home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XVII

«Она никогда не плакала», — подумал Фелисито Янаке. Действительно, ни разу. Но сейчас Хертрудис онемела. Она больше не раскрывала рта — по крайней мере при нем и при служанке Сатурнине. Возможно, она разговаривала с Армидой, своей сестрой, которую после ее неожиданного появления она разместила в комнате, где в детстве и в юности ночевали Мигель с Тибурсио — пока не начали жить самостоятельно.

Хертрудис и Армида провели в этой комнатке много часов, и невозможно представить, что все это время они просидели молча. Однако, с тех пор, как прошлым вечером Фелисито вернулся от прорицательницы Аделаиды и рассказал жене, что паучок-шантажист — это Мигель, что полиция его уже арестовала и он во всем признался, — с тех пор Хертрудис онемела. Больше при муже она рта не раскрывала. (Фелисито, разумеется, ни словом не упомянул про Мабель.) Глаза ее загорелись и опечалились, это точно, а руки она сложила, словно для молитвы. В этой позе Фелисито лицезрел жену при каждой встрече в течение последних суток. Когда он вкратце пересказывал историю, услышанную от полицейских, — тщательно избегая имени Мабель, — Хертрудис ни о чем не спрашивала, ничего не добавляла, не отвечала на немногочисленные вопросы Фелисито. Она сидела в полумраке телевизионной гостиной: немая, закрытая на все створки, точно шкаф, со скрещенными руками, с этим блестящим недоверчивым взглядом, неподвижная, словно языческий идол. Потом Фелисито предупредил, что очень скоро новости распространятся по городу и журналисты облепят их дом точно мухи, так что ни одному из представителей прессы дверь открывать нельзя, да и отвечать по телефону тоже. И тогда Хертрудис поднялась с кресла и, все так же не говоря ни слова, удалилась в комнату к сестре. Фелисито отметил, что его жена не стала сразу же искать свидания с Мигелем в комиссариате или тюрьме. А еще эта странная немота. Эта молчаливая забастовка распространяется только на него? Видимо, с сестрой она все-таки говорила, потому что за ужином в ответ на приветствие Фелисито Армида продемонстрировала осведомленность в последних событиях семьи.

— Мне очень жаль, что я вам докучаю именно в такой тяжелый для вас момент, — сказала она, протянув руку хозяину дома. Элегантная сеньора, в которой он никогда бы не признал сестру жены. — Мне просто некуда было податься. Обещаю, я задержусь всего лишь на несколько дней. Тысячу раз прошу прощения, что так вот ворвалась к вам в дом, Фелисито.

Он просто не верил своим глазам. Эта сеньора, такая яркая, столь изысканно одетая и украшенная, — сестра Хертрудис? Армида выглядела намного моложе, а ее платье, туфельки, кольца, серьги, ее часы могли принадлежать только одной из тех богатеньких сеньор, что жили в Чипе в больших домах с садами и бассейнами, но никак не женщине, вышедшей из «Рожка», затрапезного пансиона в пьюранском предместье.

За ужином Хертрудис не съела ни кусочка и не произнесла ни слова. Сатурнина унесла нетронутыми блюдо с лапшой-паутинкой и цыпленка с рисом. Весь вечер и немалую часть ночи продолжались звонки в дверь и дребезжание телефона — но дверь никто не открывал и трубку не снимал. Фелисито время от времени выглядывал наружу через щелку в шторах: вот они, жадные до мертвечины вороны со своими камерами, собрались на дорожке к подъезду и на тротуаре улицы Арекипа, выжидают, чтобы кто-нибудь вышел из дому, и уж тогда набросятся всей стаей. Но поздно вечером вышла только Сатурнина — ей пора было возвращаться домой, и Фелисито смотрел, как служанка обороняется от нападений, вскидывая локти, закрываясь от вспышек фотокамер, бросаясь наутек.

В одиночку усевшись в гостиной, Фелисито посмотрел новости по местному каналу и послушал радио. На экране появился мрачный растрепанный Мигель, в свитере-водолазке, в кроссовках, со скованными руками, а потом и Мабель — без наручников, испуганно мигающая под яркими вспышками. Фелисито внутренне порадовался, что Хертрудис забилась в спальню и не сидит сейчас рядом с ним, не видит дикторов, которые с упоением рассказывают, как любовница коммерсанта по имени Фелисито Янаке, получившая от него маленький домик в Кастилье, наставила ему рога с его же собственным сыном и вместе с последним организовала заговор с целью шантажа, посылая знаменитые письма с паучком и поджигая здание «Транспортес Нариуала».

Фелисито смотрел и слушал все это с замиранием сердца, с повлажневшими ладонями, предчувствуя близость нового головокружения — такого же, что привело его к обмороку в лавке Аделаиды, но в то же время и со странным чувством, что все это — очень далеко и его не касается. Не имеет к нему ни малейшего отношения. Фелисито не почувствовал себя затронутым, даже когда на экране возникло его собственное лицо, а диктор продолжал вещать о его возлюбленной (он употребил слово «сожительница»), о Мигеле и о транспортной конторе. А зритель в кресле как будто освободился от самого себя, и тот Фелисито Янаке из телеэкрана и радиопрограмм выступал уже как узурпатор, присвоивший его имя и лицо.

Когда Фелисито уже лег, но еще не заснул, он услышал в соседней спальне шаги Хертрудис. Коммерсант посмотрел на часы: около часа ночи. На его памяти жена никогда не задерживалась допоздна. Фелисито так и не смог заснуть, он провалялся всю ночь, по временам размышляя, но все больше не думая ни о чем, прислушиваясь к биению своего сердца.

