home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III

Второе письмо от паучка Фелисито Янаке получил спустя несколько дней после первого, вечером в пятницу — в этот день недели он всегда навещал Мабель. Когда восемь лет назад Фелисито снял для нее дом в районе Кастилья — недалеко от места, где раньше был старый мост, жертва Эль-Ниньо[16], — он навещал ее два, а то и три раза в неделю, однако с годами пламя страсти поутихло, и теперь он ограничивался пятничными визитами после работы. Ригоберто проводил с Мабель несколько часов, обычно они вместе ужинали в китайской забегаловке по соседству или в креольском ресторане в центре Лимы. Иногда Мабель сама готовила для него свое фирменное блюдо, жаркое из говядины, и Фелисито с наслаждением его поедал, запивая холодным пивом из Куско[17].

Мабель по-прежнему была очень хороша собой. За прошедшие восемь лет она ничуть не растолстела, в полной неприкосновенности сохранила фигуру гимнастки, тонкую талию, высокую грудь и упругий округлый задок, который по-прежнему весело колыхался при ходьбе. Она была смуглая, с гладкими волосами, полными губами, очень белыми зубами, лучезарной улыбкой, а раскаты ее смеха всех вокруг заражали весельем. Для Фелисито она оставалась такой же красивой и желанной, как и в день, когда он впервые ее увидел.

Это произошло на старом стадионе в квартале Буэнос-Айрес, во время исторического матча: в тот день «Атлетико Грау», которому на протяжении тридцати лет не удавалось попасть в первую лигу, встал стеной и победил — ни больше ни меньше — саму «Альянса Лима». То, что увидел Фелисито, стрелою поразило его в самое сердце. «Да вы совсем не в себе, приятель», — рассмеялся Рыжий Виньоло, его друг, коллега и конкурент, владелец компании «Транспортес Ла-Перла-дель-Чира»; Фелисито и Рыжий вместе ходили на футбол, когда в Пьюру приезжали команды из Лимы и других департаментов[18]. «Заглядевшись на эту брюнеточку, вы все голы пропускаете». — «А я никогда не видел ничего более прекрасного, — пробормотал Фелисито и щелкнул языком. — Она распревеликолепна!» Она сидела в нескольких метрах от приятелей в сопровождении молодого человека, который обнимал ее за плечи и время от времени гладил по волосам. Вскоре Рыжий Виньоло прошептал на ухо Ригоберто: «Да ведь я ее знаю. Вам, дружище, крупно повезло. Эта — погуливает». Фелисито вздрогнул: «Вы хотите сказать, дружище, что эта прелестница — шлюха?»

— Не совсем так, — поправил Рыжий, пихнув друга локтем в бок. — Я сказал «погуливает», а не «блядствует». Погуливать и блядствовать — это две разные вещи, дорогой коллега. Мабель — она нечто вроде куртизанки. Только с несколькими избранными и только у себя дома. И обирает их за это до нитки, как я понимаю. Хотите, я достану номер ее телефона?

Рыжий действительно его раздобыл, и Фелисито, полумертвый от страха и стыда — потому что в отличие от своего приятеля, выпивохи и бабника с юных лет, он всегда держал себя в строгости, посвящая жизнь работе и семье, — все-таки набрал этот номер и, изрядно покружив вокруг да около, попросил красавицу со стадиона о встрече. Она назначила свидание в кафе «Балалайка» на проспекте Грау, совсем рядом со скамейками, на которых вечерами собирались подышать свежим воздухом старые сплетники из ЦРСЖ (Центра по расследованию соседской жизни). Ригоберто с Мабель долго беседовали за поздним завтраком. Он чувствовал себя неловко в обществе такой молодой, такой красивой девушки; он думал, что же будет делать, если в кафе вдруг заглянут Хертрудис или Тибурсио с Мигелито. Как представить им Мабель? А она играла с ним как кошка с мышью: «Ты уже слишком старенький и потрепанный, чтобы влюбляться в такую женщину, как я. К тому же ты такой коротышка, с тобой мне пришлось бы всегда ходить без каблуков». И она кокетничала в свое удовольствие, то склоняла улыбающееся лицо к лицу несчастного коммерсанта, то бросала искрометные взгляды, то трогала за руку или за плечо — от этих прикосновений Фелисито начинал дрожать с ног до головы. Три месяца ему пришлось выводить Мабель в город, ходить с ней в кино, угощать обедами и ужинами, сопровождать на пляж Ясила и в чичерии[19] Катакаоса, дарить подарки — от амулетов и браслетиков до туфель и платьев, которые выбирала она сама, — и только потом красавица позволила Фелисито ее навестить. Она жила в маленьком домике на севере города, рядом со старым кладбищем Сан-Теодоро, в квартале узких переулков, бездомных собак и песка, где скапливались все отбросы Мангачерии[20]. В день, когда Мабель приняла Фелисито в свои объятия, он разрыдался во второй раз за всю свою взрослую жизнь (первый раз это случилось в день, когда умер отец).

