home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XII

— Ты виделся с бедным Нарсисо? — спросила сеньора Лукреция. — Что с ним приключилось?

Дон Ригоберто кивнул и без сил повалился в любимое кресло в гостиной.

— Настоящая одиссея, — выдохнул он. — Вот так-то услужил нам Исмаэль — теперь его постельные и родственные проблемы сделались нашими, любовь моя.

Родственники Нарсисо, шофера Исмаэля Карреры, назначили дону Ригоберто встречу у первой заправки на въезде в Чинчу[47], и он ехал туда два часа на машине, однако, когда добрался, никого на указанной бензоколонке не встретил. Ригоберто изрядно поджарился на солнцепеке, полюбовался проходящими грузовиками и автобусами и наглотался пыли, которую швырял ему в лицо горячий ветер сьерры; когда он уже собрался возвращаться в Лиму, перед ним возник мальчишка, назвавшийся племянником Нарсисо. Это был босоногий негритенок с живыми хитрыми глазищами. Речь его была полна недомолвок, как у заговорщика, и Ригоберто долго не мог разобрать, чего хочет этот племянник. В конце концов ему стало ясно, что планы переменились, что дядя Нарсисо теперь дожидается в Гросио-Прадо, у дверей того самого дома, где жила, творила чудеса и умерла блаженная Мельчорита (произнося это имя, мальчик перекрестился). Еще полчаса за рулем по пыльной ухабистой дороге, среди виноградников и наделов с фруктами, предназначенными на экспорт. У дверей дома-музея-святилища блаженной на площади в Гросио-Прадо наконец появился водитель Исмаэля.

— Он замаскировался: надел какое-то пончо, а на голову — капюшон паломника, чтобы никто его не узнал. И разумеется, был полуживой от страха, — улыбаясь, вспоминал Ригоберто. — От паники этот негр побелел. Именно побелел, Лукреция, сущая правда. Гиены преследуют его днем и ночью, я не мог представить, что ему придется так туго.

Сначала они прислали к Нарсисо своего адвоката — точнее сказать, говорливого крючкотвора, — чтобы подкупить. Если Нарсисо придет в суд и заявит, что начальник силой принудил его выступить свидетелем на своем бракосочетании и что, по его мнению, в день свадьбы Исмаэль Каррера вел себя неадекватно, тогда шофер получит вознаграждение в сумме двадцати тысяч солей. Когда негр ответил, что обдумает это предложение, но в принципе предпочитает не связываться с судебной властью и вообще с правительством, к нему домой в Чинчу пришли полицейские и вызвали в комиссариат. Близнецы обвинили Нарсисо в сообщничестве по целому ряду преступлений, включая сговор и похищение их отца!

— Ему ничего не оставалось, кроме как снова спрятаться, — добавил Ригоберто. — К счастью, у него есть друзья и родственники по всей Чинче. А Исмаэлю крупно повезло, что этот негр — самый честный и преданный человек на свете. Несмотря на весь его перепуг, я сомневаюсь, что этой паре подонков удастся его сломить. Я выплатил Нарсисо его жалованье и оставил еще немного денег — так, на всякий случай, на непредвиденные расходы. Эта история с каждым днем все больше закручивается, любовь моя.

Дон Ригоберто потянулся в кресле и зевнул; пока донья Лукреция готовила ему лимонад, он рассеянно смотрел в окно на залив Барранко. Вечер выдался безветренный, в небе кружило несколько дельтапланеристов. Один пролетел так близко, что дон Ригоберто даже рассмотрел его лицо под шлемом.

Что за напасть! И надо же было этой истории приключиться именно теперь, когда он только что ушел на пенсию; Ригоберто надеялся, что это время будет заполнено отдыхом, искусством и путешествиями — иными словами, чистым наслаждением. Но в жизни никогда не выходит так, как задумано, — это правило не знает исключений. «Никогда не предполагал, что дружба с Исмаэлем доставит мне столько проблем, — подумал Ригоберто. — А уж тем более — что ради нее придется пожертвовать моим уголком цивилизации». Если бы на небе столицы появилось солнце, это был бы ее волшебный час. Точнее, считаные минуты абсолютной красоты. Огненный шар погружался бы в море вон там, на горизонте, за островами Сан-Лоренсо и Фронтон, поджигая небо, румяня облака, и на несколько минут возникла бы картина — одновременно спокойная и апокалипсическая: перед приходом тьмы.

— Что ты ему сказал? — Донья Лукреция присела рядом с мужем. — Бедный Нарсисо, как же он вляпался за одну только привязанность к своему хозяину.

