home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XIV

В тот зимний вторник, который впоследствии дон Ригоберто и донья Лукреция сочтут худшим днем в своей жизни, небо, как ни странно, было ясное и рассвет — солнечный. После двух недель упрямого тумана, сырости и нескончаемого дождика, который почти не мочил, зато пронизывал до самых костей, такое пробуждение можно было счесть добрым предзнаменованием.

Следственный судья назначил встречу на десять утра. Доктор Клаудио Арнильяс, как всегда кривоногий, в своих неизменных цветных подтяжках, заехал за Ригоберто в девять, как и было условлено. Адвокат полагал, что новый визит в суд будет, как и прежде, пустой тратой времени: глупые расспросы о его функциях и полномочиях в качестве управляющего страховой компанией, на которые Ригоберто даст очевидные и не менее глупые ответы. Однако на сей раз оказалось, что близнецы продвинулись в своем преследовании: они не только затормозили процедуру его выхода на пенсию — под предлогом проверки деятельности и доходов за все время работы; теперь они инициировали новое судебное разбирательство в отношении якобы мошеннических действий в ущерб компании, и Ригоберто теперь фигурировал в качестве соучастника, укрывателя и выгодоприобретателя.

Дон Ригоберто почти и позабыл тот случай, произошедший три года назад. Один из клиентов компании, обосновавшийся в Лиме мексиканец, владелец земельного участка и фабрики молочных продуктов в долине Чильон, стал жертвой пожара, уничтожившего его собственность. После полицейской экспертизы и судебного постановления ему, в соответствии со страховкой, возместили убытки. А когда по заявлению его компаньона мексиканца обвинили в умышленном поджоге с целью получения компенсации, он скрылся из страны в неизвестном направлении, и страховая компания не смогла вернуть себе выплаченные деньги. Теперь близнецы утверждали, что располагают доказательствами недобросовестного и подозрительного поведения управляющего в этом деле. Доказательства состояли из свидетельства бывшего сотрудника компании, уволенного за некомпетентность: по его словам, Ригоберто действовал заодно с мошенником. Это была несусветная чушь, и доктор Арнильяс, уже подавший встречный иск против близнецов и их лжесвидетеля за клевету, заверял, что это обвинение рассыплется, как замок из песка; Мики и Эскобита будут вынуждены выплатить дону Ригоберто компенсацию за оскорбление достоинства, лжесвидетельство и попытку ввести суд в заблуждение.

Это дело отняло у них все утро. В тесном душном помещении было не продохнуть от жары, летали мухи, стены были испещрены надписями и рисуночками. Сидя на рахитичном колченогом стуле, слишком узком для его зада, да вдобавок еще и шатком, Ригоберто кое-как балансировал, чтобы не упасть на пол; при этом приходилось отвечать на вопросы судьи — такие нелепые и сумасбродные, что, казалось, единственное их назначение — это отнимать у него время, терпение и хорошее утреннее настроение. Неужели сыновья Исмаэля подмазали и судью? Эти негодники каждый день устраивали ему все новые пакости, лишь бы заставить его признать, что отец их женился на своей служанке, будучи в неадекватном состоянии. Сначала не отпустили на пенсию, а теперь вот такое. Близнецы должны понимать, что это обвинение может обернуться против них самих. Зачем же они его выдвинули? Из одной слепой ненависти, из дикого желания отомстить пособнику отцовской женитьбы? Быть может, это фрейдистский перенос? Они сейчас вне себя от ярости и ополчились на него, потому что ничем не могут навредить Исмаэлю с Армидой, которые продолжают веселиться где-то в Европе. У близнецов ничего не выйдет. Они не заставят его отступиться. Посмотрим, кто будет смеяться последним на этой маленькой войне.

Судья был низкорослый и тщедушный человечек в поношенном костюме, он говорил не глядя в глаза собеседнику, таким тихим и неуверенным голоском, что раздражение Ригоберто нарастало с каждой минутой. Ведется ли запись их беседы? Кажется, не ведется. Между стенкой и судьей притулился секретарь, с головой зарывшийся в бумажки, но магнитофона нигде не наблюдалось. В распоряжении судьи имелся только блокнотик, в котором он время от времени что-то чиркал так стремительно, что эти записи никак не могли быть даже сжатым изложением показаний Ригоберто. Выходило, что весь этот допрос — не что иное, как фарс, задуманный, чтобы усложнить ему жизнь. Ригоберто был уже настолько зол, что ему стоило большого труда продолжать эту идиотскую комедию и не взорваться от ярости. На выходе из конторы доктор Арнильяс заверил Ригоберто, что ему бы следовало порадоваться: раз судья проводил допрос с такой неохотой, то очевидно, что он не принимает обвинение гиен всерьез. Он объявит его недействительным, не имеющим юридической силы, это точно.

Ригоберто вернулся домой усталый, раздраженный, без всякого аппетита. Ему достаточно было взглянуть на перекошенное лицо доньи Лукреции, чтобы понять, что его ожидает очередная плохая новость.

— Что случилось? — спросил он, снимая пиджак, вешая его в гардероб. Жена ничего не отвечала, Ригоберто снова на нее посмотрел. — В чем плохая новость, любовь моя?

Лукреция ответила через силу, дрожащим голосом:

— Эдильберто Торрес, представь себе. — Чуть слышно вздохнув, она прибавила: — Он появился в маршрутке. Опять, Ригоберто. Боже мой, опять!