— Почему же ты плачешь, старичок? Тебе что, не понравилось?

— Никогда в жизни я не был так счастлив, — признался Фелисито, упав на колени и целуя ее руки. — До сих пор я не знал, что такое наслаждение, клянусь тебе! Ты научила меня быть счастливым, Мабелита.

И уже совсем скоро Фелисито без всяких предисловий предложил снять для нее «малый дом», как выражаются пьюранцы, и положить месячное пособие, чтобы она могла жить спокойно, не заботясь о деньгах, в местечке получше, нежели эта трущоба с козами и ленивыми мангачами. Мабель удивилась, но твердо сказала в ответ: «Поклянись, что никогда не станешь расспрашивать о моем прошлом и за всю жизнь не устроишь мне ни одной сцены ревности». — «Клянусь, Мабель». Она подыскала домик в Кастилье, рядом со школой отцов-салезианцев Дона Боско[21], и обставила его на свой вкус. Фелисито подписал договор на аренду и заплатил по всем счетам, не споря о цене. Пособие он выплачивал аккуратнейшим образом, наличными, в последний день каждого месяца — так же как и всем служащим компании «Транспортес Нариуала». Фелисито всегда согласовывал с Мабель дни своих посещений. За восемь лет он ни разу не появился в домике в Кастилье без предупреждения. Ему совсем не хотелось обнаружить чужие штаны в спальне своей возлюбленной. А еще Фелисито никогда не проверял, чем занимается Мабель в остальные дни недели, когда они не встречались. Вообще-то, он предполагал, каким образом его подруга пользуется своей свободой, и был в душе благодарен за то, что она ведет себя осторожно, ничем его не унижая. Да разве мог он возражать? Мабель — молодая, веселая, она имеет право развлечься. Достаточно и того, что она позволяет себя любить такому пожилому, низкорослому и некрасивому мужчине. Фелисито было отнюдь не все равно — ничего подобного. Когда ему случалось издали увидеть Мабель, выходящую из магазина или из кино в сопровождении другого мужчины, внутри у него все переворачивалось от ревности. Иногда ему снились кошмары, в которых Мабель объявляла с самым серьезным видом: «Я выхожу замуж, и это наша последняя встреча, старичок». Если бы Фелисито мог, он взял бы ее в жены. Но он не мог. И не только из-за того, что уже был женат, — он не хотел бросать Хертрудис. Именно так поступила его мать, бездушное существо, которое он не помнил: там, в Япатере, она бросила их с отцом, когда сам Фелисито был еще грудным младенцем. Единственной женщиной, которую он любил, была Мабель. Хертрудис он никогда не любил, женился на ней вынужденно, из-за допущенной в молодости ошибки, а еще (может быть, может быть) потому, что Хертрудис с Атаманшей расставили ему ловушку. (Фелисито не хотел вспоминать об этой истории, потому что она причиняла ему боль, но она, словно заезженная пластинка, все время звучала в его голове.) Несмотря на все это, он был хорошим мужем. Своей жене и детям он дал больше, чем можно было ожидать от бедняка, каким он был в день свадьбы. Ради них он провел всю свою жизнь в рабском труде, ни разу не позволив себе отпуска. Вот в чем состояла его жизнь до знакомства с Мабель: вкалывать, вкалывать, вкалывать, днем и ночью гнуть хребет, чтобы разжиться небольшим капитальцем и исполнить свою мечту — открыть собственную транспортную контору. А эта девушка открыла ему, что соитие может быть прекрасным, ярким, чувственным. Фелисито не мог себе даже представить такого, когда — совсем не часто — ложился в постель с проституткой в каком-нибудь борделе на шоссе Сульяна или со случайной подружкой после шумной вечеринки (такое бывало, в общем, считаные разы, и эти романы длились не дольше одной ночи). Совокупления с Хертрудис всегда совершались поспешно, это была физиологическая потребность, средство снять напряжение. Они перестали спать вместе после рождения Тибурсио, и эта «передышка» продолжалась уже больше двадцати лет. Когда Рыжий Виньоло бахвалился своими походами направо и налево, Фелисито только хлопал глазами. По сравнению со своим приятелем он провел жизнь как монах.