За завтраком Хертрудис продолжала молчать, она выпила только чашку чая. Вскоре по звонку Фелисито явилась Хосефита с отчетом о событиях в офисе, а также для получения инструкций и записи бумаг под диктовку. Секретарша принесла весточку от Тибурсио, который в данный момент находился в Тумбесе. Узнав о случившемся, он несколько раз звонил домой, но никто не снимал трубку. Тибурсио работал водителем пассажирского автобуса на этом маршруте; как только он приедет в Пьюру, сразу же прибежит в родительский дом. Последние новости настолько потрясли сеньору Хосефиту, что Фелисито с трудом узнавал свою секретаршу. Она избегала смотреть шефу в глаза; единственное замечание, которое она позволила себе отпустить, — это о навязчивости репортеров: еще вчера они сводили ее с ума в конторе, а вот теперь окружили на подходе к дому дона Фелисито, долго не давали приблизиться к двери, хотя она и кричала, что ей нечего сказать, она ничего не знает, она всего лишь секретарь господина Янаке. Ее засыпали самыми бессовестными вопросами, но Хосефита, конечно, не проронила ни слова. Когда секретарша уходила, Фелисито в форточку увидел, что ее снова осадила банда мужчин и женщин с микрофонами и фотокамерами.

За обедом Хертрудис села за стол вместе Армидой и Фелисито, но снова не съела ни кусочка и не произнесла ни слова. Глаза у нее были как тлеющие угольки, пальцы рук плотно сжаты. Что творилось в этой нечесаной голове? Фелисито почудилось, что Хертрудис пребывает в полудреме, что известие о Мигеле превратило ее в сомнамбулу.

— Как страшно все, что с вами происходит, Фелисито. — Армида с озабоченным лицом снова принесла свои извинения. — Знай я об этом заранее, никогда бы не свалилась вам на голову так внезапно. Но, как я вам говорила вчера, мне некуда было податься. Я нахожусь в очень сложном положении, мне было необходимо спрятаться. Если пожелаете, я все подробно вам объясню. Понимаю, у вас в голове большие важные заботы. По крайней мере, поверьте мне в одном: я задержусь всего на несколько дней.

— Да-да, вы мне обязательно расскажете, но лучше не теперь, — соглашался коммерсант. — Когда хоть немножко уляжется буря, которая на нас обрушилась. Не повезло же вам, Армида. Искать пристанища ровно там, где из-за нашей сенсации сгрудились все перуанские журналисты. Из-за этих камер и диктофонов я чувствую себя пленником в собственном доме.

Сестра Хертрудис кивала с понимающей полуулыбкой:

— Я через такое прошла и знаю, что это означает.

Фелисито не понял, что имеет в виду его гостья. Однако разъяснений добиваться не стал.

В тот вечер после долгих колебаний Фелисито наконец решил, что момент настал. Он попросил Хертрудис выйти с ним в телевизионную гостиную: «Нам нужно поговорить наедине». Армида тут же удалилась в спальню. Хертрудис послушно проследовала за супругом в соседнюю комнату. И вот она сидит перед ним в неосвещенном кресле, неподвижная, аморфная, немая. Хертрудис смотрела на мужа, но как будто его не видела.

— Я думал, у нас никогда не будет повода говорить о том, о чем мы сейчас будем говорить, — осторожно начал Фелисито. К своему удивлению, он заметил, что голос его дрожит.

Хертрудис не шевелилась. Она была облачена в неопределенного цвета платье, нечто среднее между халатом и подрясником, и смотрела так, как будто Фелисито в комнате не было; глаза ее мерцали спокойным огнем на этом брыластом лице с большим, но выразительным ртом. Руки она держала крепко сцепленными на животе, как будто боролась с нестерпимой болью в желудке.

— Я подозревал с самого начала, — продолжал коммерсант, с трудом перебарывая нахлынувшую нервозность. — Но ничего не говорил, чтобы не заставить тебя стыдиться. Я унес бы этот вопрос с собой в могилу, если бы не произошло то, что произошло.

Фелисито глубоко вздохнул. Его жена не сдвинулась ни на миллиметр и даже ни разу не сморгнула. Она казалась каменным изваянием. Невидимая глазу мошка принялась жужжать где-то в комнате, натыкаясь на стены и потолок. Сатурнина поливала цветы в саду, и было слышно, как вода из лейки капает на землю.

— Я хочу сказать, что вы с матерью меня обманули. — Фелисито отчетливо проговаривал каждый слог. — Еще тогда, в «Рожке». Теперь мне это уже не важно. Прошло много лет, и, уверяю, для меня сейчас не имеет значения, что вы с Атаманшей запудрили мне мозги. Единственно, что мне нужно, чтобы спокойно умереть, — это твое подтверждение, Хертрудис.

Фелисито замолчал в ожидании. Она сидела в той же позе, бездвижно, однако муж заметил, что домашняя тапка на ее левой ноге слегка сместилась вправо. По крайней мере там сохранялась какая-то жизнь. Через некоторое время Хертрудис разомкнула губы и произнесла несколько слов, больше похожих на урчание в животе:

— Что тебе подтвердить, Фелисито?

— Что Мигель не мой сын и никогда им не был, — ответил он, чуть повысив голос. — Что ты уже была беременна от другого, когда тем утром в пансионе вы с Атаманшей вызвали меня на разговор и убедили, что отец — я. После заявления в полицию, чтобы заставить меня на тебе жениться.

Закончив говорить, Фелисито почувствовал мерзкую тяжесть в желудке, как будто съел что-то несвежее или выпил перебродившей чичи.