— Где? Когда?

— В маршрутке Лима — Чоррильос. — Фончито отвечал ей очень спокойно, глазами умоляя не придавать значения этому происшествию. — Я сел на бульваре Республики, рядом с площадью Грау. А на следующей остановке, в Санхоне, вошел он.

— Он? Именно он? Это был он? — затараторила Лукреция, изучающе глядя на пасынка. — Ты уверен, что так все и было?

— Приветствую, мой юный друг, — поздоровался Эдильберто Торрес, как всегда слегка поклонившись. — Вот так неожиданность, смотри, где нам довелось встретиться! Рад тебя видеть, Фончито.

— Серый пиджачный костюм с галстуком, жилет цвета граната, — рассказывал мальчик. — Идеально причесан и выбрит, сама элегантность. Ну конечно это был он, Лукреция. И к счастью, на этот раз он не плакал.

— С нашей последней встречи ты, кажется, немного подрос, — заметил Эдильберто Торрес, оглядев мальчика с ног до головы. — И не только физически. Взгляд у тебя стал более спокойный, более уверенный. Почти что взрослый взгляд, Фончито.

— Мой папа запретил с вами разговаривать, сеньор. Простите, но я должен его слушаться.

— А он объяснил почему? — совершенно не сердясь, спросил сеньор Торрес. Он смотрел на Фончито с любопытством, едва заметно улыбаясь.

— Папа и мачеха считают вас дьяволом, сеньор.

Эдильберто Торреса такой ответ не сильно удивил, зато удивился водитель маршрутки. Он слегка притормозил и внимательно посмотрел на двух пассажиров на заднем сиденье. Но, увидев их лица, водитель успокоился. Сеньор Торрес улыбнулся шире, но смеяться не стал. Только кивнул, как бы переводя дело в шутку.

— По нынешним временам все возможно, — произнес он с отменным дикторским выговором и пожал плечами. — Даже дьявол может бродить по улицам Лимы и разъезжать в маршрутках. Кстати, насчет дьявола: я слышал, Фончито, у тебя был интересный разговор с падре О’Донованом. Да, с тем самым, у которого приход Бахо-эль-Пуэнте, с кем же еще. Так, значит, вы поладили?

— Он тебя разыгрывал, неужели ты не поняла, Лукреция? — заверил дон Ригоберто. — Я так понимаю, старая шутка снова пришла ему в голову в маршрутном такси. Совершенно невозможно, чтобы этот Торрес упоминал про Пепина. Он просто над тобой подшутил. Он смеется над нами с самого начала этой истории, вот в чем правда.

— Ты бы так не говорил, если бы видел его лицо, Ригоберто. Думаю, я знаю мальчика достаточно хорошо, чтобы понимать, когда он лжет, а когда говорит правду.

— Вы знаете падре О’Донована, сеньор?

— Иногда по воскресеньям захожу послушать его мессу, несмотря на то что его приход достаточно далеко от моего дома, — ответил Эдильберто Торрес. — Я отправляюсь на эту прогулку, потому что мне нравятся его проповеди. Проповеди умного, просвещенного человека, который говорит для всех, а не только для верующих. Во время вашей беседы тебе так не показалось?

— Я никогда не слышал проповедей падре О’Донована, — уточнил Фончито. — Но конечно, он показался мне очень умным человеком. Он знает жизнь, а уж тем более — религию.

— Тебе стоило бы его послушать, когда он вещает с кафедры, — посоветовал Эдильберто Торрес. — Особенно теперь, когда ты заинтересовался вопросами духовности. Падре О’Донован красноречив, изыскан, и слова его исполнены мудрости. Вероятно, он один из лучших церковных ораторов. Ведь священная риторика, столь почитаемая в былые времена, давно уже пребывает в небрежении.

— Но он вас не знает, сеньор, — осмелился заметить Фончито. — Я говорил о вас с падре О’Донованом, и он даже не знает, кто вы такой.

— Для него я не больше чем еще одно лицо среди прихожан его церкви, — спокойно возразил Эдильберто Торрес. — Лицо, затерянное среди других лиц. Как здорово, что ты увлекся религией, Фончито. Я слышал, ты посещаешь кружок, в котором раз в неделю читают Библию. Тебе нравится?

— Не лги мне, родное сердце, — ласково пожурила пасынка донья Лукреция, пытаясь скрыть замешательство. — Такого он не мог сказать. Невозможно, чтобы сеньор Торрес знал о вашем кружке.

— Он даже сказал, что на прошлой неделе мы закончили читать Бытие и перешли к Исходу. — Теперь лицо мальчика выражало тревогу. Он тоже растерялся. — Клянусь тебе, он знал даже такие подробности. Я и сам был очень удивлен.

— Тут нечему удивляться, Фончито, — улыбнулся Эдильберто Торрес. — Ты мне очень понравился, поэтому мне интересно знать, как идут твои дела в школе, в семье, да и вообще. Поэтому я стараюсь следить за тем, что ты делаешь и с кем общаешься. Это просто проявление моей заинтересованности. Не нужно искать пятый угол, если их всего четыре. Слышал такое присловье?

— Я разберусь с ним, когда он вернется из школы! — рявкнул дон Ригоберто, внезапно впадая в ярость. — Фончито не может и дальше вот так с нами играть. Я уже устал от этих вечных небылиц.

