home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XVIII

Дон Ригоберто, донья Лукреция и Фончито прилетели в Пьюру в первой половине дня, и таксист доставил их из аэропорта в отель «Порталес» на Пласа-де-Армас. Смежные номера, забронированные для них доном Фелисито Янаке, — одноместный и двухместный — вполне отвечали их пожеланиям. Разместившись в отеле, семейство вышло на прогулку. Они прошлись по Пласа-де-Армас, затененной древними высокими тамарисками и украшенной клумбами с ярко-алыми цветами.

Жары, по счастью, не было. Семья ненадолго остановилась полюбоваться главным монументом — воинственной каменной Полой[54], которая олицетворяла свободу и в 1870 году была подарена городу президентом Хосе Бальтой. А еще они осмотрели собор, на котором не было ангелов. Потом все трое зашли в «Лошадник», чтобы чего-нибудь выпить. Ригоберто и Лукреция внимательно и несколько скептически оглядывали интерьер и незнакомых посетителей. Неужели у них и вправду состоится тайная встреча с Армидой? Конечно, им не терпелось с ней увидеться, но сама загадочность, которой было окружено их путешествие, мешала им относиться к этой затее слишком серьезно. Иногда у Ригоберто с Лукрецией возникало ощущение, что они приняли участие в геронтологической игре, которую выдумали специально, чтобы старики чувствовали себя помоложе.

— Ну нет, это не может быть ни шуткой, ни западней, — в который раз уже объявил дон Ригоберто, стараясь убедить самого себя. — Господин, с которым я разговаривал по телефону, произвел на меня хорошее впечатление, я тебе уже говорил. Человек скромный, определенно провинциал, чуточку робкий, однако намерения у него самые благие. И я не сомневаюсь, что он звонил по поручению Армиды.

— А тебе не кажется, что мы попали в какой-то нереальный мир? — с нервной улыбочкой возразила донья Лукреция. В правой руке она держала перламутровый веер и то и дело пускала его в ход. — Все, что с нами происходит, представляется мне невероятным, Ригоберто. Мы отправились в Пьюру, растрезвонив всем и каждому, что нуждаемся в отдыхе. И разумеется, никто в это не поверил.

Фончито как будто не слышал отца с мачехой. Он потихоньку отпивал лукуму со льдом из своего стаканчика, устремив взгляд в какую-то неясную точку на столике, его словно не интересовал разговор старших, его занимали какие-то другие, потаенные мысли. Фончито был таким с последней своей встречи с Эдильберто Торресом, вот почему дон Ригоберто решил взять мальчика в Пьюру, хотя из-за этого путешествия он и пропускал несколько дней в школе.

— Эдильберто Торрес? — Ригоберто прямо подскочил за своим письменным столом. — Снова он? И рассуждал с тобой о Библии?

— Ну да, это я, Фончито, — сказал Эдильберто Торрес. — И не говори, что ты обо мне позабыл.

— Я только что исповедался и исполняю покаяние, которое наложил на меня святой отец, — пробормотал Фончито — он был намного более удивлен, чем напуган. — Сейчас я не могу говорить с вами, мне очень жаль.

— Это было в церкви Святой Фатимы? — до сих пор не веря, переспросил дон Ригоберто, вертясь, словно в пляске святого Вита, уронив на пол книгу о тантрическом искусстве. — Он что, был там? В церкви?

— Я тебя понимаю и прошу прощения. — Эдильберто Торрес понизил голос, указывая на алтарь. — Молись, Фончито, молись, это к добру. После поговорим. Я тоже хочу помолиться.

— Да, в церкви Святой Фатимы, — подтвердил Фончито, бледный и с каким-то перепуганным взглядом. — Мы с товарищами из нашего библейского кружка ходили туда, чтобы причаститься. Все они уже прошли, я пошел в исповедальню последним. В церкви оставалось не так уж много народу. И вдруг я заметил, что он сидит там, не знаю уж, сколько времени. Да, он сидел там, рядом со мной. Я страшно перепугался, папа. Я знаю, ты мне не веришь, ты скажешь, что и эту встречу я выдумал. А он говорил со мной о Библии.

— Ну хорошо, хорошо, — согласился дон Ригоберто. — А сейчас нам лучше всего вернуться в отель. Пообедаем там. Сеньор Янаке говорил, что свяжется со мной во второй половине дня. Если, конечно, его именно так и зовут. Странная фамилия, больше напоминает прозвище какого-нибудь татуированного рок-певца, верно?

— Для меня «Янаке» звучит очень по-пьюрански, — высказалась донья Лукреция. — Может быть, он из племени тальянов.

Ригоберто оплатил счет, и все трое вышли из кафе. Проходя по Пласа-де-Армас, Ригоберто был вынужден отбиваться от чистильщиков ботинок и продавцов лотерейных билетиков. Теперь жара уже давала о себе знать. На безоблачном небе прорисовалось белое солнце, и теперь все вокруг — деревья, скамейки, плитки мостовой, люди, собаки, машины — уже плавились от зноя.

— Прости меня, папа, — шепнул Фончито, сам не свой от горя. — Я знаю, что приношу дурные вести, знаю, как тебе тяжело после смерти сеньора Карреры и исчезновения Армиды. Я знаю, что подставляю тебе подножку. Но ты же сам просил меня рассказывать все, говорить только правду. Ты ведь этого хотел, папа?

— У меня возникли экономические проблемы, как и у всех в эти непростые времена, да еще здоровье стало пошаливать, — произнес Эдильберто Торрес упавшим грустным голосом. — В последнее время я редко выходил из дому. Вот почему мы не виделись уже несколько недель, Фончито.

— Вы пришли в эту церковь, потому что знали наперед, что мы с друзьями из кружка по библейскому чтению придем именно сюда?