— Я думала, что отец — ты, — совершенно спокойно ответила Хертрудис. Она говорила без раздражения, так же рассеянно, как всегда говорила обо всем, за исключением религии. И вот, надолго замолчав, она добавила все так же равнодушно и незаинтересованно: — Ни я, ни мама не собирались тебя обманывать. Тогда я была уверена, что отец детеныша, которого я ношу в пузе, — это ты.

— А когда ты поняла, что ребенок — не от меня? — Возбуждение Фелисито уже начинало переходить в ярость.

— Только когда Мигелито родился, — произнесла Хертрудис, и голос ее ничуточки не дрожал. — Когда я увидела, что он такой беленький, с ясными глазками, светлыми волосиками. Это никак не мог быть сын чоли из Чулуканаса.

Женщина замолчала, но продолжала невозмутимо смотреть мужу в глаза. Фелисито почудилось, что Хертрудис говорит с ним как будто из-под воды или через поверхность тяжелой хрустальной вазы. Он чувствовал, что их разделяет нечто прозрачное, но непреодолимое, хотя они и находились лишь в метре друг от друга.

— Вот уж действительно сукин сын, — пробормотал он сквозь зубы. — А ты поняла тогда, кто был настоящим отцом мальчика?

Хертрудис вздохнула и пожала плечами — этот жест мог означать как безразличие, так и усталость. Она покачала головой.

— Сколько же парней в «Рожке» ты обслужила, че гуа? — Горло у Фелисито сдавило комом, теперь ему хотелось покончить со всем разом.

— Всех, кого мама подкладывала мне в постель, — медленно и раздельно просипела Хертрудис. Еще раз вздохнула и с видом бесконечной усталости уточнила: — Со многими. Не только с нашими жильцами. Иногда они приходили с улицы.

— Их тебе Атаманша подкладывала? — Ему было трудно говорить, в голове звенело.

Хертрудис оставалась неподвижным расплывчатым силуэтом без четких граней, руки ее были по-прежнему сцеплены. Она смотрела на мужа прямым отсутствующим взглядом, спокойным и ясным, а взгляд Фелисито все больше замутнялся.

— Она их выбирала, она же с них и получала — не я, — добавила женщина чуть изменившимся голосом. Теперь ее слова были не только констатацией, но и вызовом. — Кто мог бы стать отцом Мигеля? Не знаю. Какой-нибудь белый, один из тех гринго, что останавливались в «Рожке». Возможно, один из югославов, приехавших подработать на ирригации Чиры. По выходным они отправлялись в Пьюру, чтобы напиться, заглядывали и в наш пансион.

Фелисито жалел, что завел этот разговор. Неужели он ошибся, вытащив наружу вопрос, который всю жизнь преследовал его, словно тень? Теперь этот вопрос висел здесь, между ними, и Фелисито не знал, как от него избавиться. Он сделался великой помехой, захватчиком, который никогда уже не покинет их дом.

— Скольких мужиков подложила к тебе в постель Атаманша? — рявкнул Фелисито. Он был уверен, что в любой момент или упадет в обморок, или проблюется. — Всю Пьюру?

— Я не считала, — беззлобно, с презрительной улыбкой ответила Хертрудис. — Но раз уж тебе интересно знать, повторяю: их было много. Я предохранялась, как могла. Тогда я об этом знала не много. Я думала, что ежедневное спринцевание мне поможет, — так мне сказала мама. Но с Мигелем что-то вышло не так. Может быть, по моей неосторожности. Я хотела сделать аборт, в нашем квартале жила вроде как колдунья, Бабочка ее звали — ты, может, слыхал. Но Атаманша мне не разрешила. Ей втемяшилось в голову выдать меня замуж. Я тоже не хотела выходить за тебя, Фелисито. Я всегда знала, что рядом с тобой мне счастливой не быть. Это мама меня заставила.

Коммерсант уже не знал, что и сказать. Он сидел перед женой тихо, погрузившись в задумчивость. Что за нелепая ситуация: вот они сидят напротив друг дружки, придавленные ужасным прошлым, которое неожиданно воскресло, чтобы прибавить стыд, бесчестье, боль, горькую правду к несчастью, которое только что принесли Фелисито его подложный сын и Мабель.

— Я платила по своим счетам все эти годы, Фелисито, — услышал он голос жены. Хертрудис говорила, почти не шевеля своими толстыми губами, ни на секунду не сводя с Фелисито глаз, но словно не видя, как будто его и не было в гостиной. — Помалкивала да несла свой крест. Зная наперед, что коли согрешил, так должен и расплатиться. И не только в грядущей жизни, но и в этой. Я с этим смирилась. Я каялась за себя, а еще за Атаманшу. Я расплатилась за себя и за маму. К ней я уже не испытываю той злобы, какую чувствовала по молодости. Я продолжаю платить и надеюсь, что за такие страдания Иисус Христос простит мне все грехи.

Фелисито хотел, чтобы жена его поскорее замолчала, ему не терпелось уйти. Но у него не было сил подняться и выйти из комнаты — уж слишком дрожали ноги. «Лучше бы я был этой жужжащей букашкой, а не самим собой», — подумал он.

— И ты, Фелисито, помог мне в этой расплате, — продолжала Хертрудис, чуть понижая голос. — И я тебе за это благодарна. Вот почему я никогда тебе ничего не говорила. Вот почему никогда не закатывала сцен ревности и не задавала неудобных вопросов. Вот почему я никогда не показывала, что знаю о твоей любви к другой женщине, что у тебя есть любовница, которая, в отличие от меня, не стара и не уродлива, а, наоборот, молода и хороша собой. Вот почему я не жаловалась на присутствие Мабель в твоей жизни и не сделала тебе ни единого упрека. Потому что Мабель тоже помогала мне расплачиваться за мои грехи.