Ригоберто мрачно прошел в ванную и окатил лицо холодной водой. На душе у него было неспокойно, возникло предчувствие беды. Он никогда не верил, что судьба человека написана заранее, что жизнь — это сценарий, который человеческие существа разыгрывают, сами того не ведая, однако после злосчастной свадьбы Исмаэля и таинственных появлений Эдильберто Торреса в жизни Фончито дону Ригоберто стало казаться, что он различает в своей судьбе признаки предопределенности. Могут ли дни его жизни быть заранее уготованной последовательностью, как полагают кальвинисты? Но худшее было в другом: в тот злосчастный вторник проблемы в его семье только начинались.

Сели обедать. Ригоберто и Лукреция молча, с похоронными лицами и без всякого аппетита ковырялись в салате. Как вдруг в столовую, не спрашивая разрешения, ворвалась Хустиниана:

— Сеньор, вас просят к телефону. — Служанка была взбудоражена, глаза ее сверкали огнем, что бывало с ней только в исключительных случаях. — Господин Исмаэль Каррера, собственной персоной!

Ригоберто выскочил из-за стола. Натыкаясь на мебель, перебежал в свой кабинет.

— Исмаэль? Это ты, Исмаэль? Откуда ты звонишь?

— Отсюда, из Лимы, откуда же еще. — Друг и бывший начальник отвечал так же беззаботно и жизнерадостно, как и в предыдущий раз. — Мы вернулись вчера, и нам не терпится вас повидать. Но, Ригоберто, нам с тобой так много всего нужно обсудить — почему бы нам не встретиться один на один, немедленно? Ты обедал? Тогда давай выпьем кофе. Да, прямо сейчас, я жду тебя дома.

— Бегу, — автоматически ответил Ригоберто. «Что за день, что за день!»

Он больше не притронулся к еде и выскочил из дому, точно подхваченный ураганом, пообещав Лукреции вернуться поскорее и пересказать все новости. Возвращение друга, виновника всех его конфликтов с близнецами, заставило Ригоберто позабыть о разговоре со следственным судьей и о новом появлении Эдильберто Торреса в маршрутке Лима — Чоррильос.

Так, значит, старикан с молодой женой наконец-то завершили свой медовый месяц. Действительно ли он в курсе событий, правда ли, что Клаудио Арнильяс ежедневно докладывал ему обо всех проблемах, которые доставляет преследование гиен? Ригоберто был готов к откровенному разговору: он скажет, что уже, пожалуй, хватит, что с того дня, когда он согласился быть свидетелем на свадьбе, его жизнь превратилась в судебно-полицейский кошмар, что Исмаэль должен немедленно заставить Мики и Эскобиту прекратить свои происки.

Однако, когда Ригоберто вошел в большой неоколониальный дом в Сан-Исидро, Исмаэль и Армида приняли его с такой сердечностью, что от его решимости не осталось и следа. Он был поражен спокойствием, довольством и элегантностью этой пары. Исмаэль был одет по-спортивному, на шее шелковый платочек, сандалии облегали его ступни как перчатки, кожаная куртка гармонировала с рубашкой с воротником-стойкой; лицо было веселое, гладко выбритое, и исходил от него легкий аромат аниса. Но еще более разительно переменилась Армида. Казалось, ею только что занимались умелые парикмахерши, визажистки и маникюрши. Из брюнетки она превратилась в шатенку, вместо ровных волос появилась элегантная волнистость. Наряд ее состоял из легкого костюма в цветочек, лиловой шали на плечах и того же цвета туфель на среднем каблуке. Все в ее облике — ухоженные руки, выкрашенные бледно-розовым лаком ногти, сережки, золотая цепочка, брошь на груди и даже раскованность манер (приветствуя Ригоберто, Армида подставила щеку для поцелуя) — все было из арсенала дамы, жизнь которой проходит среди светских образованных, состоятельных людей, привыкшей следить за своим телом и костюмом. На первый взгляд в Армиде не осталось и следа от домашней прислуги. Что же, она посвятила послесвадебные месяцы в Европе изучению хороших манер?

Когда исчерпали себя первые приветствия, все трое перешли в маленькую гостиную при столовой. Широкое окно выходило в сад, где росли бугенвиллеи, кротон, герани и бругмансия. Ригоберто заметил рядом со столиком, на котором стояли чашечки, кофейник и поднос с печеньем и пирожными, несколько пакетов, коробок и коробочек в изящной упаковке, украшенных причудливыми бантиками. Это что, подарки? Да. Исмаэль и Армида привезли подарки для Ригоберто, Лукреции, Фончито и даже для Хустинианы в благодарность за их хорошее отношение к новобрачным: рубашки и шелковая пижама для Ригоберто, блузки и платки для Лукреции, спортивная форма и кроссовки для Фончито, передники и сандалии для Хустинианы — это не считая ремешков, подтяжек, запонок, записных книжек, блокнотиков ручной работы, гравюр, шоколадок, книг по искусству и фривольного рисунка, который можно было повесить в ванной или над ложем любви.