— Я пришел, чтобы поразмышлять, чтобы успокоиться, чтобы посмотреть на свои дела без спешки, на расстоянии, — объяснял Эдильберто Торрес, однако он вовсе не выглядел спокойным — он дрожал, словно переживая великую опасность. — Я часто так поступаю. Мне знакома половина церквей в Лиме, а может, и больше. Эта атмосфера коленопреклонения, молчания и молитвы идет мне на пользу. Мне нравятся даже монашенки, аромат ладана и древности, царящий в этих крохотных капеллах. Я тоже приверженец старины и придаю ей немаловажное значение. Я тоже молюсь и читаю Библию, каким бы странным тебе это ни показалось, Фончито. Вот еще одно доказательство, что я не дьявол, как утверждает твой папа.

— Он переменит свое мнение, когда узнает, где я вас видел, — возразил мальчик. — Он думает, что вас не существует, что я вас придумал. И мачеха моя того же мнения. Они взаправду в это верят. Поэтому мой папа так обрадовался, когда услышал, что вы можете помочь в его судебных тяжбах. Он хотел вас увидеть, встретиться с вами. Но вы пропали.

— Увидеться никогда не поздно, — заверил сеньор Торрес. — Я буду счастлив встретиться с Ригоберто и успокоить его во всех подозрениях на мой счет. Мне хотелось бы стать его другом. Мы с ним, кажется, одного возраста. Сказать по правде, у меня совсем нет друзей, только знакомые. И я уверен, что мы с Ригоберто нашли бы общий язык.

— Мне жаркое из говядины, — заказал дон Ригоберто официанту. — Это ведь местная достопримечательность, верно?

Донья Лукреция попросила прожаренного горбыля с овощным салатом, а Фончито ограничился ракушками.

Ресторанный зал отеля «Порталес» был почти пуст, свежую атмосферу поддерживали только несколько медленных вентиляторов. Все трое заказали лимонад со льдом.

— Я хочу тебе верить, и я хочу знать, что ты мне не лжешь, что ты мальчик с самыми чистыми и добрыми намерениями, — устало проговорил дон Ригоберто. — Но этот тип превратился в тяжелый груз для меня и для Лукреции. Нам уже ясно, что мы никогда от него не избавимся, что он будет преследовать нас до могильной доски. Чего он добивался на сей раз?

— Нам нужно поговорить о важных вещах, пусть это будет дружеская беседа, — объяснил Эдильберто Торрес. — О Боге, об иной жизни, о духовности, о непреходящем. Поскольку ты читаешь Библию, я знаю, что эти вопросы сейчас тебя волнуют, Фончито. А еще я знаю, что ты несколько разочарован чтением Ветхого Завета. Ты ожидал чего-то иного.

— Откуда вам это известно, сеньор?

— Одна птичка напела, — улыбнулся Эдильберто Торрес, но в этой улыбке не было и тени веселья, а только скрытая тревога. — Не принимай мои слова всерьез, это была шутка. Я просто хочу сказать, что у всех, кто приступает к Ветхому Завету, происходит так же, как и у тебя. Продолжай, продолжай, не отчаивайся. И вот увидишь, очень скоро твое мнение об этой книге переменится.

— Откуда он узнал, что ты разочаровался в своих библейских чтениях? — снова вскинулся за своим столом дон Ригоберто. — И это правда, Фончито, тебе действительно так кажется?

— Я не разочаровался, — сухо заметил мальчик. — Просто там все так жестоко. Начиная с самого Господа, с Иеговы. Я никогда не представлял его таким беспощадным — ведь Он бросает столько проклятий, приказывает закидывать камнями прелюбодеек, убивать тех, кто не соблюдает религиозные обряды. Я не верю, что Господь заставлял обрезать крайнюю плоть врагам иудеев. И вообще до чтения Ветхого Завета я не знал, что такое крайняя плоть.

— Времена были варварские, Фончито, — успокоил его Эдильберто Торрес; он говорил очень медленно, не отступаясь от своей меланхоличной манеры. — Все это случилось тысячи лет назад, во времена идолопоклонства и каннибализма. Это был мир, где повсюду царили тирания и фанатизм. К тому же не следует воспринимать библейский текст буквально. Многое там — это символ, поэзия, преувеличение. Когда страшный Иегова исчезнет и появится Иисус, Господь снова станет кротким, милосердным и жалостливым, вот увидишь. Но для этого тебе придется добраться до Нового Завета. Итак, Фончито: терпение и настойчивость.

— И он снова повторил, что хочет с тобой встретиться, папа. Где угодно и когда угодно. Ему бы хотелось, чтобы вы стали друзьями, раз уж вы так подходите по возрасту.

— Ну, такую музыку я уже слышал в прошлый раз, когда этот призрак материализовался в маршрутке, — пошутил дон Ригоберто. — Он ведь собирался помочь мне с моими юридическими проблемами! И что же? Растворился как дым. И на этот раз будет так же. В общем, я ничего не понимаю, сынок. Нравятся тебе или нет твои библейские занятия?

— Не знаю, правильно ли мы подходим к делу, — ушел от прямого ответа мальчик. — Потому что иногда нам все нравится, а порой все так запутывается из-за количества народов, с которыми евреи сражаются в пустыне. Невозможно даже запомнить эти редкостные имена. Нас больше интересуют истории, которые рассказывают эти люди. Они как будто не про религию, а вроде сказок из «Тысячи и одной ночи». Мой приятель Веснушка Шеридан недавно сказал, что такой способ читать Библию не хорош, что мы не умеем ее правильно воспринимать. Что лучше бы нам это делать с учителем. Со священником, к примеру. А вы что думаете, сеньор?

— Что здесь вкусно готовят, — сказал дон Ригоберто, наслаждаясь кусочком жаркого. — А еще мне нравятся чифле — так здесь называют нарезанные печеные бананы. Однако боюсь, что на такой жаре нам будет трудно все это переварить.

Покончив с основными блюдами, все трое заказали по мороженому и уже приступили к десерту, когда заметили, что в ресторан вошла новая посетительница. На пороге она остановилась, как будто кого-то высматривая. Была она немолода, но как-то свежа и кокетлива, полное улыбчивое лицо красила броско, глаза были чуть навыкате, на губах — яркий слой помады. Женщина мило моргала накладными ресницами, ее круглые сережки слегка пританцовывали, белое платье было в обтяжку, а основательные бедра не мешали плавности движений. Оглядев несколько занятых мест, она решительно устремилась к столику, за которым сидела семья дона Ригоберто. «Господин Ригоберто, я полагаю?» — с улыбкой спросила незнакомка. Новая знакомая поздоровалась с каждым за руку и уселась на свободный стул.