— Я попробовал его успокоить. — Дон Ригоберто наслаждался вкусом холодного лимонада. — Велел, чтобы он не боялся, что ни ему, ни мне ничего не сделают за то, что мы выступили свидетелями на свадьбе. Что в наших поступках не было ничего незаконного. И что Исмаэль выйдет победителем из схватки с гиенами. Что все нападки, все бахвальство Мики и Эскобиты не имеют под собой никакого юридического основания. Что если это его успокоит, пусть он обсудит дело с адвокатом из Чинчи, которому доверяет, а счет пускай присылает мне. В общем, я сделал все, что мог. Нарсисо — очень стойкий человек, и — повторяю тебе — этим стервецам с ним не справиться. Но сейчас из-за них у Нарсисо большие неприятности, это уж точно.

— А нам что, легче приходится? — вздохнула донья Лукреция. — Признаюсь, с тех пор, как началась эта свистопляска, даже я побаиваюсь выходить на улицу. Все только и спрашивают меня об этой парочке голубков, как будто их свадьба — самое важное событие в Лиме. Мне стало казаться, что в нашем городе каждый житель — журналист. Ты не представляешь, как я их ненавижу, когда слушаю или читаю все их глупости и нелепицы.

«Она тоже напугана», — понял Ригоберто. Его супруга улыбалась, но он явственно различал бегающий огонек в ее глазах и беспокойство, проявлявшее себя в привычке то и дело потирать руки. Бедная Лукреция. Она лишилась не только долгожданной поездки в Европу. Добавилась еще и эта скандальная история. Старый Исмаэль продолжает свое медовое путешествие по Европе и не дает о себе знать, а в это время в Лиме его сыночки до невозможности портят жизнь Нарсисо, ему самому и Лукреции, да и в страховой компании все донельзя возбуждены.

— Ригоберто, да что с тобой? — изумилась донья Лукреция. — Кто в одиночку смеется, свои грехи вспоминает.

— Я смеюсь над Исмаэлем, — объяснил Ригоберто. — У него как раз заканчивается медовый месяц. А дедушке уже за восемьдесят! Я проверил: ему действительно столько лет. Chapeau![48] Понимаешь, о чем я, Лукреция? С такими дозами виагры его мозг иссохнет — и заявление гиен о старческом слабоумии окажется правдой! Наверняка его Армида — сущая бестия в постели. Она его высушит!

— Не будь пошляком, Ригоберто, — притворно оскорбилась Лукреция и тоже рассмеялась.

«Хорошая мина при плохой игре», — с нежностью подумал Ригоберто. В эти дни его жена не выказывала никаких признаков слабости, а ведь бессовестная кампания близнецов шла полным ходом, дом наполнялся судебными и полицейскими повестками и дурными новостями, худшей из которых была следующая: близнецам при помощи грязной игры удалось запустить в страховой компании разбирательство по поводу пенсии Ригоберто. Да, Лукреция горячо поддерживала его решение не поддаваться шантажу гиен, сохранять верность начальнику и старому другу.

— Единственное, что меня беспокоит, — это что Исмаэль нам до сих пор не позвонил и ни строчки не черкнул, — заметила Лукреция, прочитав мысли супруга. — Тебе это не кажется странным? Он вообще представляет себе, какие напасти на нас обрушились по его вине? Знает, что происходит с беднягой Нарсисо?

— Он все знает, — заверил Ригоберто. — Арнильяс держит его в курсе. По словам адвоката, они общаются каждый день.

Доктор Клаудио Арнильяс, проверенный годами адвокат Исмаэля Карреры, теперь сделался посредником между Ригоберто и его бывшим шефом. Он передавал, что Исмаэль и Армида путешествуют по Европе и очень скоро вернутся в Лиму. Адвокат уверял, что весь план сыновей Исмаэля (расторжение брака и получение от страховой компании свидетельства о недееспособности и старческом слабоумии Исмаэля) обречен на грандиозный провал. Исмаэлю достаточно будет просто появиться в Лиме, пройти надлежащий осмотр у врачей и психологов — и обвинения его сыновей рухнут под собственной тяжестью.

— Но если так, доктор Арнильяс, я не понимаю, почему он до сих пор этого не сделал, — воскликнул Ригоберто. — По Исмаэлю этот скандал бьет куда больнее, нежели по нас.

— Хотите, чтобы я вам объяснил? — оживился доктор Арнильяс. Лицо его приняло макиавеллическое выражение, большие пальцы он засунул под подтяжки редкостной расцветки. — Потому что он хочет, чтобы близнецы продолжали растрачивать то, чего у них нет. Денежки, которые они занимают тут и там, чтобы платить своей армии сутяг и крючкотворов, кормящихся при суде и при полиции. Этот ход господин Каррера просчитал как надо. Теперь вам ясно?