Хертрудис замолчала, ожидая ответа коммерсанта, но он сидел молча, и тогда она добавила:

— Я тоже никогда не думала, что у нас выйдет такой разговор, Фелисито. Ты этого захотел, не я.

Потом она снова надолго замолчала и наконец прошептала, перекрестив воздух своими узловатыми пальцами:

— А то, что сделал с тобой Мигель, — это епитимья, наложенная на тебя. И на меня тоже.

Произнеся эти последние слова, Хертрудис поднялась с легкостью, сильно удивившей ее мужа, и, шаркая, побрела прочь.

Фелисито остался сидеть в гостиной, не слыша городского шума: ни автомобильных гудков, ни криков пешеходов на улице Арекипа, ни рева мототакси. Он был охвачен непреодолимой дремотой, отчаянием и тоской, которые не позволяли ему думать, лишали минимальной энергии, необходимой, чтобы выбраться из кресла. А он хотел именно этого, хотел выйти из дому — даже если, едва он ступит за порог, журналисты забросают его своими безжалостными вопросами, один глупее другого, — дойти до набережной Эгигурен и сидеть на берегу, уставясь на мутно-коричневые воды реки, наблюдая за облаками, вдыхая горячий вечерний воздух, слушая пение птиц. Однако коммерсант даже не пытался сдвинуться с места, потому что знал: или ноги откажутся подчиняться, или обморок свалит на ковер. Фелисито приводила в ужас мысль, что его отец с другого берега жизни мог слышать их разговор с Хертрудис.

Фелисито не знал, как долго он пробыл в состоянии липкой сонливости, чувствуя, как проходит время, стыдясь и жалея себя самого, Хертрудис, Мабель, Мигеля и весь мир в придачу. Временами, словно лучик яркого света, перед его глазами появлялось лицо отца, и этот мимолетный образ на мгновение придавал ему сил. «Если бы вы были живы и прознали обо всем, вы бы умерли во второй раз», — говорил отцу Фелисито.

И вдруг он увидел Тибурсио, который оказался в комнате незаметно для него. Сын стоял рядом с ним на коленях, держал за руки и смотрел испуганными глазами.

— Со мной все в порядке, не волнуйся, — поспешил успокоить его коммерсант. — Я просто вздремнул ненадолго.

— Хотите, я вызову врача? — Тибурсио был в синем комбинезоне и форменной фуражке водителей «Транспорт Нариуала»; название компании было написано на козырьке. В левой руке он держал перчатки из грубой кожи, в которых обычно крутил баранку автобуса. — Вы сильно побледнели, отец.

— Ты только что приехал из Тумбеса? — спросил Фелисито вместо ответа. — Рейс прошел благополучно?

— Автобус был почти полный, и груза тоже уйма, — отчитался Тибурсио.

На лице его по-прежнему лежала печать страха, он пытливо смотрел на отца, точно пытаясь выведать какую-то тайну. Ему определенно хотелось засыпать Фелисито вопросами, но Тибурсио не отваживался. Коммерсанту стало жалко и его тоже.

— Я услышал про Мигеля по радио в Тумбесе, — смущенно пробормотал Тибурсио. — Я не мог поверить. Много раз звонил сюда, но никто не подходил к телефону. Уж не знаю, как я только сумел доехать до Пьюры. Вы думаете, то, что полицейские рассказывают о моем брате, — это правда?

Фелисито чуть не выпалил: «Он тебе не брат!» — но сдержался. Разве Мигель и Тибурсио — не братья? Да, наполовину.

— Возможно, это все ложь, я так считаю. — Теперь Тибурсио говорил взахлеб, он так и не поднялся с пола и продолжал держать отца за руки. — Полиция могла вырвать у него признание силой, его могли отметелить. Пытать. Они на такое способны, это точно.

— Нет, Тибурсио. Это правда, — ответил Фелисито. — Он и есть паучок. И весь этот план тоже был его. Мигель признался, потому что она, его сообщница, на него заявила. А теперь у меня к тебе огромная просьба, сын. Давай больше не будем об этом говорить. Никогда. Ни о Мигеле, ни о паучке. Для меня твой брат словно перестал существовать. А лучше сказать, его как будто никогда и не было. Я не хочу слышать его имя в этом доме. Никогда. Сам ты волен поступать как пожелаешь. Навещать его, если считаешь нужным. Носить еду, договариваться с адвокатом — все, что угодно. Я не знаю, как поступит твоя мать. Мне прошу ничего не рассказывать. Я не хочу ничего знать. В моем присутствии его имя не должно звучать. Я проклинаю это имя, и кончено. А теперь помоги мне встать, Тибурсио. Не знаю почему, но ноги мои как будто поменялись местами.

Тибурсио поднялся и, поддерживая отца за локти, без малейшего усилия поставил на ноги.

— Пожалуйста, проводи меня в контору, — попросил коммерсант. — Жизнь должна продолжаться. Надо снова приниматься за работу, мы должны возродить доброе имя компании, которую я в последнее время сильно подзапустил. От этих дел, сын, страдает не только семья, но и «Транспортес Нариуала». Нужно заново наладить дело.

— На улице полно журналистов, — предупредил Тибурсио. — Они прямо накинулись на меня возле дома и не давали прохода. С одним из них чуть до кулаков не дошло.

— Ты поможешь мне отделаться от этих прилипал, Тибурсио. — Он посмотрел сыну в глаза, неловко погладил по щеке и добавил, стараясь говорить поласковей: — Спасибо, что ты не упомянул про Мабель, сынок. Даже не спросил меня об этой женщине. Ты — хороший сын.