— Меня зовут Хосефита, я секретарша господина Фелисито Янаке. Добро пожаловать в край тондеро и че гуа! Вы в первый раз в Пьюре?

Хосефита говорила не только ртом, но и глазами: выразительными, подвижными, зеленоватыми, — а еще она то и дело всплескивала руками.

— В первый и, надеюсь, в последний, — любезно поддержал беседу дон Ригоберто. — А что, сеньор Янаке не смог прийти?

— Газетчиков? — Дон Ригоберто выпучил глаза от страха. — А можно узнать, почему его преследуют, сеньора Хосефита?

— Называйте меня сеньорита, — поправила она и, покраснев, добавила: — Хотя теперь у меня есть поклонник, капитан гражданской гвардии.

— Тысяча извинений, сеньорита Хосефита, — растекся в любезностях Ригоберто. — Но почему все-таки газетчики преследуют сеньора Янаке?

Хосефита перестала улыбаться. Она смотрела на приезжих с удивлением и даже с некоторой жалостью. Фончито вышел из своего летаргического сна и теперь тоже внимательно прислушивался к словам пьюранки.

— Вы разве не слыхали, что дон Фелисито Янаке сейчас куда популярнее, чем президент республики? — воскликнула она, даже кончик языка высунув от изумления. — О нем уже много дней судачат по радио, в газетах и по телику. Однако, к сожалению, по весьма нехорошим поводам.

Лица дона Ригоберто и его супруги тоже вытянулись от изумления, так что Хосефите пришлось торопливо объяснить, почему владелец «Транспортес Нариуала» проделал свой путь от анонимности к славе. Было очевидно, что эти приезжие из Лимы и слыхом не слыхивали про письма с паучком и все последующие события.

— Это была великолепная идея, Фончито, — заключил сеньор Эдильберто Торрес. — Чтобы с легкостью плыть по библейскому океану, вам нужен опытный моряк. Этим человеком мог бы стать священник — такой, разумеется, как падре О’Донован. Но также и мирянин, который много лет посвятил чтению Ветхого и Нового Заветов. Как, например, я. Не думай, что я хвастаюсь, однако я действительно провел много лет своей жизни за изучением Священного Писания. Вижу по твоим глазам, что ты мне не веришь.

— Теперь этот педофил выдает себя за теолога и знатока библейских текстов! — Дон Ригоберто был в негодовании. — Ты просто не представляешь, Фончито, как мне хочется встретиться с ним лицом к лицу. В любую минуту он может признаться тебе, что и сам — священник…

— А он уже признался, папа, — перебил мальчик. — Ну, лучше сказать, он больше не священник, но когда-то им был. Он отказался от сана еще в семинарии, перед рукоположением. Ему было не под силу хранить целомудрие, так он сказал.

— Мне бы не следовало говорить с тобой о таких вещах, ты все же еще слишком юн, — добавил сеньор Эдильберто Торрес; он немного побледнел, голос его дрожал. — Но уж что было, то было. Я все время мастурбировал, даже по два раза на день. Это меня до сих пор печалит и лишает покоя. Потому что, заверяю тебя, я чувствую в себе истинное призвание служить Господу. Примерно с твоих детских лет. Вот только мне так и не удалось победить проклятого демона плоти. Мне уже казалось, что я схожу с ума из-за искушений, которым подвергался денно и нощно. И тогда — что было делать? — я покинул семинарию.

— Он говорил с тобой об этом? — возмутился дон Ригоберто. — О мастурбации, о дрочке?

— И тогда, сеньор, вы женились? — робко спросил мальчик.

— Нет-нет, я до сих пор холостяк, — принужденно рассмеялся сеньор Торрес. — Чтобы вести половую жизнь вовсе не обязательно жениться, Фончито.

— Согласно католическим нормам — обязательно, — возразил мальчик.

— Конечно, потому что в вопросах секса католическая религия слишком строга и нетерпима. К тому же в наши снисходительные времена меняется даже Рим, хотя и со скрипом.

— Да-да, теперь я припоминаю, — перебила Хосефиту сеньора Лукреция. — Ну конечно, я где-то читала или смотрела по телевизору. Сеньор Янаке — это тот, кого сын и любовница пытались похитить, чтобы отобрать все его деньги?

— Так-так, ну это уже за пределами всякого вероятия. — Новости совершенно ошеломили дона Ригоберто. — По вашим словам выходит, что мы угодили прямо в волчью пасть. Если я правильно понимаю, офис и дом вашего шефа днем и ночью окружены журналистами?

— Только не ночью. — Хосефита с победной улыбкой постаралась успокоить этого господина с большими ушами, который не только побледнел, но и принялся выделывать жуткие гримасы. — Поначалу это было вовсе невыносимо. Журналисты бродили вокруг его дома и конторы сутками. Но потом они утомились: теперь по ночам они уходят спать или пьянствовать, потому что здесь, в Пьюре, все журналисты — ночеброды и романтики. План сеньора Янаке прекрасно сработает, не волнуйтесь.

— И в чем же состоит этот план? — поинтересовался Ригоберто. Он отставил в сторону вазочку с недоеденным мороженым, а стакан лимонада, который все еще держал в руке, осушил одним глотком.

Все очень просто. Они могут вернуться к себе в отель или, если пожелают, сходить в кино: в новых шопинг-центрах их теперь уйма, да самых современных; Хосефита рекомендует им бизнес-центр «Open Plaza» — он находится в районе Кастилья, не очень далеко, рядышком с мостом Андрес Авелино Касерес. На улицах Пьюры им светиться не стоит. А вечером, когда все газетчики уберутся с улицы Арекипа, Хосефита сама их отыщет и отведет в дом сеньора Янаке. Это недалеко, всего в двух куадрах отсюда.