Новобрачные выглядели помолодевшими, уверенными в себе, счастливыми и такими спокойными, что Ригоберто как будто заразился от них безмятежностью и хорошим настроением. Хозяин дома был, по-видимому, совершенно уверен в своих действиях и чувствовал себя в полнейшей безопасности от махинаций близнецов. Как Исмаэль и предсказывал за обедом в «Розе ветров», он мог потратить больше, чем его сыновья, и тем самым расстроить все их козни. Все у него будет под контролем. Тем лучше. Тогда Ригоберто и волноваться не стоило. С приездом Исмаэля в Лиму затеянная гиенами неразбериха утрясется. Быть может, дело кончится примирением, если его бывший начальник согласится подкинуть этой парочке стервецов еще немного денег. Все проблемы, портившие ему кровь, разрешатся в несколько дней, и Ригоберто вновь обретет свою потайную жизнь, свой уголок цивилизации. «Мою свободу и уверенность», — подумал он.

После кофе Ригоберто выслушал несколько забавных историй, случившихся во время итальянского путешествия молодоженов. К Армиде, голоса которой он даже не помнил, как будто вернулся дар живой речи. Жена Исмаэля изъяснялась свободно, строя фразы почти без ошибок, у нее оказалось замечательное чувство юмора. Спустя какое-то время она удалилась, «чтобы кабальеро могли поговорить о серьезных делах». Армида пояснила, что прежде понятия не имела о сиесте, однако Исмаэль приучил ее проводить минут пятнадцать после обеда с закрытыми глазами, и теперь действительно благодаря этому маленькому отдыху она по вечерам прекрасно себя чувствует.

— Дражайший Ригоберто, ни о чем не беспокойся, — заверил Исмаэль, как только они остались наедине. И похлопал гостя по плечу. — Еще чашечку кофе? Рюмочку коньяка?

Ригоберто покачал головой:

— Я рад видеть тебя таким довольным и жизнерадостным, Исмаэль. Рад видеть, что вы оба в полном порядке. По правде говоря, и ты, и Армида прямо-таки сияете от счастья. Наглядное доказательство, что ваш брак поймал попутный ветер. Я, конечно же, в восторге. Однако, однако…

— Однако эта парочка чертенят прибавляет тебе седых волос, я знаю, знаю, — докончил до него Исмаэль Каррера, снова хлопая гостя по плечу и не переставая улыбаться ему и всему свету. — Верь моим словам, Ригоберто, и ни о чем не волнуйся. Теперь я здесь, и я со всем разберусь. Я знаю, как взяться за эти проблемы и как их разрешить. Тысячу раз прошу прощения за все неурядицы, которые свалились тебе на голову из-за преданности старому другу. Завтра я весь день собираюсь посвятить работе с Клаудио Арнильясом и с другими адвокатами из его конторы. Обещаю, что вытащу тебя из всех судебных разбирательств и прочих недоразумений. А теперь садись и слушай. У меня есть новости, которые прямо тебя касаются. Давай-ка, старина, выпьем коньячка.

Хозяин дома сам поспешил разлить коньяк по бокалам. Мужчины чокнулись и смочили губы и язык напитком, придававшим хрусталю алый блеск, а своим запахом напоминавшим о дубовой бочке. Ригоберто заметил хитринку во взгляде Исмаэля. Озорная, насмешливая улыбка сверкнула в морщинках вокруг его глаз. Он что, во время медового месяца подладил свои вставные челюсти? Прежде они все время шевелились, а теперь, казалось, крепко сидят на деснах.

— Ригоберто, я продал все свои акции компании «Assicurazioni Generali», лучшей и самой крупной страховой конторе в Италии, — объявил Исмаэль, со смешком раскинув руки. — Тебе ведь отлично знакомо это название? Мы много раз с ними работали. Основная резиденция компании находится в Триесте, но филиалы разбросаны по всему миру. Они уже давно хотели проникнуть в Перу, и я воспользовался случаем. Замечательная сделка. Как видишь, мой медовый месяц был посвящен не только наслаждению. Это была еще и деловая поездка.

Исмаэль веселился и праздновал, точно мальчишка, открывающий подарки от Деда Мороза. Дон Ригоберто не мог поверить своим ушам. Он смутно припомнил, что несколько недель назад читал в журнале «Economist», что «Assicurazioni Generali» планирует экспансию в Южную Америку.

— Ты продал компанию, основанную твоим отцом, в которой сам всю жизнь проработал? — наконец переспросил он в растерянности. — Транснациональной итальянской корпорации? Когда ты начал переговоры об этой сделке, Исмаэль?

— Почти полгода назад, — ответил его друг, неторопливо побалтывая коньяком в бокале. — Сделка прошла быстро, без трудностей. И, повторяю, очень удачно. Я провернул хорошую операцию. Садись поудобнее и слушай дальше. По очевидным причинам это дело до самого своего счастливого завершения должно было сохраняться в тайне. Вот откуда взялась аудиторская проверка, которую я поручил в прошлом году этой итальянской фирме и которая так тебя удивила. Теперь ты понимаешь, что за ней стояло: итальянцы желали под лупой проверить состояние наших дел. Заказывал и оплачивал проверку не я, a «Assicurazioni Generali». Поскольку продажа акций уже состоялась, я могу быть с тобой откровенен.