Дону Ригоберто теперь было замечательно ясно, что ненависть Исмаэля Карреры к его сыновьям-гиенам с того самого дня, когда он узнал, что они ждут не дождутся его смерти, превратилась в беспощадную болезнь. Прежде он ни за что бы не поверил, что Исмаэль, такой миролюбивый, способен на подобную мстительность, тем более по отношению к собственным детям. Неужели и Фончито когда-нибудь возжелает смерти отца?

— А кстати, где сейчас наш мальчуган?

— Он ушел вместе с Курносым Пессуоло, думаю, что в кино, — ответила Лукреция. — Ты не заметил, что вот уже несколько дней, как он стал выглядеть лучше? Как будто позабыл про Эдильберто Торреса.

Да, Фончито уже около недели не встречался с этим загадочным персонажем. По крайней мере, так он сам говорил, а Ригоберто до сих пор не слышал от своего сына ни единого лживого слова.

— Из-за всей этой суматохи мы лишились долгожданного путешествия, — вздохнула донья Лукреция, внезапно погрустнев. — Испания, Италия, Франция. Как жалко, Ригоберто. Я об этом давно мечтала. И знаешь почему? Во всем виноват ты. Ты, словно маньяк, расписывал мне это путешествие во всех подробностях. Походы по музеям, на концерты, в театры, в рестораны. Ну что ж, ничего не попишешь, как-нибудь переживем.

Ригоберто кивнул в знак согласия.

— Это всего-навсего отсрочка, любовь моя, — утешал он жену, целуя ее волосы. — Раз уж нам не удалось поехать весной, поедем осенью. Это тоже замечательная пора: деревья стоят все в позолоте, листья ковром устилают улицы. И для оперы и концертов — лучший сезон.

— Ты думаешь, к октябрю история с гиенами завершится?

— У них нет денег, они сейчас тратят последнее, пытаясь аннулировать брак и объявить своего отца недееспособным, — уверенно отчитался Ригоберто. — У них ничего не выйдет, они разорятся. Но знаешь что? Я никогда бы не подумал, что Исмаэль способен на такие поступки. Вначале он женится на Армиде. Потом разрабатывает план безжалостной мести Мики с Эскобитой. Воистину, глубокого знания о людях не существует, каждый человек бездонен.

Ригоберто и Лукреция еще долго беседовали, а за окном темнело, зажигались уличные фонари. Они больше не видели моря, небо и ночь наполнились огоньками, мерцавшими, как светляки. Лукреция сказала, что прочла школьное сочинение Фончито и теперь не может выбросить его из головы.

— Он тебе сам его показал? — подозрительно спросил Ригоберто. — Или ты порылась в его столе?

— Послушай, оно лежало на виду, и мне стало любопытно. Вот я и прочитала.

— Нехорошо, что ты читаешь бумаги Фончито без разрешения, у него за спиной, — притворно нахмурился Ригоберто.

— Я долго думала, — продолжала Лукреция, не обратив внимания на слова мужа. — Это текст полуфилософского-полурелигиозного содержания. О свободе и зле.

— Он у тебя под рукой? Мне бы тоже хотелось взглянуть, — оживился дон Ригоберто.

— Я переписала его для вас, сеньор Любопытство, — сказала Лукреция. — Копия лежит в твоем кабинете.

Дон Ригоберто уселся читать работу сына в окружении своих книг, музыкальных дисков и гравюр. Сочинение называлось «О свободе и о зле» и было очень коротким. Фончито предполагал, что Господь, создавая человека, решил, возможно, не делать из него автомат, запрограммированный от рождения до самой смерти, подобно растениям и животным, но наделить его свободой воли, способностью действовать на свой страх и риск. Вот как в мире появилась свобода. Однако эта способность позволяла человеку избирать зло и даже творить зло, совершать поступки, противоречащие всему, что исходит от Бога, соответствующие делам дьявола, самому смыслу его существования. Итак, зло — это дитя свободы, порожденное человеком. При этом сама по себе свобода ничуть не дурна; нет, этот дар помог осуществить великие научные и технические открытия, двигал вперед прогресс, способствовал уничтожению рабства и колониализма, защите прав личности и тому подобное. Однако свобода также является причиной жестокости и ужасных страданий, которые никогда не прекращались, а скорее сопровождали прогресс, словно тень.

Дон Ригоберто встревожился. Ему почудилось, что все идеи, изложенные в сочинении, каким-то образом соотносятся с появлениями и слезами Эдильберто Торреса. Или же эта работа — плод разговора Фончито с падре О’Донованом? Быть может, его сын еще раз встречался с Пепином? В этот момент в кабинет вбежала заполошная Хустиниана. Служанка сообщила, что его просит к телефону «новобрачный».