— Ну как же не везет этой бедной Армиде, — вздохнула донья Лукреция, как только Хосефита ушла. — Она угодила в ловушку еще похуже той, из которой хотела выбраться. Не понимаю, как это газетчики или полиция до сих пор ее не выцепили.

— Я не собирался шокировать тебя своими откровениями, Фончито, — смущенно извинился Эдильберто Торрес, опустив глаза и понизив голос. — Но вот, мучимый этим проклятым демоном плоти, я начал ходить в бордели и платить деньги проституткам. И это было ужасно: я сам себе был отвратителен. Надеюсь, ты никогда не поддашься этим мерзостным искушениям, как это случилось со мной.

— Я прекрасно понимаю, к чему этот подонок подталкивает тебя своими разговорчиками о шаловливых ручках и потаскухах. — Дон Ригоберто задыхался от бешенства. — Ты должен был бежать без оглядки и больше его не слушать. Разве ты не сообразил, что его так называемые откровения — это стратегия, чтобы заловить тебя в его сети, Фончито?

— Папа, ты ошибаешься! Уверяю тебя, сеньор Торрес говорил искренне, у него не было скрытых намерений. Он выглядел печальным, он умирал со стыда за эти свои поступки. У него внезапно покраснели глаза, голос пресекся, и он снова расплакался.

— Хорошо, что я, по крайней мере, прихватил с собой интересную книжку, — заметил дон Ригоберто. — До вечера нам придется еще долго сидеть на одном месте. Надеюсь, вам не придет в голову тащиться в кинотеатр по такой жаре?

— А почему бы и нет, папа? — запротестовал Фончито. — Хосефита сказала, что там кондиционеры и все такое современное!

— Давай немножко полюбуемся на их достижения, — поддержала пасынка донья Лукреция. — Разве про Пьюру не рассказывают, что это самый прогрессивный город в стране? Фончито прав. Давайте пройдемся по этому бизнес-центру: а вдруг там и впрямь дают какой-нибудь интересный фильм? В Лиме мы никогда вместе не ходим в кино. Ну же, Ригоберто, соглашайся!

— Я настолько стыжусь этих нехороших, грязных поступков, что сам налагаю на себя епитимью. И иногда, Фончито, сам себя бичую до крови, — признался Эдильберто Торрес поникшим голосом, с покрасневшими глазами.

— А после этого он предложил тебе заняться самобичеванием? — взорвался наконец Ригоберто. — Предупреждаю: я буду искать этого извращенца и на земле, и на небе, чтобы встретиться с ним лицом к лицу и вправить ему мозги. Он у меня в тюрьму отправится, а если попробует мне перечить, то я всажу ему пулю. Если он снова тебе явится, так ему и передай.

— И тогда он уже разрыдался по полной и больше не мог говорить, папа, — успокаивал отца Фончито. — Клянусь тебе, это не то, что ты думаешь. Потому что, только представь, посреди этого плача он вдруг замолчал и бросился прочь из церкви — ни тебе попрощаться, ничего. Казалось, сеньор Эдильберто Торрес в отчаянии и готов покончить с собой. Он не извращенец, а страдалец. Такого скорее можно пожалеть, чем испугаться, клянусь тебе.

В этот момент разговор был прерван нервным постукиванием в дверь кабинета. Одна створка приоткрылась, в проеме возникло озабоченное лицо Хустинианы.

— Зачем, как ты думаешь, я закрывал дверь? — прикрикнул дон Ригоберто и взмахнул рукой, не давая служанке произнести ни слова. — Ты что, не видишь: мы с Фончито заняты.

— Дело в том, сеньор, что они здесь, — пролепетала Хустиниана, — стоят на пороге. И хотя я и сказала, что вы заняты, все равно хотят войти.

— Они? — вскинулся Ригоберто. — Близнецы?

— Я не знала, что еще им сказать, что сделать. — Девушка говорила взволнованным шепотом, помогая себе руками. — Они явились с извинениями. Говорят, что дело срочное, что они отнимут у вас всего несколько минут. Что им передать, сеньор Ригоберто?

— Ну ладно, проводи их в малую гостиную, — сдался хозяин. — А вы с Лукрецией будьте начеку, если вдруг придется звонить в полицию.

Когда Хустиниана вышла, дон Ригоберто ухватил Фончито за плечи и пристально всмотрелся в его глаза. Он смотрел ласково, но настойчиво, а речь его стала неуверенной, просительной.

— Фончо, Фончито, дорогой сынок, я прошу тебя, умоляю: ради всего святого, скажи, что весь твой рассказ — это неправда. Что ты все придумал. Что ничего не было. Скажи, что Эдильберто Торреса не существует, и ты сделаешь меня счастливейшим человеком на земле.

Ригоберто увидел растерянность на лице сына. Фончито сильно, до синевы, закусил губу.

— О’кей, папа. — Фончито говорил теперь не как ребенок, по-взрослому. — Эдильберто Торреса не существует. Я его выдумал. Я больше никогда о нем не заговорю. Теперь я могу идти?

Ригоберто молча кивнул. Отец смотрел сыну вслед, и у него дрожали руки и сжималось сердце. «Несмотря на всю мою любовь, на все усилия, мне никогда его не понять, — подумал Ригоберто, — он так и останется для меня неразрешимой загадкой».

Перед встречей с гиенами Ригоберто зашел в ванную и умыл лицо холодной водой. Ему никогда не выбраться из этого лабиринта: все новые и новые коридоры, подвалы, повороты и развилки. Неужели жизнь так и устроена: что бы ты ни делал, непременно приведет тебя в пещеру к Полифему?[55]

В гостиной сыновья Исмаэля Карреры дожидались его стоя. Оба были в костюмах-тройках и при галстуках, как и всегда, однако, к удивлению Ригоберто, вид у них был вовсе не воинственный. Действительно ли они ощущают себя побежденными, жертвами — или просто переменили тактику? Какие у них намерения? И Мики, и Эскобита сердечно приветствовали хозяина дома, похлопывали по плечу и старались выказывать раскаяние. Эскобита извинился первым.

