Никольсон, который недавно вступил в Новую партию Освальда Мосли, как вдруг с лестницы до них доносятся какие-то звуки. Все встают в ожидании.

Входит Нора Барнакл, они с Джойсом поженились в начале месяца, хотя – с перерывами – прожили вместе двадцать семь лет. (До самой свадьбы их двадцатитрехлетняя дочь считала их женатыми.) Нора, как замечает Никольсон, «моложавая женщина с остатками красоты и ирландским акцентом, настолько явным, что она могла бы сойти за бельгийку. Элегантно одетая, похожая на француженку-буржуа». Еще он замечает на ней брошь в стиле ар-нуво.

Следом за ней входит и сам Джеймс Джойс, «отстраненный и слепой». Гарольд Никольсон, самый зоркий из мемуаристов, так описывает первое впечатление от писателя: «слегка бородатая старая дева». На нем огромные выпуклые очки, бросающие блики на стены, когда он поворачивает голову. Джойсу грозит глаукома, за всю жизнь он сделает одиннадцать операций на глазах и порой ходит с повязкой, из-за чего, по словам одного из друзей, его глаза отличаются «такой же бледностью, которую можно увидеть у растений, надолго скрытых от солнца». Никольсону он напоминает «худенькую птичку, настороженную, сгорбленную, замкнутую, яростную и робкую. Маленькие руки-клешни. Настолько плохо видит, что смотрит немного в сторону, словно какая-то тощая сова».

Гости спускаются вниз в столовую, а Глэдис Хантингтон нервозно, очень пронзительным голосом разговаривает с Джойсом о покойном Итало Звево, авторе «Самопознания Дзено», которого Джойс когда-то учил. Леди Хантингтон вдруг переходит на итальянский, и все общество содрогается. За столом Гарольда Никольсона сажают рядом с леди Госфорд. Они обсуждают, пожалуй, скучные дела: Итонский колледж и можно ли разрешать юношам младше двадцати летать, но Никольсон левым ухом слушает разговор между леди Хантингтон и Джойсом. Джойс, кажется, возражает хозяйке уже довольно резко и с некоторым скучающим безразличием. Тем не менее, отмечает Никольсон, у него очень красивый голос. «Самый очаровательный голос из известных мне, – пишет он позднее, – текучий и мягкий, с журчащими обертонами».

Обе беседы выдыхаются примерно одновременно, и в этот момент Десмонд Маккарти упоминает о совершенном в прошлом месяце убийстве лейтенанта британской армии. Хьюберт Чевис съел отравленную куропатку и умер; вскоре после этого его отцу сэру Уильяму Чевису прислали анонимную телеграмму со словами: «Ура Ура Ура»[165]. Никольсон и Маккарти оживленно, с большим энтузиазмом начинают обсуждать этот случай. Никольсон вежливо пробует вовлечь Джойса в разговор.

– Вы интересуетесь убийствами? – спрашивает он.

– Ни в малейшей степени, – отвечает он, решительно распластав ладони параллельно столу – таким жестом, по словам Никольсона, «которым гувернантка закрывает крышку пианино».

Больше Джойс ничего не говорит; он никогда не боялся пауз в разговоре и даже хвалится своим умением их создавать. Он любит перемежать свое молчание вздохами; Нора неоднократно предупреждала его, что таким чрезмерным вздыханием он может повредить своему сердцу.

Никольсон и Маккарти быстро меняют тему. Маккарти упоминает сэра Ричарда Бернтона, который когда-то был консулом в Триесте, где Джойс прожил некоторое время. Позднее Никольсону кажется, что он, возможно, заметил «бледный и очень мимолетный отблеск заинтересованности на сморщенном лице Джойса».

– Вы интересуетесь Бертоном? – спрашивает Маккарти.

– Ни в малейшей степени, – отвечает Джойс.

И снова они торопятся сменить тему. Никольсон говорит, что ему разрешили рассказать о романе Джойса «Улисс» в своих радиопрограммах. Наконец-то Джойс оживляется.

– Каких радиопрограммах?

Никольсон объясняет[166]. Джойс говорит, что пришлет ему книгу об «Улиссе», чтобы он читал и цитировал. Сейчас, чувствуя себя в своей теме – теме самого себя, он полон энтузиазма. «Он не грубиян, – к такому выводу приходит Никольсон. – Ему удается скрыть свою неприязнь к англичанам вообще и к английской литературе в частности. Но разговаривать с ним трудно». Как и читать его: восемь лет спустя Никольсону предстоит написать рецензию на «Поминки по Финнегану». «Я, право же, изо всех сил стараюсь разобраться в этой книге, но ничего не получается. Ее практически невозможно расшифровать, и как только одна-две понятные строки возникают, словно телеграфные столбы над наводнением, им тут же начинают противоречить другие столбы, уводящие в совершенно другую сторону… Я искренне уверен, что на этот раз Джойс зашел слишком далеко и разорвал всякую связь между собой и своим читателем. Это очень эгоистичная книга», – заключает он.

Когда неловкий обед у Хантингтонов подходит к концу, Десмонд Маккарти делится своими наблюдениями с Гарольдом Никольсоном.

– Джойс не особенно подходящий гость за обедом, – говорит он.


МАРСЕЛЬ ПРУСТ отделывается от ДЖЕЙМСА ДЖОЙСА | Теория шести рукопожатий | ГАРОЛЬД НИКОЛЬСОН попадает в дневник СЕСИЛА БИТОНА



Loading...