— Именно так и просил представить, дон Ригоберто, — объясняла она. — «Передайте, Хустиниана, что это звонит новобрачный».

— Исмаэль! — Ригоберто пулей вылетел из-за стола. — Алло, алло! Это ты? Ты в Лиме? Когда ты вернулся?

— Пока еще нет, Ригоберто, — произнес насмешливый голос. Это был, несомненно, Исмаэль Каррера. — Я звоню тебе из одного местечка, названия которого, конечно же, не открою, потому что одна птичка мне чирикнула, что твой телефон прослушивается сам знаешь кем. Красивейшее место, можешь лопаться от зависти.

Исмаэль весело рассмеялся, а у Ригоберто возникло нехорошее предположение, что его друг и бывший начальник сбрендил, бесповоротно съехал с катушек. Способны ли гиены обратиться в детективное агентство и организовать прослушку его телефона? Нет, это невозможно, им бы на такое не хватило серого вещества. А вдруг все-таки да?

— Ладно-ладно, как хочешь, — ответил он шефу. — Наслаждайся жизнью, Исмаэль. Я вижу, ваш медовый месяц проходит замечательно и у тебя еще остался порох. Или по меньшей мере ты еще жив. Я рад за тебя, старик.

— Ригоберто, я в прекрасной форме. И вот что я тебе скажу: никогда в жизни я не чувствовал себя лучше и счастливее, чем в эти дни. Вот так-то.

— Ну что ж, замечательно, — повторил Ригоберто. — Я тоже не хотел бы тебя расстраивать, особенно по телефону. Но ты, надеюсь, в курсе всего, что здесь разворачивается? Проблемы так и сыплются на наши головы.

— Клаудио Арнильяс посвящает меня во все подробности, а еще присылает вырезки из газет. Я здорово веселюсь, когда читаю, что меня похитили и что у меня старческое слабоумие. Кажется, вы с Нарсисо выступили как сообщники в моем похищении?

Исмаэль снова рассмеялся — громко, долго, саркастически.

— Хорошо, что ты все это воспринимаешь с юмором, — проворчал Ригоберто. — Нам с Нарсисо здесь вовсе не до смеха, представь себе. Братцы своими кознями и угрозами почти свели твоего шофера с ума. Да и нас тоже.

— Мне очень жаль, что я доставляю вам неприятности, дружище. — Голос в телефоне сделался печальным. — Жаль, что заморозили твою пенсию и что путешествие по Европе пришлось отложить. Я знаю обо всем, Ригоберто. Тысячу раз прошу прощения у тебя и у Лукреции за эти неурядицы. Теперь уже недолго осталось, клянусь.

— Что такое пенсия или путешествие по Европе в сравнении с дружбой такого симпатяги, как ты, — отшутился дон Ригоберто. — И лучше уж я не буду рассказывать тебе про вызовы в суд и дачу показаний в качестве возможного сообщника в укрывательстве и похищении — лучше не буду омрачать твой восхитительный медовый месяц. В конце концов, я надеюсь, все это скоро станет поводом для шуток и веселых воспоминаний.

Исмаэль еще раз хохотнул — как будто не имел к последним событиям никакого отношения.

— Таких друзей, как ты, Ригоберто, давно уже нигде не сыскать. Я всегда это знал.

— Арнильяс тебе наверняка говорил, что твоему водителю пришлось скрыться. Близнецы натравили на него полицию, и я не удивлюсь, если эти отморозки пошлют еще и пару бандитов, чтобы отрезать ему сам знаешь что.

— Да, они вполне на такое способны, — признал Исмаэль. — Этот негр для меня — чистое золото. Попробуй его успокоить, Ригоберто, пусть не волнуется. Скажи, что его верность будет вознаграждена.

— Ты скоро вернешься или намерен наслаждаться медовым месяцем, пока сердце не лопнет и ты не окочуришься?

— Я вот-вот покончу с одним дельцем, которое тебя сильно поразит. Когда все будет готово — вернусь в Лиму наводить порядок. Сам увидишь, все проблемы решатся в мгновение ока. Мне правда жаль, что я доставляю тебе столько головной боли. Именно поэтому я и позвонил. До скорой встречи. Обнимаю, и поцелуй от меня Лукрецию!

— Я тоже тебя обнимаю, а Армиде — мои поцелуи, — сказал на прощание Ригоберто.