— Я очень плохо себя вел в последний раз, когда был в этом доме, дядюшка, — скорбно забормотал он, потирая руки. — Я вышел из себя, наговорил кучу глупостей и оскорблений. Я был как шальной, полубезумный. Приношу тысячу извинений. Еще и сейчас голова у меня мутная, я много недель подряд не сплю, принимаю успокоительные таблетки. Жизнь моя превратилась в сплошную муку, дядюшка Ригоберто. Клянусь, мы никогда больше не проявим к тебе такого неуважения.

— Сейчас у нас у всех головы мутные, и это многое оправдывает, — признал дон Ригоберто. — Последние события всех нас выводят из себя. Я не держу на вас зла. Присаживайтесь и давайте побеседуем. Чем я обязан вашему визиту?

— Мы больше так не можем, дядюшка, — вздохнул Мики. Он всегда казался более серьезным и рассудительным в этой парочке, по крайней мере в речах. — Жизнь наша сделалась невозможной. Тебе это, наверное, известно. Полицейские считают, что это мы похитили или убили Армиду. Нас допрашивают, нам задают самые оскорбительные вопросы, за нами день и ночь следят. У нас вымогают взятки, а если мы не даем, то заявляются с обыском. Как будто мы — преступники в сговоре, ну, ты понимаешь.

— А газеты, а телевидение, дядюшка! — подхватил Эскобита. — Ты видел, какой грязью нас поливают? Каждый день и каждый вечер во всех новостях. Мы и насильники, мы и наркоманы, а с таким прошлым вполне возможно, что мы виновны и в исчезновении этой дерьмовой чоли!

— Если ты будешь оскорблять Армиду, которая — нравится тебе или нет — теперь приходится тебе мачехой, то это плохое начало, Эскобита, — пригрозил дон Ригоберто.

— Ты прав, и мне очень жаль, однако я сейчас плохо контролирую то, что говорю, — снова извинился Эскобита. Мики вернулся к своей дурной привычке грызть ногти; он занимался этим делом с остервенением, не переставая, обрабатывая палец за пальцем. — Ты не представляешь, как страшно стало читать газеты, слушать радио, смотреть телевизор. На нас днем и ночью клевещут, обзывают дегенератами, бездельниками, кокаинистами и еще всякое в таком же роде. В какой стране мы живем, дядюшка!

— И совершенно бесполезно затевать суды, отстаивать свое доброе имя: нам отвечают, что это значит посягать на свободу печати, — пожаловался Мики. Он непроизвольно улыбнулся, но потом снова посерьезнел. — В общем, всем понятно: журналистика живет за счет сенсаций. Хуже обстоит дело с полицией. Тебе не кажется подлостью, что после того, как поступил с нами папа, теперь нас еще и обвиняют в исчезновении этой женщины? Нам ограничили свободу перемещения, пока продолжается расследование. Мы не можем даже выехать из страны, а как раз сейчас в Майами начинается «Open».

— Что такое «Open»? — с интересом спросил Ригоберто.

— Чемпионат по теннису «Sony Ericsson Open», — пояснил Эскобита. — Ты разве не знал, дядюшка, что Мики — король ракетки? Он выиграл кучу призов. Мы обещали вознаграждение тому, кто поможет отыскать Армиду. Каковое — но это между нами — мы даже не сумеем предоставить. Нам просто нечем расплатиться, дядюшка. Вот так, по правде, обстоят наши дела. Мы теперь — голытьба. Ни у Мики, ни тем более у меня не осталось и жалкого медяка. Только долги. А поскольку нас так зачмырили в прессе, нет ни банка, ни ростовщика, ни друга, который простил бы нам хотя бы сентаво.

— Нам уже нечего ни продавать, ни закладывать, дядюшка Ригоберто, — добавил Мики. Голос его так дрожал, что каждое слово шло через паузу, и моргал он беспрерывно. — Без денег, без кредита, а вдобавок еще под подозрением в похищении или убийстве. Вот почему мы к тебе пришли.

— Ты — наша последняя надежда. — Эскобита ухватил хозяина дома за руку и сжал со всей силы. Глаза его увлажнились. — Пожалуйста, дядюшка, не подведи нас.

Дон Ригоберто не мог поверить своим глазам и ушам. Близнецы утратили свою привычную наглость и самоуверенность, они казались беззащитными, напуганными и молили о милосердии. Как быстро все переменилось!

— Мне очень жаль, что все у вас так складывается, племяннички. — Ригоберто впервые не вкладывал иронии в это слово. — Я знаю пословицу: чужая беда только дураков утешает. Однако подумайте, по крайней мере, насколько хуже сейчас приходится несчастной Армиде. Разве не так? Ее убили или похитили — вот это настоящая беда, вам так не кажется? С другой стороны, я тоже могу считаться жертвой всяческих несправедливостей. Вспомните, например, как вы обвиняли меня в пособничестве, в результате которого бедняга Исмаэль женился на Армиде. Знаете, сколько раз мне приходилось давать показания в полиции и в судебном участке? Знаете, что несколько месяцев назад нам с Лукрецией пришлось отложить уже оплаченное путешествие по Европе? Я все еще не получаю пенсию от компании, потому что вы чинили мне всевозможные препятствия. В общем, если мы примемся считать наши потери, счет выйдет равный.

Гиены слушали молча, склонив голову, понуро и растерянно. Снизу, с набережной Барранко, до Ригоберто донеслась странная музыка. Снова насвистывает точильщик ножей? Кажется, эта парочка его притягивает. Мики грыз ногти, а Эскобита неторопливо и размеренно покачивал левой ногой. Да, это была флейта точильщика. И Ригоберто был рад ее услышать.

— Мы заявили на тебя от отчаяния, дядюшка, папина женитьба свела нас с ума, — сказал Эскобита. — Клянусь, нам страшно жаль, что мы доставили тебе столько проблем. Дело с твоей пенсией теперь, я думаю, продвинется очень быстро. Как ты знаешь, мы теперь не имеем к компании никакого отношения. Папа продал ее итальянцам. А нас об этом даже не известил.