Фелисито взял Тибурсио за руку и побрел вместе с ним в прихожую. Стоило им открыть входную дверь, как снаружи поднялась суматоха, Фелисито заморгал под вспышками фотокамер. «Мне нечего вам сказать, господа, большое спасибо», — повторял он во второй, в третий, в десятый раз, держа под руку Тибурсио и с трудом продвигаясь по улице Арекипа — преследуемый, теснимый, оглушенный этим роем репортеров, старавшихся перекричать один другого, совавших ему под нос свои микрофоны, камеры, блокноты и карандаши. Они задавали вопросы, которых Фелисито не понимал. А он повторял раз за разом, словно припев дурацкой песенки: «Мне нечего вам сообщить, господа, большое спасибо». Журналисты продолжали свое преследование до самой «Транспортес Нариуала», но внутрь проникнуть не смогли, потому что охранник захлопнул дверь в контору у них перед носом. Когда Фелисито уселся за свою доску на двух бочках, заменявшую ему письменный стол, Тибурсио подал отцу стакан воды.

— Отец, а вы раньше были знакомы с этой элегантной сеньорой по имени Армида? — спросил сын. — Вы знали, что у мамы в Лиме есть сестра? Нам мама никогда про нее не рассказывала.

Фелисито покачал головой и поднес палец к губам:

— Это большой секрет, Тибурсио. Она приехала, чтобы спрятаться у нас, потому что в Лиме ее, похоже, преследуют и даже хотят убить. Лучше забудь о ней и никому не говори, что ты ее видел. У нас достаточно своих проблем, чтобы принимать на себя еще и проблемы свояченицы.

И Фелисито, делая над собой грандиозное усилие, принялся за работу. Он пересчитывал и проверял ведомости, чеки, векселя, отчеты о текущих тратах и поступлениях, счета, платежи поставщикам, выплаты от партнеров. В то же время какой-то другой раздел его мозга разрабатывал план действий на ближайшие дни. И вот постепенно коммерсант почувствовал себя лучше, у него появилась надежда на победу в этой сложнейшей баталии. И ему вдруг страшно захотелось услышать теплый, нежный голосок Сесилии Баррасы. Как жаль, что в офисе нет дисков с ее песнями: «Чертополох и пепел», «Безгрешная любовь», «Чудесная ласка» или «Бычий рог», нет здесь и музыкального проигрывателя. Как только дела пойдут на лад, он всем этим обзаведется. После обеда или вечерами, допоздна сидя в офисе, уже отремонтированном после пожара, в такие вот минуты он сможет слушать диски своей любимой певицы. Он позабудет обо всем и станет радоваться или печалиться — в общем, что-то чувствовать под воздействием этого голоса, способного вытянуть из вальса, маринеры, из полек и припевок, из любой креольской музыки самые сокровенные, потаенные чувства.

Когда Фелисито Янаке выходил из «Транспортес Нариуала», уже спустилась темнота. Репортеров на проспекте не было: охранник сказал, что они устали дожидаться и давно уже разбрелись кто куда. Тибурсио по настоянию отца тоже ушел больше часа назад. Фелисито вышел на уже малолюдную улицу Арекипа, он ни на кого не смотрел и держался в тени, чтобы его не узнали. К счастью, по дороге никто его не останавливал и с разговорами не лез. Когда коммерсант вернулся домой, Армида и Хертрудис уже спали, — по крайней мере, их не было ни видно, ни слышно. Фелисито пошел в гостиную с телевизором и принялся на малой громкости прослушивать любимые диски. И так он провел около двух часов: сидя в темноте, отрешенный и растроганный, пускай и не полностью освободившийся от своих забот, но хотя бы умиротворенный этими песнями, которые Сесилия Барраса пела для него одного. Ее голос был как бальзам, как прохладная чистая вода, в которую он погружался душой и телом, очищаясь, успокаиваясь, наслаждаясь; и из самых потаенных глубин его естества прорастало что-то здоровое, нежное, бодрое. Фелисито старался не думать о Мабель, не вспоминать обо всех радостных, наполненных моментах, которыми она наделила его за восемь лет, помнить только о ее предательстве, о связи и сговоре с Мигелем, о письмах с паучком, о фальшивом похищении и о поджоге его конторы. Вот о чем ему только и следовало помнить, чтобы мысль о том, что они больше никогда не встретятся, не была такой горькой.

На следующее утро Фелисито поднялся очень рано, проделал весь комплекс упражнений цигун, вспоминая бакалейщика Лау, как и при каждом утреннем пробуждении, позавтракал и отправился в контору раньше, чем журналисты успели обложить его дом для продолжения охоты. Хосефита была уже на посту и очень обрадовалась, увидев начальника.

— Как прекрасно, что вы вернулись к работе, дон Фелисито, — захлопала она в ладоши. — Я тут по вас страшно скучала!

— Больше мой отпуск продолжаться не может, — ответил коммерсант, снимая шляпу и садясь за свою доску-стол. — Хватит скандалов, хватит глупостей, Хосефита. Начиная с этого дня — только работа. Это дело мне по душе, я занимаюсь им всю жизнь и намерен продолжать и впредь.

Фелисито чувствовал, что секретарша что-то хочет ему сказать, но никак не наберется смелости. Что с ней такое? Она как будто в чем-то переменилась. Прическа, стильный макияж, одета элегантно и даже кокетливо. На лице Хосефиты то и дело возникали сомнительные улыбочки или румянец, и Фелисито почудилось, что даже бедрами она покачивает сильнее обычного.

— Если вы хотите поведать мне какую-то тайну, заверяю вас, я буду нем как рыба. А если это страдания любви, я с удовольствием подставлю вам свою жилетку, Хосефита.