Повесив трубку, он долго смотрел на телефон. Венеция? Лазурный Берег? Капри? Где же сейчас эти голубки? В каком-нибудь экзотическом месте вроде Индонезии или Таиланда? Неужели Исмаэль действительно так счастлив, как рассказывает? Да, несомненно, если судить по его юношескому смеху. В восемьдесят лет этот человек узнал, что в жизни можно не только работать, но еще и сумасбродничать, лезть на рожон, получать удовольствие от секса и от мести. Тем лучше для него. В этот момент в комнату ворвалась нетерпеливая Лукреция:

— Что случилось? Что сказал Исмаэль? Рассказывай, рассказывай!

— Он кажется очень довольным. Только представь: все наши новости для него — повод посмеяться. — Но тут Ригоберто снова охватили сомнения. — Послушай, Лукреция, а что, если он действительно свихнулся? Если он даже не понимает, какие глупости творит?

— Ты шутишь, Ригоберто?

— До сих пор Исмаэль казался мне абсолютно трезвомыслящим, отвечающим за свои поступки человеком. Однако, услышав этот хохот в телефонной трубке, я призадумался. Ведь все здешние события для него только повод развлечься, как будто ему наплевать и на скандал, и на свистопляску, в которую он нас втянул. В общем, я сам не знаю, — может быть, я стал чересчур подозрительным? Ты понимаешь, в какое положение мы попадем, если выяснится, что Исмаэль в одночасье впал в маразм?

— В недобрый час ты подсказал мне эту идею, Ригоберто. Может, я теперь всю ночь буду об этом думать. Предупреждаю: если я не усну, тебе же будет хуже.

— Все это глупости, не обращай внимания, это как приметы: чтобы не случилось того, о чем я говорю вслух, — успокоил жену Ригоберто. — Однако, по правде сказать, я не ожидал застать его в таком беззаботном настроении. Как будто все это не с ним происходит. Ну прости, прости. Я знаю, что с ним случилось. Он счастлив. Это и есть главная причина. Впервые в жизни Исмаэль узнал, что это такое на самом деле — соитие. То, что было у него с Клотильдой, скорее называлось супружескими развлечениями. А с Армидой все идет через грех и получается намного ярче.

— Опять ты со своими пошлостями! — возмутилась донья Лукреция. — К тому же я не понимаю, что ты имеешь против супружеских развлечений. По-моему, в нашем случае все происходит ярче некуда.

— Безусловно, любовь моя, у нас с тобой все превосходно. — Ригоберто поцеловал жене руку и приложился к щечке. — Лучше всего будет поступить так же, как Исмаэль, — не придавать этому делу значения. Вооружиться терпением и ждать, пока не пройдет буря.

— А не хочешь куда-нибудь выбраться, Ригоберто? Давай сходим в кино, поужинаем в кафе.

— Давай лучше посмотрим кино дома, — ответил он. — У меня дыхание перехватывает от одной мысли, что нам встретится кто-нибудь из этих, с микрофончиком, с фотокамерой, и будет приставать с расспросами об Исмаэле и близнецах.

