home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГАРОЛЬД НИКОЛЬСОН попадает в дневник СЕСИЛА БИТОНА

Сиссингхерст-Касл, Кранбрук, Кент

Август 1967 года

– У вас чудесный сиреневый бордюр, – говорит автор одного дневника автору другого. – Поздравляю вас.

Между модным фотографом и дизайнером Сесилом Битоном и Гарольдом Никольсоном сложились натянутые отношения, хотя при встречах они безупречно вежливы. В каком-то смысле это конфликт авторов двух дневников. Оба ведут их с целью опубликования, поэтому когда оба они находятся в одной комнате, они неизбежно чувствуют друг в друге соперника. Чье слово будет последним?

Никольсон, будучи на восемнадцать лет старше Битона, не принимает его всерьез ни как человека, ни как художника. В его характере всегда было что-то суровое, пуританское, и он не одобряет присущую Битону цветистость, его любовь ко всему эффектному. Он сбрасывает его со счетов, как и всех «гламурных» и модных людей, которых не переваривает. По мнению его друга Джеймса Лис-Милна, «Гарольд терпеть не мог тех, кого считал профессиональными притворщиками. Он критически относился к актерам, театральным постановщикам, художникам сцены, каким бы талантом они, может быть, ни обладали, потому что у него они ассоциировались с позерством».

Когда в 1966 году в свет выходит первый из трех томов дневников Гарольда Никольсона, через тридцать лет после написания, Битон записывает у себя в дневнике, что читал их «с огромным удовольствием. Я не нахожу в книге ничего, к чему мог бы придраться, – говорит он и тут же обрушивается на него с самой брюзгливой, едва ли не оголтелой придиркой: – Хотя выискивал это на каждой странице, потому что никогда не любил Гарольда Никольсона, никогда ему не доверял, считал его пустышкой. Не знаю, может, меня выводило из себя, что он постоянно «выходит сухим из воды», будучи довольно успешным политиком, во всяком случае его уважали Черчилль и Иден с компанией, почтенным критиком, значительной фигурой в современной литературе, важной личностью в высшем свете, отцом, любящим мужем, садоводом-любителем и при этом самым похотливым и жадным до молодых ребят типом».

Битон страстен в своем разоблачении, но не дневников, которые ему очень нравятся, а их автора, который внушает ему отвращение. Ему претит противоречие в самой плоти и крови Гарольда Никольсона: столь прямой в дневниках и столь развязный в реальной жизни. «Пожалуй, меня больше раздражает его жадность, чем похоть. Пожалуй, дело в том, что мне просто не нравится его очевидная алчность. Никто не выказывает своих чувств откровеннее Гарольда, хоть это сразу и не заметишь. Он алчно набрасывается на дополнительную порцию пудинга с салом, так что его двойной подбородок собирается складками. Когда он смотрит на рослого школьника, которые едет мимо на велосипеде, пуговицы с ширинки Гарольда разлетаются в стороны, как фейерверк. Физически он отталкивает меня, свиное лицо в пузыре жира, гнусные остатки детскости, розовые щечки, кудряшки, эта неприятная трубка… Однако в книге хватает предельно искренних саморазоблачений. Он выглядит после нее человеком с огромным обаянием, проницательным, честным и прямодушным, во всех отношениях замечательным».

Девять месяцев спустя Битон читает только что опубликованный второй том дневников. «И снова я ловлю себя на мысли, почему же, хотя мне снова и снова твердили его друзья, Джеймс П[оуп]-Х[еннесси] и прочие, какой он славный малый, я всегда его недолюбливал».

И его опять поражает противоречие между гедонистом из реальной жизни и звучащим из дневника «чуждым пошлости, благородным умом». Но в его отвращении есть нечто более инстинктивное: «Рассматривая фотографии, я снова замечаю, что его наружность отталкивает меня на них так же, как и в жизни. Как это несправедливо, ведь он сам первым принижает себя во всем. Но кукольный рот купидона, парадоксальные усы, полные руки и живот – все они внушают мне frissant [так в оригинале[167]], и невозможно закрывать глаза на тот факт, что я никогда не мог бы стать его другом».

Сесила Битона давно не отпускает мысль об ужасных изменениях, которые наступают с возрастом. Его дневники полнятся мрачными описаниями морщин и обвисшей кожи: шершавые щеки Греты Гарбо, «жирные, грубые» руки Элизабет Тейлор, королева-мать «еще больше растолстела, но еще и сморщилась». Не меньше его страшит и собственное старение: «Рот как прорезь, макушка лысая, как пуля, над ушами торчат непокорные пряди, как у какаду, сущий король Лир».

Прочитав дневники Никольсона, через три месяца Битон приезжает посмотреть на его сады в Сиссингхерсте, открытые для посещения. Упившись этим «триумфом садоводческого опыта и воображения», он замечает Никольсона, тот сидит на солнышке у дома. Ему уже за восемьдесят, он вдовец. Он перенес инсульт и угасает: уже не читает и не пишет и практически не говорит. Он равнодушен к похвалам, которыми осыпали его дневники после выхода в свет; как странно, говорит он своему сыну Найджелу, опубликовать три книги, не понимая, что ты их написал. Летними вечерами Никольсон сидит под грудой пледов у дверей своего коттеджа, «уставясь в пустоту, словно достопочтенный будда», как говорит его биограф.

Битон подходит, по его собственному выражению, к «останкам Гарольда Н.» После инсульта это «просто заводной болванчик». Никольсон улыбается, видит он. «Его глаза блестят, но он облачен в одежды старости, делающие его неузнаваемым, чахлые белые усы, редкие белые волосы, обвислый живот. Но его мозг уже не работает, он лишь автоматически неразборчиво реагирует на что-то, чего не понимает», – напишет Битон в дневнике по возвращении домой.

– У вас чудесный сиреневый бордюр, – говорит он Никольсону. – Поздравляю вас.

И это он тоже запишет.

– Я мало выхожу в последнее время, – отвечает Никольсон.

На прочие вопросы он отзывается «добродушным, низким, благосклонным урчанием».

Битон прощается с коллегой по дневникам. «Кажется, он доволен своим животным состоянием расслабленности и бездействия, которое может продлиться еще лет пятнадцать», – заключает он. Гарольд Никольсон умирает через девять месяцев, когда раздевается перед сном, и таким образом последнее слово остается за Сесилом Битоном.


ДЖЕЙМСУ ДЖОЙСУ почти нечего сказать ГАРОЛЬДУ НИКОЛЬСОНУ | Теория шести рукопожатий | СЕСИЛ БИТОН не принимает ЛСД из рук МИКА ДЖАГГЕРА



Loading...