— А заявление из полиции мы заберем, когда пожелаешь, дядюшка, — вставил слово Мики. — Это как раз один из тех вопросов, которые мы хотели с тобой обсудить.

— Большое спасибо, но уже немного поздновато, — ответил Ригоберто. — Доктор Арнильяс объяснил мне, что после смерти Исмаэля расследование будет прекращено, по крайней мере в отношении меня.

— Кто же нас выручит, если не ты? — воскликнул Эскобита, в очередной раз демонстрируя тупость, каковая являлась органичной составляющей всех его высказываний и поступков. — И кстати сказать, этот доктор Клаудио Арнильяс, слюнтяй в клоунских подтяжках, — худший из предателей, которых когда-либо знало Перу. Всю жизнь он сосал папину титьку, а нынче объявил нам открытую войну. Он теперь прислужник, душой и телом продавшийся Армиде и этим итальянским мафиози, купившим папину компанию по смехотворной цене.

— Мы пришли, чтобы уладить проблемы, а ты все только портишь, — оборвал брата Мики. Он смотрел на дона Ригоберто с покаянным видом. — Мы хотим послушать, что ты скажешь, дядюшка. Хотя нам до сих пор и неприятно, что ты помогал папе с этой свадьбой, мы все равно тебе доверяем. Помоги нам, дай добрый совет. Ты только что слышал, какие трудности на нас обрушились, и мы не знаем, что нам делать. Как нам лучше поступить? Ты ведь человек опытный.

— А здесь намного интереснее, чем я предполагала! — воскликнула донья Лукреция. — «Сага Фалабелья», «Тоттус», «Пасарелла», «Дежавю», и еще, и еще… Уй-уй-уй, да тут представлены все лучшие шопинг-центры столицы!

— И шесть кинотеатров, все с кондиционерами, — хлопал в ладоши Фончито. — Тебе, папа, жаловаться не придется.

— Ну хорошо, — сдался дон Ригоберто. — Выбирайте наименее противный фильм, и отправимся прямиком в кино.

День был в самом разгаре, жара стояла невыносимая, поэтому в шикарном здании «Open Plaza» почти не было народу. Зато охлажденный воздух внутри был как благословение, и, пока донья Лукреция изучала витрины, а Фончито интересовался киношным репертуаром, дон Ригоберто развлекался созерцанием желтых полос песка, окружавших громадное здание Пьюранского университета, и редких рожковых деревьев, стоявших тут и там между этими золочеными языками, и, хотя Ригоберто и не видел, он воображал себе, как стремительные ящерки с треугольными головками и гноящимися глазками высматривают в песке насекомых.

А все же невероятная история приключилась с Армидой! Убегая от скандала, от адвокатов и своих бесстыжих пасынков, она оказалась в доме человека, который сам находился в эпицентре ужасного скандала, — блюдо это состояло из таких смачных ингредиентов, как желтая пресса, адюльтер, шантаж, анонимные письма с паучком, похищения и фальшивые похищения и даже, кажется, инцест. Теперь ему по-настоящему не терпелось встретиться с Фелисито Янаке, выслушать Армиду и пересказать ей последний разговор с Мики и Эскобитой.

Наконец вернулись донья Лукреция и Фончито. У них было два предложения: «Пираты Карибского моря — 2» (выбор сына) и «Роковая страсть» (выбор жены). Ригоберто проголосовал за пиратов, решив, что, когда придет время сиесты, они убаюкают его лучше, чем слезливая мелодрама, которую предвещало второе название. Он уже несколько месяцев не был в кино.

— А потом мы могли бы зайти в эту кондитерскую, — показал Фончито. — Какие там аппетитные пирожные!

«Кажется, мальчик доволен и даже рад нашему путешествию», — подумал дон Ригоберто. Он давно уже не видел сына таким веселым и возбужденным. С первых появлений треклятого Эдильберто Торреса Фончито сделался замкнутым и печальным, погрузился в себя. А здесь, в Пьюре, он снова выглядел как увлеченный, любопытный, восторженный мальчишка. В новеньком кинозале сидело не больше дюжины зрителей.

Дон Ригоберто вдохнул, выдохнул и разразился проникновенной речью:

— У меня для вас только один совет. Не воюйте с Армидой. Смиритесь с ее браком с Исмаэлем, воспринимайте ее как свою мачеху. Позабудьте о своем глупом намерении аннулировать этот брак. Выторгуйте себе денежную компенсацию. Не заблуждайтесь: вы никогда не получите всего, что она унаследовала. Ваш отец прекрасно знал, что делает, он очень хорошо связал концы с концами. Если вы будете упорствовать в своем судебном преследовании, вы просто сожжете мосты к отступлению и не получите от Армиды ни сентаво. Ведите переговоры по-дружески, запрашивайте сумму, которая если и не соответствует вашим аппетитам, то хотя бы позволит вам жить безбедно, не работая, развлекаясь, играя в теннис до скончания ваших дней.

— Дядюшка, а если похитители ее убили? — В голосе Эскобиты прозвучало такое отчаяние, что и сам Ригоберто содрогнулся. А если ее и вправду убили? Что тогда будет с деньгами? Все наследство осядет на руках у банкиров, акционеров, менеджеров международных корпораций — но пока что Армида вне досягаемости не только для этой парочки стервецов, но и для налоговых инспекторов всего мира.

— Тебе легко нам советовать подружиться с женщиной, которая украла у нас папу. — Слова Мики прозвучали скорее с печалью, нежели с гневом. — И которой к тому же досталось все, чем владела наша семья, включая мебель, мамины платья и драгоценности. Мы любили нашего папу. И нам очень печально, что в старости он стал жертвой такого грязного заговора.

Дон Ригоберто посмотрел племяннику в глаза, и Мики отвел взгляд. Этот желторотый бесстыдник, который отравлял последние годы жизни Исмаэля и уже много месяцев держит их с Лукрецией на коротком поводке, не выпуская из Лимы и заставляя задыхаться на судебных допросах, — теперь он имеет наглость кичиться своей чистой совестью!