Исмаэль Каррера говорил около часа, Ригоберто его почти не перебивал (только несколько раз уточнил отдельные детали). Он слушал друга, удивляясь его памятливости: Исмаэль без малейших колебаний, точно снимая слои палимпсеста, обнажал перед ним месяц за месяцем историю всех предложений и встречных предложений. Ригоберто был поражен. Ему казалось невероятным, что столь масштабную операцию провели в величайшей тайне и даже он, главный управляющий, ничего не заподозрил. Встречи сторон проходили в Лиме, Триесте, Нью-Йорке, Милане; в них участвовали руководители компаний, адвокаты, советники, доверенные лица и банкиры из нескольких стран, однако были исключены почти все перуанские служащие Исмаэля Карреры и, разумеется, Мики и Эскобита. Эти двое, получившие свое наследство вперед, когда дон Исмаэль выгнал их из фирмы, уже продали немалую часть своих акций, и только теперь Ригоберто узнал, что их выкупил через подставных лиц сам владелец компании. У гиен до сих пор оставался небольшой пакет акций, и им предстояло превратиться в младших (на самом деле ничтожных) компаньонов перуанского филиала «Assicurazioni Generali». Как они отреагируют? Исмаэль презрительно пожал плечами: «Плохо, конечно же. Ну и что? Пусть себе вопят. Продажа была выполнена с соблюдением всех национальных и международных формальностей. В надзорных органах Италии, Перу и Соединенных Штатов были получены разрешения. Соответствующие налоги выплачены до последнего сентаво. Сделка прошла и помазание, и соборование».

— Как тебе кажется, Ригоберто? — Исмаэль Каррера завершил свое объяснение. Он вновь раскинул руки, как комедиант, ожидающий аплодисментов от публики. — Я до сих пор жив и дееспособен, я все еще деловой человек?

Ригоберто кивнул в ответ. Он совсем растерялся и не знал, что сказать. Старый друг смотрел на него улыбаясь, довольный собой.

— Вот уж действительно, ты не перестаешь меня изумлять, Исмаэль, — произнес наконец дон Ригоберто. — Я вижу, ты переживаешь вторую молодость. Это Армида тебя воскресила? До сих пор в голове не укладывается, что ты с такой легкостью расстался с компанией, которую твой отец основал, а ты прославил, вкладываясь своей кровью, потом и слезами на протяжении полувека. Звучит нелепо, но мне сейчас больно, как будто я лишился чего-то своего. А ты — веселишься, точно пьяный.

— Решение далось мне не так легко, — уточнил Исмаэль с серьезным видом. — Поначалу я сильно сомневался. И горевал, конечно. Однако при нынешнем состоянии дел это было единственным решением. Если бы у меня имелись другие наследники… в общем, не надо о грустном. Нам с тобой прекрасно известно, что стало бы с компанией, если бы ее унаследовали мои сыновья. Они бы ее быстро потопили — петух не успеет прокукарекать. В лучшем случае они ее продали бы по дешевке. А в руках у итальянцев компания будет жить и процветать. Ты получишь свою пенсию без всяких вычетов и даже с надбавкой, старик. Это уже оговорено.

Дону Ригоберто почудилось, что улыбка его друга сделалась печальной. Исмаэль вздохнул, взгляд его затуманился.

— Что же ты будешь делать с такими деньжищами, Исмаэль?

— Доживать мои последние годы в счастье и спокойствии, — тотчас ответил он. — Надеюсь, еще и в добром здравии. Потихоньку наслаждаться жизнью рядом с женой. Лучше поздно, чем никогда, Ригоберто. Тебе, как никому другому, известно, что я всегда жил, чтобы работать.

— Гедонизм — хорошая философия, Исмаэль. К тому же я сам ее исповедую. До сих пор в моей жизни мне удавалось быть гедонистом лишь наполовину. Однако я надеюсь последовать твоему примеру, когда близнецы оставят меня в покое и мы с Лукрецией сможем совершить давно задуманное путешествие по Европе. Она очень расстроилась, когда из-за нападок твоих сыночков нам пришлось переменить планы.

— Я же сказал: завтра я этим займусь. Это первый пункт в моем расписании, Ригоберто, — пообещал Исмаэль, вставая. — Я позвоню тебе после встречи в конторе Арнильяса. А потом мы назначим дату для совместного обеда или ужина, с Армидой и Лукрецией.

Когда Ригоберто возвращался домой на своей машине, в его голове, словно струи в фонтане, перемешивались самые разные мысли. Сколько денег получил Исмаэль от продажи акций? Много миллионов. Как ни крути, целое состояние. Даже учитывая, что в последние годы компания работала не в полную силу, это было солидное предприятие с отменным послужным списком и первоклассной репутацией в Перу и за рубежом. Безусловно, восьмидесятилетний Исмаэль уже не годился для управления компанией. Он наверняка вложил свой капитал в надежные источники дохода: казначейские обязательства, пенсионные фонды, положил на счет в каком-нибудь налоговом раю: Лихтенштейне, на островах Гернси или Джерси. Или, быть может, в Сингапуре или Дубае. Одни проценты позволят ему с Армидой жить по-королевски в любой точке света. А как поступят близнецы? Схватятся с новыми владельцами? Они настолько тупые, что и такое может случиться. Тогда их раздавят, как тараканов. Что ж, в добрый час. Нет, они, вероятно, попытаются откусить хотя бы кусочек от выплаченных денег. Но к ним будет не так-то легко подобраться. Определенно, близнецы присмиреют, если Исмаэль сжалится и кинет им несколько крошек, чтобы они перестали портить воздух. Так, значит, все уладится. Только бы уж поскорее. Тогда он наконец сможет исполнить свою мечту о сладостной пенсионной жизни, богатой материальными, интеллектуальными и эстетическими удовольствиями.