— Так уж вышло, что я не знаю, как мне поступить, дон Фелисито. — Хосефита заговорила тише и зарделась румянцем с ног до головы. Она приблизила губы к ушам начальника и прошептала, моргая глазами, точно девочка-скромняшка: — Представьте, этот капитан из полиции продолжает донимать меня звонками. И чего же, вы думаете, он добивается? Ну конечно, пригласить меня на свидание.

— Капитан Сильва? — делано изумился коммерсант. — А я уж подозревал, что вы его давно заполучили. Че гуа, Хосефита!

— На это оно и похоже, дон Фелисито, — с притворной скромностью добавила секретарша. — Он посылает мне всякие разные цветы, а потом звонит по телефону, вы и представить себе не можете, что он мне тогда говорит. Ну что за бесстыдник! Мне всегда так стыдно, что не описать. И да, да, он приглашает меня на свидание. Я, право, не знаю, что мне делать. А что бы вы мне посоветовали?

— Ну не знаю, что вам и сказать. Меня, безусловно, не удивляет, что капитан Сильва без вас жить не может. Вы ведь очень привлекательная особа, Хосефита.

— Но, дон Фелисито, я же немного полновата, — пожаловалась секретарша с притворной гримаской. — Впрочем, судя по его словам, для капитана это никакая не проблема. Он уверяет, что ему по нраву не истощенные фигурки девушек из рекламы, а женщины обширные, вроде меня.

Фелисито Янаке расхохотался, а вскоре хохотала уже и сеньора Хосефита. Коммерсант смеялся так беззаботно в первый раз после того дня, когда его настигла дурная весть.

— Хосефита, вы хотя бы разузнали, женат ли этот полицейский?

— Он уверяет, что не женат и не помолвлен. Да только кто может знать наверняка: мужчины всегда и везде заговаривают женщинам зубы.

— Я попробую выяснить, предоставьте этот вопрос мне, — предложил Фелисито. — А вы покамест наслаждайтесь жизнью, тяните из нее все соки, ведь вы этого достойны. Будьте счастливы, Хосефита.

Фелисито Янаке проверил график отхода маршруток, автобусов и грузовиков, доставку посылок и еще утром отправился на встречу с доктором Хильдебрандо Кастро Посо в его тесный кабинетик на улице Лимы. Кастро Посо был адвокатом его транспортной фирмы, он уже несколько лет занимался всеми юридическими вопросами. Фелисито подробно объяснил адвокату свою идею, и доктор Кастро Посо, как обычно, все зафиксировал в своей карликовой записной книжице — он писал в ней таким же карандашиком-коротышкой, как и он сам. Этот маленький шестидесятилетний человечек в жилете и при галстуке был нарядный, живой, энергичный, любезный, лаконичный, скромный, при этом цепкий профессионал — и, разумеется, не из дорогих. Отец его был известным активистом, защитником крестьян, прошедшим и тюрьму, и эмиграцию, автором книги об индейских общинах, которая сделала его знаменитым. Сейчас он стал депутатом в конгрессе. Когда Фелисито завершил свои разъяснения, доктор Кастро Посо посмотрел на него с уважением.

— Разумеется, это осуществимо, дон Фелисито, — заверил он, вертя в пальцах карандашик. — Но дайте мне время спокойно изучить вопрос, чтобы действовать по всем правилам, опираясь на твердую почву. Я буду готов вам ответить дня через два. И знаете, ваши слова полностью подтверждают мое давнее мнение о вас.

— А какое у вас мнение обо мне, доктор Кастро Посо?

— Вы человек этичный, дон Фелисито. Этичный до мозга костей. Откровенно говоря, я таких знаю не много.

Фелисито остался в недоумении: что означает «человек этичный»? Он положил себе при случае купить словарь. Коммерсант постоянно натыкался на слова, значения которых не понимал. А спрашивать у собеседников, что они имеют в виду, ему было неловко. Фелисито отправился домой обедать. И хотя снова обнаружил перед своей дверью отряд журналистов, он даже не остановился, чтобы объявить, что не дает интервью. Владелец «Транспортес Нариуала» приветствовал их кивком головы и прошел мимо, не отвечая на вопросы, которыми его торопились забросать.

После обеда Армида попросила хозяина дома уделить ей несколько минут. К удивлению Фелисито, когда они со свояченицей перебрались в гостиную, Хертрудис, вновь замкнувшаяся в молчании, последовала за ними. Она уселась в кресло и просидела там в течение всего долгого разговора между Армидой и Фелисито, слушая, но не перебивая.

— Вам, должно быть, кажется странным, что я с самого своего приезда хожу в одном и том же платье, — заговорила Армида самым будничным тоном.

— Если честно, Армида, в этой истории мне кажется странным все, а не только ваш ежедневный наряд. Взять, например, ваше неожиданное появление. Мы с Хертрудис женаты уже много лет, а я, по-моему, до последних дней даже не слышал о вашем существовании. Ну разве это не странно?

— Я не меняю платья, потому что мне больше нечего надеть, — словно не слыша зятя, продолжала гостья. — Я забрала из Лимы только то, что было на мне. Попробовала примерить одежду Хертрудис, но на мне все висело мешком. В общем, я лучше начну рассказывать с самого начала.

— Начните, пожалуйста, с простой вещи, — попросил Фелисито. — Хертрудис, как вы, должно быть, заметили, онемела и ничего мне не скажет. Вы с нею — сестры по отцу и по матери?

От растерянности Армида поерзала в кресле, не зная, что ответить. Она обернулась за помощью к Хертрудис, но та продолжала сидеть неподвижно, свернувшись в ком, словно один из тех моллюсков с непонятными названиями, которых продают в рыбных рядах на Центральном рынке. Лицо ее выражало полнейшее безучастие, как будто все, что говорилось в этой комнате, не имело к ней никакого отношения. Но смотреть на мужа и сестру Хертрудис не переставала.