С тех пор как журналисты прознали о свадьбе Исмаэля и Армиды, о стараниях близнецов через суд и полицию расторгнуть этот брак и объявить собственного отца недееспособным, прочие темы как будто перестали интересовать газеты, радио- и телепрограммы, так же как и участников блогов и социальных сетей. Факты исчезали под яростным напором преувеличений, выдумок, зубоскальства, клеветы и злословия, — казалось, на поверхность разом выплеснулась вся людская злоба, бескультурье, извращенность, зависть, недоброжелательность, комплексы. Если бы сам Ригоберто не очутился в центре этого газетного водоворота, если бы его ежечасно не атаковали писаки, компенсирующие свое невежество настырностью и желчью, тогда он подумал бы, что это действо, в котором Исмаэль Каррера и Армида превратились в великое развлечение для всего города, где газеты, радио и телевидение поливают их грязью, где они сгорают на медленном огне, который Мики и Эскобита поддерживают новыми заявлениями, интервью, домыслами, фантазиями и бредом, — это действо показалось бы ему увлекательным, а к тому же назидательным и поучительным. Спектакль об этой стране, об этом городе и вообще о душе человеческой. И о том самом зле, которое — судя по сочинению — очень занимало сейчас его сына. «Да, назидательное и поучительное», — подумал Ригоберто. Спектакль сразу о многом. Функция печати в это время или, по крайней мере, в этом обществе — не информировать людей, а стирать всякое различие между ложью и правдой, заменять реальность океанической громадой вымыслов, где на поверхность выходят все комплексы, поражения, обиды и травмы нации, изъеденной завистью и злобой. Вот еще одно доказательство: маленьким пространствам цивилизации никогда не справиться с безбрежным варварством. Разговор с бывшим начальником и другом сильно удручил дона Ригоберто. Он не жалел, что помог Исмаэлю и выступил свидетелем на его свадьбе. Однако последствия того росчерка в документе начали его донимать. И дело было не столько в судебных и полицейских происках и не в задержке пенсии: Ригоберто полагал (постучать по дереву, чтобы не сглазить), что этот вопрос как-нибудь да разрешится. И они с Лукрецией смогут поехать в Европу. Самое скверное — это скандал, в который он оказался втянут: про Ригоберто теперь почти каждый день судачили на страницах помоечных газетенок, источающих желтое зловоние. Ригоберто задавался горьким вопросом: «И чем тебе помогла эта маленькая обитель книг, гравюр и дисков — прекрасных, безупречных, изящных, умных образчиков, которые ты подбирал с такой заботой, с надеждой, что в этом крохотном уголке цивилизации обретешь защиту от бескультурья, легкомыслия, глупости и пустоты?» Его давняя идея о том, что необходимо воздвигать в бурном море такие вот островки, цитадели культуры, недоступные внешнему варварству, явно давала сбой. Скандал, устроенный его другом Исмаэлем и двумя гиенами, пропитал ядом, гноем и кислотой даже личный кабинет Ригоберто, это пристанище, куда уже много лет (двадцать, двадцать пять, тридцать?) он удалялся, чтобы жить настоящей жизнью. Жизнью, которая освобождала его от страховых полисов и контрактов, от козней и интриг внутри его конторы, от лживости и кретинизма людей, с которыми ему приходилось ежедневно общаться. Теперь же из-за скандальных событий одиночество этого кабинета ничем не могло ему помочь. Накануне Ригоберто попробовал. Он поставил на проигрыватель замечательную вещь, ораторию Артюра Онеггера «Царь Давид», записанную в парижском соборе Нотр-Дам, — она всегда его восхищала. На сей раз дону Ригоберто ни на секунду не удалось сосредоточиться на музыке. Он отвлекался, память вновь являла ему образы и тревоги последних дней, его потрясения и горечь из-за мелькания его имени в новостях; хотя Ригоберто не покупал газет, их приносили знакомые, они не упускали случая поговорить о скандале с Ригоберто и Лукрецией, отравляя им жизнь. Он был вынужден выключить проигрыватель и посидеть в тишине, слушая удары сердца, ощущая соленый вкус во рту. «В этой стране невозможно создать уголок цивилизации, пусть даже крохотный, — подвел итог Ригоберто. — В конце концов варварство стирает его с лица земли». И он повторил про себя еще раз — как и всегда, когда на него накатывала депрессия, — что в молодости сделал ошибку, отказавшись эмигрировать и оставшись в ужасной Лиме; тогда молодой человек был уверен, что сможет так организовать свою жизнь, что, даже если ради пристойного заработка ему придется проводить по многу часов в день в суетном гомоне перуанцев из высшего общества, по-настоящему он будет жить в своем маленьком анклаве — чистом, прекрасном, возвышенном, созданном на основе духовных ценностей, устроенном им самим в противовес ярму повседневности. Именно тогда у Ригоберто возникла мысль о спасительных участках: он полагал, что цивилизация никогда не была единым движением, общим для всех порядком вещей, средой обитания для всего общества, существовали лишь маленькие замки, возведенные во времени и пространстве, сопротивлявшиеся постоянному натиску той инстинктивной, грубой, косной, безобразной, разрушительной звериной силы, которая властвовала над миром, а теперь утвердилась и в собственном доме Ригоберто.

В тот вечер после ужина дон Ригоберто спросил Фончито, сильно ли он устал.

— Я не устал, папа. А почему ты спрашиваешь?

— Я бы хотел поговорить, если ты не против.

— Ну, если это не про Эдильберто Торреса, то я с удовольствием, — ответил Фончито с хитрецой. — Я больше его не встречал, так что успокойся.

— Обещаю, наш разговор будет не о нем. — Ригоберто, как в детстве, сложил пальцы крестиком, поцеловал и поклялся: — Богом клянусь.

— Не упоминай имени Господа всуе, я ведь верующая, — напомнила донья Лукреция. — Идите в кабинет. Я скажу Хустиниане, она принесет вам мороженое туда.

Пока они ложечка за ложечкой смаковали мороженое из лукумы, Ригоберто исподтишка подглядывал за сыном. Фончито сидел нога на ногу, ел медленно и казался погруженным в свои мысли. Да, это уже не мальчик. Когда он начал бриться? Кожа у него была исцарапанная, волосы разлохматились. Фончито мало занимался спортом, но выглядел как спортсмен: у него было стройное тело атлета. Настоящий красавец, девчонки должны по такому с ума сходить. Все так говорят. Однако сам Фончито, похоже, не интересовался подобными пустяками, его больше занимали галлюцинации и религиозные проблемы. Хорошо это или плохо? Хотел бы он, чтобы сын его рос нормальным ребенком? «Нормальным?» — спросил себя Ригоберто и представил, как Фончито говорит на обезьяньем сленге, глотая слоги, как затягивается косячком, нюхает кокаин или закидывается таблетками экстези в дискотеке на сотом километре Панамериканы, — именно так ведет себя золотая молодежь Лимы. По спине Ригоберто пробежали мурашки. В тысячу раз предпочтительнее, чтобы мальчик видел призраков или даже самого дьявола и писал эссе о природе зла.