Но в глубине души Ригоберто не верилось, что у Исмаэля все пройдет так гладко. Его терзало подозрение, что вместо того, чтобы наладиться, жизнь его осложнится еще сильнее и вместо того, чтобы выбраться из полицейской и судебной волокиты, в которой его запутали Мики с Эскобитой, он увязнет еще крепче, до скончания своих дней. А может быть, весь его пессимизм связан с неожиданным возвращением в жизнь Фончито сеньора Эдильберто Торреса?

Едва переступив порог своего дома, Ригоберто представил жене подробный отчет о событиях последних часов. Не стоило беспокоиться из-за покупки страховой компании итальянской корпорацией: что касается их семьи, этот переход поможет им выпутаться из проблем, если Исмаэль — по договоренности с новыми владельцами — успокоит близнецов небольшой денежной компенсацией, заставит их отступиться. Больше всего Лукрецию поразило, что Армида вернулась из свадебного путешествия настоящей светской дамой, элегантной и общительной. «Я как можно скорее позвоню ей, чтобы поздороваться и договориться вместе пообедать или поужинать, любовь моя. Мне просто не терпится увидеть, как она преобразилась в светскую даму».

Ригоберто удалился в свой кабинет и посмотрел по компьютеру всю информацию по «Assicurazioni Generali». Действительно, самая большая страховая компания в Италии. Ему самому несколько раз приходилось вести дела с ней и с ее филиалами. Компания сильно разрослась в последние годы благодаря продвижению в Восточную Европу, на Средний и Дальний Восток и не так заметно — в Центральную Америку: здесь основные дела она вела с Панамой. Теперь же открывалась удачная возможность проникнуть и в Южную Америку, используя в качестве трамплина Перу. У этой страны дела шли хорошо, законы отличались стабильностью, инвестиции росли.

Ригоберто с головой погрузился в свои исследования, но вот он услышал, что Фончито вернулся из школы. Отец выключил компьютер и с нетерпением дожидался, когда сын зайдет пожелать ему доброго вечера. Когда мальчик вошел в кабинет, чтобы поцеловать отца, все еще со школьным ранцем на спине, Ригоберто решил сразу же заговорить о главном.

— Так, значит, Эдильберто Торрес появился снова, — печально произнес он. — Я думал, мы навсегда избавились от него, Фончито.

— Я тоже так думал, папа, — ответил мальчик с обезоруживающей искренностью. Он снял ранец, поставил на пол и сел на стул перед отцовским столом. — Разговор был совсем коротенький. Разве Лукреция тебе не передала? Он длился ровно столько, сколько маршрутка ехала до Мирафлореса. Сеньор Торрес вышел на улице Диагональ, рядом с парком. Разве она не рассказала?

— Конечно рассказала, но мне бы хотелось все услышать от тебя самого. — Ригоберто заметил, что пальцы сына перепачканы чернилами, узел школьного галстука не затянут. — Что он сказал? О чем вы разговаривали?

— О дьяволе, — рассмеялся Фончито. — Да-да, не смейся. Это правда, папа. И на этот раз он, к счастью, не плакал. Я рассказал, что вы с мачехой считаете дьяволом его самого.

Фончито говорил с такой естественностью, в нем было столько свежести и простоты, что как уж было ему не поверить? Вот о чем подумал Ригоберто.

— Они до сих пор верят в дьявола? — удивился Эдильберто Торрес. Он обращался к своему спутнику вполголоса. — В наши дни, как мне кажется, в этого кабальеро верят немногие. Твои родители объяснили, почему они столь невысокого мнения обо мне?

— Из-за ваших загадочных появлений и исчезновений, сеньор, — ответил Фончито, тоже понизив голос, потому что тема их разговора уже заинтересовала других пассажиров, которые теперь косились на собеседников краем глаза. — Мне не следовало бы с вами говорить. Я уже объяснял: мне запрещено.

— Передай им от меня, пусть отбросят свои страхи, они могут спать вполне спокойно, — заверил Эдильберто Торрес чуть слышным голосом. — Я не дьявол и не кто-то в этом роде, я обыкновенный нормальный человек, как ты и как они. И как все пассажиры в этой маршрутке. К тому же ты заблуждаешься: я появляюсь и исчезаю ничуть не загадочным образом. Наши встречи с тобой — это дело случая. Просто-напросто совпадения.

— Я буду с тобой откровенен, Фончито. — Ригоберто долго смотрел сыну в глаза, тот выдержал его пристальный взгляд не мигая. — Я хочу тебе верить. Я знаю, что ты не врунишка и никогда таким не был. Я прекрасно знаю, что ты всегда говорил мне правду, пусть даже себе во вред. Но в данном случае — я имею в виду в этом проклятом случае с Эдильберто Торресом…

— Почему проклятом? — перебил Фончито. — Что такого сделал тебе этот господин, чтобы ты произносил это ужасное слово?

— Что он мне сделал?! — вскрикнул дон Ригоберто. — Он заставил меня впервые в жизни сомневаться в моем сыне, так что я теперь не могу поверить в правдивость твоих слов. Понимаешь, Фончито? Именно так. Всякий раз, когда я слышу о твоих встречах с Эдильберто Торресом, я, как ни стараюсь, не могу поверить, что ты говоришь мне правду. И это не упрек, постарайся меня понять. То, что с тобой сейчас происходит, меня печалит и сильно угнетает. Подожди-подожди, дай мне закончить. Я не говорю, что ты намеренно лжешь, обманываешь меня. Я знаю, ты никогда так не поступишь, по крайней мере умышленно, сознательно. Но, прошу тебя, задумайся на минутку о том, что я скажу тебе со всей своей нежностью. Только представь себе. Не может ли быть так, что все твои рассказы об Эдильберто Торресе, которые слышим я и Лукреция, — это только фантазия, нечто вроде сна наяву, Фончито? Такое иногда случается.