— Мы не знаем, — наконец произнесла Армида, кивнув в сторону сестры. — За последние три дня мы много об этом говорили.

— Так, значит, с вами Хертрудис общается. Вам повезло больше моего.

— Мать у нас общая, это единственное, что мы знаем достоверно, — объявила Армида, постепенно приходя в себя. — Хертрудис старше меня на несколько лет. Но вот своего отца не помнит ни она, ни я. Возможно, это был один и тот же мужчина. Возможно — нет. И спросить нам теперь не у кого. Наши первые воспоминания относятся к тому времени, когда у Атаманши — помните это мамино прозвище? — мужа уже не было.

— Вы тоже росли в пансионе «Рожок»?

— До пятнадцати лет. Тогда это был еще не пансион, а притон для пастухов, прямо на пустыре. А в пятнадцать я отправилась в Лиму искать работу. Это оказалось делом непростым, я побывала в таких переделках, о которых лучше не вспоминать. Но мы с Хертрудис никогда не теряли связи. Я время от времени писала ей, впрочем она отвечала мне кое-как. Сестра так и не научилась писать письма. Хертрудис — она ведь ходила в школу только два или три года. Мне повезло больше: я отучилась сколько надо. Атаманша позаботилась, чтобы я закончила школу. А вот мою сестрицу она быстро отправила прибираться в пансионе.

Фелисито перевел взгляд на жену:

— Не понимаю, почему ты не рассказывала, что у тебя есть сестра.

Но она по-прежнему смотрела на мужа как сквозь воду и ничего не ответила.

— Я объясню вам почему, — вмешалась Армида. — Хертрудис было стыдно признаться, что ее сестра работает в Лиме служанкой. Особенно после того, как вы поженились и она стала достойной сеньорой.

— Вы были служанкой? — изумился коммерсант, оглядывая наряд свояченицы.

— Я всю жизнь проработала домашней прислугой, Фелисито. Кроме короткого промежутка, когда я была работницей на текстильной фабрике в Витарте, — улыбнулась Армида. — Вижу, вас удивляет, что на мне элегантное платье, туфельки и даже дорогие часы. Заметьте, все сделано в Италии.

— Вот уж точно, Армида, мне это кажется очень странным, — согласился Фелисито. — Меньше всего вы похожи на служанку.

— Дело в том, что я вышла замуж за хозяина дома, в котором служила, — объяснила Армида, залившись румянцем. — За почтенного сеньора с хорошим достатком.

— Ах, черт возьми, значит, это брак переменил всю вашу жизнь! Можно сказать, вы вытянули счастливый билет.

— С одной стороны, да, а с другой — совсем нет, — поправила его Армида. — Потому что сеньор Каррера — я хотела сказать, Исмаэль, мой муж, был вдовец. С двумя сыновьями от первого брака. Как только я вышла за их отца, они меня возненавидели. Они попытались аннулировать наш брак, донесли на меня в полицию, перед судьей обвинили собственного отца в старческом слабоумии. А еще заявили, что я его приколдовала, подсыпала приворотное зелье и применяла всякое другое ведовство.

Лицо Армиды менялось на глазах. В нем уже не было спокойствия, теперь на нем отображались гнев и печаль.

— Исмаэль повез меня на медовый месяц в Италию, — добавила она, печально улыбаясь. — Это были замечательные недели. Никогда бы не поверила, что я увижу столько необычного, столько прекрасного. Мы даже побывали на площади Святого Петра и видели папу на его балконе. Это путешествие было как сказка. Мой муж все время пропадал на деловых встречах, а я проводила много времени в одиночку, как обыкновенная туристка.

«Так вот в чем секрет этого платья, этих украшений, этих часиков и туфель, — подумал Фелисито. — Медовый месяц в Италии. Она вышла замуж за богача. Брак-то по расчету!»

— И там, в Италии, мой муж продал страховую компанию, которой владел в Лиме, — продолжала Армида. — Чтобы она не досталась его сыновьям, которым не терпелось ее унаследовать, хотя наследство Исмаэль выплатил им еще при жизни. Эти парни — разгильдяи и бездельники самого худшего пошиба. Они доставляли Исмаэлю множество хлопот, вот почему он и продал компанию. Я пыталась разобраться в этом его замысле, но его юридические комментарии только сводили меня с ума. В конце концов мы вернулись в Лиму, и сразу же по возвращении с мужем приключился инфаркт, который свел его в могилу.

— Примите соболезнования, — пробормотал Фелисито.

Армида опустила глаза и замолчала. Хертрудис продолжала сидеть спокойно, недвижимо.

— А может быть, его убили, — прибавила Армида. — Я не знаю. Исмаэль говорил, что его сыновья настолько желают его смерти, им настолько лакомы его деньги, что они способны и убийцу подослать. Он умер ночью, и у меня из головы не выходит мысль, что близнецы (его сыновья — близнецы) каким-то образом подстроили этот убийственный инфаркт. Если это вообще был инфаркт, а не отравление. Не знаю.

— Теперь я понимаю причину вашего бегства в Пьюру и почему вы прячетесь, не выходите на улицу, — произнес Фелисито. — Вы действительно считаете, что сыновья вашего мужа могли…

— Не знаю, приходило такое им в голову или нет, но Исмаэль утверждал, что они на все способны, даже на убийство. — Армида словно проснулась, слова ее звучали взволнованно. — Я больше не чувствовала себя в безопасности, мне было очень страшно, Фелисито. Я встретилась с ними в присутствии адвокатов. Они говорили со мной и смотрели так, что я почувствовала: они и меня способны убить. Муж говорил, что в Лиме теперь можно нанять убийцу для какого угодно дела всего за несколько солей. Почему бы им не пойти на такое ради громадного наследства сеньора Карреры?