— Я прочел твои записи о свободе и зле, — приступил к разговору Ригоберто. — Тетрадь лежала на твоем столе, и меня разобрало любопытство. Надеюсь, ты не будешь сердиться. Честно скажу, твоя работа меня сильно удивила. Она очень хорошо написана, и мысли в ней высказаны такие личные. Это по какому предмету задали?

— По словесности. — Фончито и не думал обижаться. — Профессор Итурриага задал нам сочинение на свободную тему. Но только это пока черновик. Мне еще нужно кое-что поправить.

— Я удивился, потому что не думал, что тебя настолько интересует религия.

— Моя работа показалась тебе религиозной? — переспросил Фончито. — По мне, так она скорее философская. Впрочем, не знаю, философия и религия всегда смешиваются. А ты, папа, никогда религией не интересовался?

— Я учился в «Реколете», а там преподавали священники. Потом — в Католическом университете. Я даже был какое-то время в руководстве «Католического действия», вместе с Пепином О’Донованом. Разумеется, в юности религия меня интересовала. Но однажды я утратил веру, и это было навсегда. Полагаю, что я утратил веру, как только начал думать. Верующему много думать не подобает.

— Так, значит, ты атеист. Ты веришь, что ни до, ни после этой жизни ничего не существует. Это ведь и означает быть атеистом?

— Мы сейчас уходим в темные глубины, — предупредил дон Ригоберто. — Я не атеист, атеист — он тоже верующий. Он верит, что Бога нет, разве не так? Я, лучше сказать, агностик, если нужно хоть как-то меня называть. Человек, который объявляет о своей растерянности, который не способен поверить, что Бог существует или что Бога не существует.

— Ни два ни полтора, — рассмеялся Фончито. — Это очень удобный способ увильнуть от проблемы, папа.

Смех его был свежий, здоровый, и Ригоберто подумал: какой хороший паренек! Он переживает подростковый кризис, страдает от сомнений и неуверенности по поводу того и этого света, что говорит в его пользу. Как бы хотелось ему помочь. Вот только чем, чем тут поможешь?

— Что-то вроде этого, хотя шутки здесь неуместны, — согласился Ригоберто. — И вот что я тебе скажу, Фончито: я завидую верующим. Не фанатикам, конечно, — эти внушают мне ужас. Истинно верующим. Тем, кто имеет веру и старается устроить свою жизнь в согласии со своими верованиями. Спокойно, без кривляния и фиглярства. Таких людей я знаю немного, но все-таки они есть. И они, на мой взгляд, достойны зависти. Кстати, а ты — верующий?

Фончито перестал улыбаться и подумал, прежде чем ответить.

— Мне хотелось бы побольше узнать о религии, ведь меня ничему не учили. — Мальчик ушел от прямого ответа, в его словах прозвучал легкий упрек. — Вот почему мы с Курносым Пессуоло записались в кружок по чтению Библии. Мы собираемся по пятницам после уроков.

— Замечательная идея, — обрадовался дон Ригоберто. — Библия — чудесная книга, ее должны читать все, как верующие, так и неверующие. Прежде всего для общей культуры. Но также и для того, чтобы лучше понимать мир, в котором мы живем. Многое, что происходит вокруг нас, прямо или косвенно исходит из Библии.

— Ты об этом хотел поговорить, папа?

— Вообще-то, нет, — сказал дон Ригоберто. — Я хотел поговорить с тобой об Исмаэле и о нашей скандальной ситуации. Эту историю наверняка и в твоей школе обсуждают.

Фончито вновь рассмеялся:

— Меня тысячу раз спрашивали, правда ли, что ты помог ему жениться на его кухарке, как об этом пишут в газетах. В блогах в связи с этой историей то и дело упоминают о тебе.

— Армида никогда не была его кухаркой, — уточнил дон Ригоберто. — Скорее, экономкой. Она занималась уборкой и содержанием дома, особенно с тех пор, как Исмаэль овдовел.

— Я пару раз бывал у него в гостях, но Армиду совершенно не помню. Она, по крайней мере, красивая?