Дон Ригоберто замолчал, потому что увидел, как побледнел его сын. Лицо мальчика наполнилось неизбывной печалью. Ригоберто ощутил угрызения совести.

— Так, значит, я сумасшедший и меня посещают видения, я вижу то, чего нет? Ты это хочешь сказать, папа?

— Я не называл тебя сумасшедшим, нет, конечно, — извинился Ригоберто. — Я даже так не думаю. Однако, Фончито, не так уж и невозможно, что этот субъект является манией, навязчивой идеей, кошмаром, который видится тебе наяву. И не смотри на меня так насмешливо. Это возможно, уверяю тебя. И я объясню почему. В реальной жизни, в нашем с тобой мире, не бывает так, чтобы человек вдруг появлялся в самых неожиданных местах: на футбольной площадке твоей школы, в дискотечном туалете, в маршрутке Лима — Чоррильос. И чтобы этот человек все знал о тебе, о твоей семье, о том, что ты делаешь и чего не делаешь. Ты понимаешь, что это невозможно?

— Что же делать, если ты мне не веришь, папа? — озабоченно пробормотал Фончито. — Я тоже не хочу тебя расстраивать. Но как же я могу согласиться с твоей идеей о галлюцинациях, если уверен, что сеньор Торрес — человек из плоти и крови, а не привидение! Лучше уж я больше не буду тебе о нем рассказывать.

— Ну уж нет, Фончито, я хочу, чтобы ты держал меня в курсе ваших встреч, — не согласился Ригоберто. — Пускай мне и трудно принять на веру все, что с ним связано, я убежден, что ты говоришь мне правду. В этом можешь не сомневаться. Если ты и лжешь, то делаешь это без умысла, неосознанно. Ну что, тебе, наверно, уроки нужно делать? Если хочешь, можешь идти. Поговорим в другой раз.

Фончито подобрал с пола ранец и сделал пару шагов к двери. Но не дошел: как будто вспомнив о чем-то важном, он обернулся к отцу:

— Папа, ты о нем такого плохого мнения, а вот сеньор Торрес, наоборот, очень хорошего мнения о тебе.

— Почему ты так думаешь, Фончито?

— Потому что я слышал, что у твоего папы проблемы с полицией, с судьями, ну ты, в общем, и сам знаешь, — произнес Эдильберто Торрес вместо прощания, когда уже попросил водителя остановить на следующей. — Я знаю, Ригоберто — человек безукоризненной честности, и я уверен, что все с ним происходящее очень несправедливо. Если я могу что-нибудь для него сделать, я был бы счастлив протянуть руку помощи. Так ему и передай, Фончито.

Дон Ригоберто не знал, что сказать. Он молча смотрел на сына, который стоял с невозмутимым видом, дожидаясь ответа.

— Он так сказал? — наконец переспросил Ригоберто. — Так, значит, он передал сообщение для меня. Он знает о моей судебной канители и хочет помочь. Я правильно понимаю?

— Все правильно, папа. Видишь, он о тебе очень хорошего мнения.

— Передай, что я согласен, передай, что с радостью. — Ригоберто наконец овладел собой. — Ну разумеется. В следующий раз, как только он появится, поблагодари его и скажи, что я буду рад побеседовать. Где ему удобно. Быть может, у него найдется способ мне помочь, очень хорошо. Больше всего на свете я хочу увидеться вживую и поговорить с Эдильберто Торресом, сынок.

— О’кей, папа, я так и передам, если снова его увижу. Обещаю. Ты убедишься, что это не призрак, а человек из плоти и крови. Ну, я пошел делать уроки. Сегодня нам задали целую прорву.

Когда Фончито вышел из кабинета, Ригоберто попробовал снова залезть в компьютер, но почти сразу его выключил. Он утратил всякий интерес к «Assicurazioni Generali» и к извилистым финансовым операциям Исмаэля. Мог ли Эдильберто Торрес сказать Фончито такие слова? Мог ли он знать о его неприятностях с судебными органами? Определенно нет. Этот мальчишка в очередной раз расставил ему ловушку, и он снова попался как дурачок. А если Эдильберто Торрес назначит ему встречу? «Тогда, — подумал Ригоберто, — я вернусь в лоно церкви, вновь обращусь и проведу остаток дней в картезианском монастыре». Он рассмеялся и пробормотал сквозь зубы: «Какая бесконечная скука. Сколько же в мире океанов глупости!»

Ригоберто поднялся и подошел к ближайшей книжной полке, на которой держал свои любимые книги и каталоги по искусству. Разглядывая каталоги, дон Ригоберто вспоминал выставки, на которых они были куплены. Нью-Йорк, Париж, Мадрид, Милан, Мехико. Как горько смотреть на адвокатов и судей, на безграмотных чиновников, думать о близнецах, вместо того чтобы по утрам и вечерам под звуки прекрасной музыки погружаться в эти фолианты, гравюры, рисунки, вместе с ними предаваться фантазиям, путешествовать во времени, переживать волшебные приключения, восхищаться, грустить, наслаждаться, плакать, вспыхивать и возбуждаться. Он подумал: благодаря Делакруа я присутствовал при кончине Сарданапала в окружении обнаженных женщин, а благодаря молодому Гроссу в Берлине я их раздевал и развращал, пользуясь преимуществами гигантского фаллоса. Благодаря Боттичелли я был Мадонной эпохи Возрождения, а благодаря Гойе — любострастным чудовищем, пожирающим своих детей, начиная с лодыжки. Благодаря Обри Бёрдсли — гомосеком с розой в заднице, а благодаря Питу Мондриану — равнобедренным треугольником.