— Не было никакого заговора, Мики, — отчетливо произнес Ригоберто, стараясь, чтобы слова не выдавали кипящей в нем ярости. — Твой отец женился, потому что сильно привязался к Армиде. Возможно, это была не любовь, но все-таки настоящая привязанность. Армида проявила великую доброту, дала ему утешение после смерти вашей матери — а это было тяжелое время, когда Исмаэль чувствовал себя совершенно одиноким.

— Прекрасное утешение: запрыгнуть в постель к несчастному старику, — заметил Эскобита. Но тут же примолк, потому что Мики резко взмахнул рукой, приказывая ему заткнуться.

— И все же в первую очередь Исмаэль женился на Армиде из-за глубокого разочарования в вас двоих, — продолжал дон Ригоберто, как будто бы язык его принялся говорить против воли хозяина, сам по себе. — Да-да, я отвечаю за свои слова, племяннички. Я знаю, о чем говорю. А теперь узнаете и вы, если перестанете меня перебивать.

Ригоберто заговорил громче, а близнецы теперь слушали тихо и внимательно — его суровый тон заставил их примолкнуть.

— Дело не в том, что вы лентяи, мошенники и пьяницы, не в том, что вы курите марихуану и нюхаете кокаин, как будто карамельки сосете. Нет-нет, Исмаэль смог бы все это понять и простить. Хотя, безусловно, ему бы хотелось, чтобы его сыновья вели себя совершенно иначе.

— Мы пришли не затем, чтобы выслушивать твои оскорбления, дядюшка! — Мики даже побагровел от возмущения.

— Исмаэль впал в отчаяние, потому что узнал, с каким нетерпением вы ждете его смерти, чтобы заполучить наследство. Откуда мне это известно? Да сам Исмаэль мне и рассказал. Я могу вам назвать и день, и час, и место. И даже в точности передать его слова.

А потом, призвав на помощь все свое спокойствие, он в течение нескольких минут пересказывал гиенам разговор, случившийся несколько месяцев назад за обедом в «Розе ветров», когда его друг и начальник объявил, что собирается жениться на Армиде, и попросил Ригоберто выступить свидетелем на бракосочетании.

— Он слышал вас в клинике Сан-Фелипе, слышал ваши глупые злобные слова над ложем умирающего, — закончил свой рассказ дон Ригоберто. — Именно вы ускорили брак Исмаэля с Армидой, вы, такие бесчувственные и жестокие. Или, лучше сказать, просто глупые. Вы не должны были выказывать свои чувства, по крайней мере в эти минуты, и дать отцу спокойно умереть с мыслью, что его сыновья исполнены глубокой скорби. А не праздновать его смерть, когда он был еще жив и мог вас слышать. Исмаэль мне признался, что именно ваши ужасные слова придали ему сил, чтобы бороться и выжить. Это не врачи, а вы его воскресили. Ну вот, теперь вы все знаете. Именно по этой причине ваш отец женился на Армиде. И именно поэтому вам никогда не унаследовать его состояния.

— Мы никогда не говорили того, что, как ты говоришь, мы говорили, — вскинулся Эскобита, и его слова прозвучали как глупая скороговорка. — Все это пригрезилось папе из-за сильнодействующих препаратов, которыми его пичкали, чтобы вывести из комы. Если ты вообще говоришь нам правду, а не выдумал всю эту историю, чтобы еще раз вывалять нас в дерьме.

Казалось, он хотел добавить что-то еще, но потом сдержался. Мики молчал и упорно продолжал грызть ногти. Он выглядел мрачным и подавленным. Лицо его как-то неприятно скривилось.

— Возможно, мы так и говорили и он нас слышал, — раздраженно поправил он брата. — Если честно, дядюшка, мы говорили такое много раз. Мы не любили отца, потому что он и сам нас не любил. Сколько мне помнится, я никогда не слышал от него нежного слова. Он никогда не играл с нами, никогда не водил в кино или в цирк, как делали отцы всех наших друзей. Кажется, он даже никогда не удостаивал нас задушевной беседой. Да он вообще редко с нами разговаривал. Он никого и ничего не любил, кроме своей компании и своей работы. И вот что я еще скажу: мне ничуть не жаль, что он знал, как мы его ненавидели. Потому что это сущая правда.

— Мики, заткнись, это твоя злость заставляет тебя говорить ужасные вещи! — прикрикнул Эскобита. — Дядюшка, я не знаю, зачем ты все это нам понарассказывал.

— По самой очевидной причине, племянничек. Чтобы вы раз и навсегда избавились от абсурдной идеи, что ваш папа женился по дурости, по старческому слабоумию, под воздействием приворотного зелья или черной магии. Он женился потому, что узнал, как вам не терпится дождаться его смерти, чтобы унаследовать и быстренько промотать его состояние! Вот она — голая и печальная истина.

— Лучше бы нам отсюда убраться, Мики, — предложил Эскобита, вставая с кресла. — Теперь ты понимаешь, почему я не хотел сюда приходить? Я ведь говорил тебе, что вместо помощи этот дядька примется нас оскорблять, как и в прошлый раз! И нам лучше уйти по-хорошему, пока я снова не взъярюсь и не набью морду этому паскудному клеветнику.

— Не знаю, как вам, а мне кино понравилось, — сказала сеньора Лукреция. — Хотя все это и глупости, я провела время с удовольствием.

— Это, в общем-то, был не приключенческий, а фантастический фильм, — добавил свое мнение Фончито. — Мне больше всего понравились монстры и черепа. И только не говори, что тебе не понравилось, папа! Я за тобой подглядывал: происходящее на экране тебя полностью захватило.

— Ну, по правде сказать, я действительно не скучал, — признал дон Ригоберто. — Давайте возьмем такси и вернемся в наш отель. Уже вечереет, и приближается великий момент.