Армида замолчала и посмотрела ему в глаза.

— Вот почему я решилась на побег. Мне подумалось, что здесь, в Пьюре, никто меня искать не станет. Вот, Фелисито, и вся моя история в общих чертах.

— Ну что же, — произнес коммерсант. — Да, я вас понимаю. Но только — что за ужасное невезение! Случай забросил вас прямо в волчью пасть. Вы же видите, как у нас обстоят дела. Как говорится, Армида, из огня да в полымя.

— Я ведь обещала, что задержусь у вас всего на два-три дня, и заверяю: так оно и будет. Мне нужно поговорить с одним человеком, он живет в Лиме. Вы поможете мне связаться с ним? У меня есть номер его телефона. Вы окажете для меня эту великую услугу?

— Так позвоните ему сами, от нас.

— Это было бы неосторожно. — Армида задумчиво смотрела на телефон. — А если его номер прослушивается? Мой муж считал, что близнецы прослушивают все наши телефоны. Лучше уж из вашего офиса и на мобильный — его, кажется, труднее отслеживать. Я из вашего дома выйти не могу. Поэтому и обращаюсь к вам.

— Дайте мне этот номер и сообщение, которое я должен передать. Я позвоню из конторы сегодня же вечером, — решил Фелисито. — Буду рад вам помочь, Армида.

Вечером, когда, прорвавшись сквозь кордон журналистов, Фелисито Янаке шагал на работу по улице Арекипа, он размышлял, насколько все-таки история Армиды похожа на приключенческий фильм, — в редких случаях, когда коммерсант ходил в кино, он выбирал именно такие картины. А ведь он всегда полагал, что эти кровожадные сценарии не имеют ничего общего с обычной жизнью. Но история Армиды, да и его собственная — с момента получения первого письма от паучка — в точности походили на остросюжетные фильмы.

Владелец «Транспортес Нариуала» забился в самый тихий угол своей конторы, чтобы Хосефита не могла услышать его разговор. Ему сразу же ответил мужской голос; когда Фелисито сказал, что хочет говорить с сеньором доном Ригоберто, его собеседник несколько смешался. «А кто его спрашивает?» — помолчав, спросила трубка. «Это по поручению его подруги». — «Да, это я. О какой подруге идет речь?»

— О подруге, которая предпочитает не называть своего имени; причины должны быть вам известны, — ответил Фелисито. — Полагаю, вы поняли, о ком я говорю.

— Да, кажется, да, — прокашлявшись, откликнулся сеньор Ригоберто. — С ней все в порядке?

— Да, с ней все хорошо, она передает вам привет. Ей хотелось бы поговорить с вами. Лично, если это возможно.

— Ну разумеется, я готов, — тут же, без колебаний отозвался сеньор Ригоберто. — С большим удовольствием. Как это устроить?

— Вы можете приехать туда, где она родилась? — спросил Фелисито.

На этот раз молчание было долгим, а кашель натужным.

— Мог бы, если это необходимо. Когда?

— Когда вам будет удобно, — ответил Фелисито. — Но конечно, чем раньше, тем лучше.

— Понятно, — сказал Ригоберто. — Я сразу же закажу билеты. Займусь этим сегодня же вечером.

— А я забронирую для вас номер в отеле, — отозвался Фелисито. — Сможете позвонить мне по этому телефону, когда определитесь с датой? Им пользуюсь только я.

— Прекрасно, значит, так и договоримся. Спасибо за звонок и до скорых встреч, кабальеро, — попрощался сеньор Ригоберто.

Остаток вечера Фелисито Янаке провел за работой в «Транспортес Нариуала». Но время от времени мысли его возвращались к Армиде, и коммерсант задавался вопросом: сколько в ее рассказе правды, а сколько домысла? Возможно ли, чтобы богатый кабальеро, владелец крупной компании, женился на своей служанке? Такое с трудом укладывалось в голове. Но разве это менее вероятно, чем сын, уводящий любовницу у отца? А потом они вдвоем его шантажируют, чтобы ограбить! Жадность сводит людей с ума, эта истина не нова. Когда уже стемнело, в офис вошел доктор Хильдебрандо Кастро Посо с кипой бумаг, торчащих из папки едко-зеленого цвета.

— Вот видите, много времени это у меня не заняло, — рапортовал адвокат, передавая папку. — Вот документы, которые вы должны заставить его подписать, я тут галочки расставил. И если он не полный идиот, то с радостью подпишет.

Фелисито дотошно проверил все бумаги, задал несколько вопросов, на которые у адвоката нашлись ответы, и остался доволен. Он подумал, что принял правильное решение, которое хотя и не вызволит его из-под груза всех проблем, зато, по крайней мере, снимет тяжелый камень с его груди. И неуверенность, терзавшая его вот уже много лет, исчезнет навсегда.

Выйдя из конторы, Фелисито — вместо того чтобы направиться прямо домой — сделал крюк и зашел в комиссариат на проспекте Санчеса Серро. Капитана Сильвы на месте не оказалось, коммерсанта принял Литума. Сержант был несколько озадачен просьбой посетителя.

— Я хочу как можно скорее встретиться с Мигелем, — повторил Фелисито Янаке. — Не имеет значения, будете ли вы или капитан Сильва присутствовать при нашем свидании.

— Что ж, дон Фелисито, я полагаю, что с этим проблем не предвидится, — ответил сержант. — Завтра с утра пораньше я доложу капитану.

— Спасибо, — сказал Фелисито и прибавил на прощанье: — Передайте капитану Сильве привет от меня, а также от моей секретарши, сеньоры Хосефиты.


предыдущая глава | Скромный герой | XVIII