На Ригоберто накатывало веселье, но руки его — пока еще бессознательно, без участия головы, — нашаривали то, что он искал на этой полке с самого начала: каталог ретроспективной выставки, которую британская Royal Academy[50]посвятила Тамаре де Лемпицка; она проходила с мая по август 2004 года, и Ригоберто попал на нее во время своей последней поездки в Англию. Он почувствовал слабенькую щекотку в самом укромном месте своих штанов, на яйцах, а вместе с этим его окатила волна ностальгии и благодарности. Теперь к щекотке прибавилось и легкое жжение на кончике члена. Ригоберто переместился в свое кресло и зажег лампу, чтобы насладиться репродукциями во всех подробностях. Увеличительная лупа тоже была под рукой. Правда ли, что Кизетта, дочь этой польско-русской художницы, повинуясь последнему желанию матери, с вертолета сбросила ее пепел в кратер того мексиканского вулкана, Попокатепетля? Олимпийский, катастрофичный, величественный способ проститься с миром. Как свидетельствовали картины этой женщины, она умела не только изображать, но и наслаждаться; ее пальцы придавали возбуждающее, но в то же время ледяное сладострастие этим гибким, змеящимся роскошным ню, которые устраивали дефиле на глазах у Ригоберто: «Rhythm», «La Belle Rafa"ala», «Myrto», «The Model», «The Slave». Его любимая пятерка. Кто сказал, что ар-деко и эротика несовместимы? В двадцатые-тридцатые годы эта русо-полячка, с выщипанными бровями, с жадными горящими глазами, чувственным ртом и неухоженными руками, наделяла свои холсты яростной похотью, заледеневшей только на первый взгляд: воображение и чувственность внимательного знатока растапливали эту скульптурную неподвижность, и фигуры оживали, обменивались взглядами, атаковали, ласкали, раздевали, любили друг друга, наслаждались без малейшего стыда. Прекрасное, волшебное, возбуждающее зрелище дарили эти женщины, отображенные или придуманные Тамарой де Лемпицка в Париже, Нью-Йорке, Голливуде и в ее последнем пристанище, Куэрнаваке[51]. Пышнотелые, расплывшиеся, чрезмерные, они гордо выставляли напоказ свои треугольные лобки, к которым Тамара, по-видимому, питала особую склонность, так же как и к полновесным сочным ляжкам бесстыдных аристократок, которых она обнажала, чтобы облечь в сладострастие и непринужденность плоти. «Она подарила достоинство и хорошую прессу лесбиянству и прическам в стиле garcon, сделала их приемлемыми и светскими, провела по парижским и нью-йоркским салонам, — подумал Ригоберто. — И меня совсем не удивляет, что, воспламенившись от нее, этот дикий бабник Габриэле Д’Аннунцио пытался ее изнасиловать в своем поместье Виттореале на озере Гарда, куда он заманил Тамару под предлогом написания портрета, но, вообще-то, обезумев от желания ею обладать. Правда ли, что она убежала через окно?» Ригоберто перелистывал страницы медленно, почти не задерживаясь на жеманных аристократах с запавшими глазами туберкулезников, внимательно разглядывая роскошных томных женщин с глазами навыкате, с приплюснутыми, словно каски, прическами и алыми ногтями, с высокими грудями и пышными бедрами, — эти женщины почти всегда выгибались, точно мартовские кошки. Ригоберто надолго погрузился в мир своих фантазий, чувствуя, как его вновь переполняет желание, покинувшее его много дней и недель назад, когда начались самые низменные проблемы с гиенами. Он был в упоении от этих прекрасных дам, наряженных в прозрачные или декольтированные платья, сверкающих драгоценностями, охваченных потаенным желанием, которое прорывалось наружу во взглядах их бездонных глаз. «Перейти от ар-деко к абстракционизму: что за безумие, Тамара!» — подумал дон Ригоберто. Впрочем, даже абстрактные картины Тамары де Лемпицка дышали загадочной чувственностью. Растроганный и счастливый, Ригоберто ощутил пониже живота легкое смятение — предвестие эрекции.

И в этот момент Ригоберто вернулся в реальную жизнь: он заметил, что донья Лукреция уже в кабинете, а он не слышал, как открылась дверь. Что стряслось? Жена стояла рядом с его креслом, с повлажневшими расширенными глазами, ее приоткрытые губы дрожали. Она пыталась говорить, но язык ее не слушался, вместо слов получалось только неразборчивое бормотание.

— Еще одна плохая новость, Лукреция? — Ригоберто с ужасом подумал об Эдильберто Торресе и Фончито. — Еще одна?

— Позвонила Армида, она рыдает как безумная, — всхлипнула донья Лукреция. — Сразу после твоего ухода Исмаэль потерял сознание в саду. Его отвезли в Американскую клинику. И там он умер, Ригоберто! Да, да, он только что умер!


предыдущая глава | Скромный герой | cледующая глава