Они вернулись в отель «Порталес», и дон Ригоберто надолго удалился в душ. Теперь, когда подходило время для встречи с Армидой, ему, в точности как говорила Лукреция, казалось, что все нынешние события — это веселая и бесшабашная нереальность, точно как в фильме, который они только что посмотрели, и не имеет никакой связи с подлинной жизнью. Но внезапно по его спине пробежали мурашки. Быть может, в эти самые минуты банда преступников из разных стран, узнавших об огромном состоянии Исмаэля, пытает Армиду, выдирает ей ногти, отрезает палец или ухо, выкалывает глаза, чтобы завладеть унаследованными ею миллионами. А вдруг они перегнули палку и теперь Армида мертва и ее где-нибудь зарыли? Лукреция тоже приняла душ, переоделась, и они вдвоем спустились в бар. Фончито остался в своей комнате смотреть телевизор. Сказал, что есть не хочет, просто закажет себе сэндвич в номер и ляжет спать.

В баре было людно, но никто, кажется, не обратил на супружескую чету особого внимания. Ригоберто и Лукреция уселись за самый дальний столик и заказали два виски с содовой и со льдом.

— Мне до сих пор не верится, что мы встретимся с Армидой, — сказала донья Лукреция. — Да точно ли это?

— У меня очень странное чувство, — ответил дон Ригоберто. — Как будто мы живем в сказочной истории, во сне, который может обернуться кошмаром.

— Хосефита, вот еще имечко, да как размалевана, — язвительно заметила Лукреция. — По правде сказать, нервы у меня на пределе. А если это ловушка мошенников, которые собираются вытянуть у тебя деньги, Ригоберто?

— В таком случае им сильно не повезло, — рассмеялся он. — Потому что в бумажнике у меня пусто. Но ведь эта самая Хосефита ничем не напоминает гангстершу, верно? То же скажу и о сеньоре Янаке: по телефону он говорил со мной как самое безобидное существо в мире.

Супруги допили виски, заказали еще, а потом перешли в ресторан. Однако оказалось, что у обоих нет аппетита, поэтому, вместо того чтобы занять место за обеденным столом, они предпочли маленький аванзал. Там Ригоберто с Лукрецией провели около часа, снедаемые нетерпением, не отводя глаз от входящих и выходящих посетителей.

И вот наконец явилась Хосефита — с глазами навыкате, развесистыми серьгами и роскошными бедрами. Одета она была так же, как и утром. Смотрела очень серьезно, с видом настоящей заговорщицы. Прежде чем подойти к супружеской чете, Хосефита осмотрела своими шустрыми глазками окружающее пространство, а затем, даже не поздоровавшись, поманила их за собой. Ригоберто с Лукрецией вышли вслед за Хосефитой на Пласа-де-Армас. На дона Ригоберто, который, вообще-то, был из непьющих, два бокала виски произвели сильное воздействие, а свежий ветерок на улице еще больше закружил ему голову. Хосефита заставила их обогнуть площадь, пройти мимо собора, а потом свернуть на улицу Арекипа. Магазины уже закрылись, на витрины спустили жалюзи, прохожих было совсем немного. Пройдя два квартала, Хосефита указала на фасад старинного дома с занавешенными окнами и, все так же не говоря ни слова, помахала рукой на прощание. Она стремительно растворялась в темноте, постукивая каблучками, не оборачиваясь. Дон Ригоберто и донья Лукреция подошли к высокой двери, обитой гвоздями, но еще прежде, чем они успели постучать, дверь распахнулась и мужской голос очень вежливо прошептал: «Входите-входите, прошу вас».

И они вошли. В полутемной прихожей с единственным окошком их встретил маленький, тщедушный человечек, зачехленный в костюм-тройку. Он низко поклонился гостям и протянул маленькую детскую ладошку:

— Очень рад, добро пожаловать. Фелисито Янаке, к вашим услугам. Пожалуйста, проходите.

Человечек закрыл входную дверь и через сумрачную прихожую провел их в гостиную, тоже полутемную, но все же в ней можно было разглядеть телевизор и полочку с компакт-дисками. Дон Ригоберто различил силуэт сидящей женщины. И тотчас узнал Армиду. Донья Лукреция опередила мужа, и теперь Ригоберто наблюдал, как его супруга с жаром обнимает вдову Исмаэля Карреры. Женщины разрыдались, словно две старинные подружки, которые увиделись после многолетней разлуки. Когда наступила и его очередь поздороваться, Армида прильнула к нему щекой для поцелуя. Ригоберто чмокнул и пробормотал: «Армида, как я рад видеть тебя живой и невредимой!» А она сказала: «Спасибо, что вы приехали! Бог вам за все отплатит, и Исмаэль тоже, где бы он теперь ни обретался».

— Вот так приключеньице, Армида! Полагаю, ты знаешь, что стала самой известной женщиной в стране и сейчас тебя ищут по всему Перу.

— У меня нет слов, чтобы поблагодарить вас за то, что вы здесь, в Пьюре. — Армида утирала слезы. — Мне нужна ваша помощь. Я больше не могла оставаться в Лиме. Эти заседания с адвокатами и нотариусами, эти встречи с сыновьями Исмаэля сводили меня с ума. Я нуждалась в спокойствии, чтобы немного подумать. Не знаю, что бы я делала без Хертрудис и Фелисито. Это моя сестра, а Фелисито — ее муж.

Из теней комнаты возник несколько странный силуэт. Женщина, облаченная в просторное ниспадающее платье, протянула им пухлую потную руку и приветствовала наклоном головы, не произнеся ни слова. Рядом с ней этот человечек — как было сказано, муж — выглядел совсем крохотным, почти что гномом. Он указал на поднос со стаканами и бутылками лимонада:

— Я приготовил вам попить, угощайтесь.

— Армида, нам о стольком нужно переговорить, что я даже не знаю, с чего начать, — произнес дон Ригоберто.

— Лучше всего начать с начала, — ответила Армида. — Прошу вас: садитесь, садитесь. Вы, наверно, проголодались. Мы с Хертрудис приготовили для вас ужин.


предыдущая глава | Скромный герой | cледующая глава