— Представительная, скажем так, — ответил Ригоберто на манер царя Соломона. — И разумеется, гораздо моложе Исмаэля. Не вздумай верить всем этим газетным бредням. Что он был похищен, что он спятил и не отвечает за свои поступки. Исмаэль вполне в своем уме, вот почему я согласился быть его свидетелем. Конечно, я не подозревал, что скандал разразится такой грандиозный. Но в общем, и это наладится. Я хотел тебе сказать, что в страховой компании заморозили мою пенсию. Близнецы заявили на меня в полицию: объявляют в пособничестве похищению, которого не было. Так что сейчас адвокаты и судебные повестки держат меня в Лиме как на привязи. Вот о чем я говорю. Наступили тяжелые времена, и, пока все не разрешится, нам придется немножко затянуть пояса. Ни в коем случае не следует проживать все сбережения, от которых зависит наше общее будущее. И в первую очередь — твое. Я решил поставить тебя в известность.

— Ну разумеется, папа! — ободряюще воскликнул Фончито. — Не беспокойся. Если нужно, можешь пока не давать мне карманных денег.

— Все не так плохо, — улыбнулся дон Ригоберто. — На карманные расходы тебе хватит, даже останется. А что говорят об этой истории твои учителя и одноклассники?

— Подавляющее большинство, конечно, за близнецов.

— За гиен? Сразу видно, они с ними незнакомы.

— Дело в том, что они расисты, — спокойно объяснил Фончито. — Они не могут простить сеньору Исмаэлю, что он женился на чоли. Считают, что никто в здравом уме на такое не способен и что Армида мечтает только о деньгах. Ты не представляешь, папа, сколько раз мне пришлось подраться, защищая брак твоего друга. Меня поддерживает только Пессуоло, но больше из дружбы, а не потому, что уверен в моей правоте.

— Ты воюешь за справедливое дело, сынок. — Ригоберто хлопнул его по коленке. — Потому что, пусть в это никто и не верит, брак Исмаэля был браком по любви.

— Папа, а можно тебя спросить? — неожиданно выпалил мальчуган, когда Ригоберто казалось, что разговор уже закончен.

— Конечно. Спрашивай о чем угодно.

— Я все никак не могу понять, — смущенно начал Фончито. — Понять про тебя, папа. Тебе ведь всегда нравилось искусство: живопись, музыка, книги. Это единственное, о чем ты говоришь со страстью. Но почему же ты тогда стал адвокатом? Почему посвятил всю свою жизнь работе в страховой компании? Ты должен был стать художником, музыкантом, ну кем-то таким. Почему ты не послушался своего призвания?

Дон Ригоберто кивнул и задумался над ответом.

— Из трусости, сынок, — прошептал он после долгой паузы. — Я никогда не верил, что у меня достанет таланта сделаться настоящим художником. Хотя, возможно, это был лишь предлог, чтобы не пытаться им стать. Я принял решение быть не творцом, а всего лишь потребителем искусства, просвещенным дилетантом. И причиной тому — трусость, вот она, печальная правда. Теперь и ты ее знаешь. Не следуй моему примеру. Каким бы ни было твое призвание, оставайся ему верен до конца и не поступай как я, не предавай его.

— Я надеюсь, папа, ты не обиделся. Я уже давно хотел тебе задать этот вопрос.

— Я и сам думаю над этим вопросом уже много лет, Фончито. Ты заставил меня дать ответ, и я тебе благодарен. Ну все, ступай, спокойной ночи.

После разговора с сыном Ригоберто отходил ко сну в превосходном расположении духа. Он рассказал донье Лукреции, как славно удалось поговорить с мальчиком: вечернюю удрученность и дурное настроение как рукой сняло. Вот только последнюю часть разговора он пересказывать не стал.

— Я был рад увидеть его таким спокойным, таким взрослым, Лукреция. Только представь — он записался в кружок по чтению Библии. Сколько детей в его возрасте поступили бы подобным образом? Да почти никто. Вот ты — читала Библию? Я, признаюсь, только фрагментами, да и то немало лет тому назад. А хочешь, мы — вроде как для игры — тоже начнем читать и обсуждать Библию? Это очень хорошая книга.

— Я буду только за! Может быть, ты вновь обратишься и вернешься в лоно церкви. — Лукреция немного подумала и прибавила: — Надеюсь, Ушастик, что чтение Библии не войдет в противоречие с нашими занятиями любовью.

Она услышала ехидный смех супруга и почти сразу почувствовала, как жадные руки ласкают ее тело.

— Библия — самая эротичная книга на свете, — с удовольствием объявил Ригоберто. — Сама увидишь, когда мы доберемся до Песни песней и всего, что проделывал Самсон с Далилой, а Далила — с Самсоном. Сама увидишь.


предыдущая глава | Скромный герой | cледующая глава