Мабель встретила его в халатике, она была, как обычно, ласкова и говорлива. Девушка только что посмотрела очередную серию пятничной мыльной оперы и теперь пересказывала ее Фелисито, ведя его за руку в спальню. Жалюзи были уже опущены, вентилятор включен. На люстру Мабель набросила алый платок: она знала, что Фелисито нравится созерцать ее в этом красноватом полумраке. Она помогла своему любовнику раздеться и нежно подтолкнула к постели. Однако, в отличие от их предыдущих встреч — от всех предыдущих встреч! — на сей раз член Фелисито Янаке не подавал ни малейших признаков жизни. Он продолжал лежать, маленький, оробелый и сморщенный, безразличный к ласкам, которые расточали горячие пальчики Мабель.


— И что это с ним сегодня, старичок? — удивилась она, крепко сдавив вялый пенис.

— Это, наверно, потому, что мне нездоровится, — смущенно пробормотал Фелисито. — Боюсь, я где-то простудился. Весь день болела голова, а иногда еще и мурашки по телу.

— Я приготовлю тебе горяченького чая с лимоном, а потом приласкаю как следует — проверим, удастся ли нам разбудить этого соню. — Мабель соскочила с кровати и снова накинула халат. — Смотри сам не усни, старичок.

Но когда она вернулась из кухни с дымящейся чашкой чая и таблеткой панадола, Фелисито уже успел одеться. Он дожидался хозяйку в маленькой гостиной с мебелью Ивета граната, под горящим изображением Сердца Христова, мрачный и ссутулившийся.

— С тобой случилось что-то посерьезнее простуды, — сказала Мабель, пристроившись поближе к коммерсанту и внимательно его изучая. — Может, я тебе больше не нравлюсь? Может, ты влюбился в какую-нибудь пьюраночку?

Фелисито покачал головой и поцеловал ей руку.

— Я люблю тебя больше всех на свете, Мабелита, — нежно заверил он. — Я никогда больше ни в кого не влюблюсь, потому что точно знаю: мне нигде не найти такой подруги, как ты.

Вздохнув, он вытащил из кармана письмо от паучка.

— Вот какое послание я получил, и это меня страшно беспокоит, — признался Фелисито, протягивая ей листок. — Я тебе доверяю, Мабель. Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.

Мабель прочитала, потом медленно перечитала. Всегдашняя веселая улыбка исчезла с ее лица. Глаза наполнились тревогой.

— Ты должен обратиться в полицию, так ведь? — неуверенно произнесла девушка. Видно было, как она растеряна. — Это же шантаж, и тебе нужно о нем заявить, так мне кажется.

— Я уже ходил в комиссариат. Но моему делу не придали значения. По правде сказать, я не знаю, что делать, любовь моя. Сержант полиции, с которым я беседовал, сделал одно замечание, которое кажется мне справедливым. Поскольку в Пьюре теперь такой прогресс, то и преступность тоже растет. Собираются шайки мерзавцев, стригущих купоны с предпринимателей и фирм. Я уже слышал о таких делах. Но мне никогда не приходило в голову, что это может коснуться и меня. Признаюсь, меня немного потряхивает, Мабелита. Я не знаю, что делать.

— Ты ведь не собираешься платить этим ублюдкам деньги, нет, старичок?

— Ни единого сентаво, конечно же нет. Я никому не позволю себя топтать, уж в этом ты можешь быть уверена.

А еще он добавил, что Аделаида посоветовала ему уступить шантажистам.

— Кажется, это будет первый раз, когда я не послушаюсь озарения моей старой подруги.

— Ну какой же ты наивненький, Фелисито, — рассердилась Мабель. — Пошел к колдунье за советом в таком тонком деле! Не понимаю, как только ты можешь выслушивать сказочки, которые нашептывает тебе эта пройдоха.

— В моих делах она никогда не ошибалась. — Фелисито уже пожалел, что упомянул про Аделаиду, которую — он ведь знал — Мабель ненавидит. — Не волнуйся, на этот раз я не последую ее совету. Я не могу. И не хочу. Вот отчего у меня на душе немного тревожно. Мне кажется, надвигается какое-то несчастье.

Мабель совсем посерьезнела. Фелисито видел, как скривились ее красивые алые губки. Девушка медленно провела рукой по его волосам:

— Я хотела бы тебе помочь, старичок, вот только не знаю чем.

Фелисито улыбнулся в ответ. А потом поднялся, давая понять, что собирается уходить.

— Давай я оденусь и пойдем в кино. Соглашайся — тебе надо отвлечься.

— Нет, любовь моя, мне сейчас не до фильмов. В другой раз, прости. Я лучше пойду лягу. Потому что насчет простуды — это правда.

Мабель проводила его до порога и открыла дверь. И тогда Фелисито задрожал: рядом со звонком к косяку был пришпилен конверт. На этот раз он был не голубой, а белый и размером поменьше. Коммерсант сразу понял, что это такое. Неподалеку от домика Мабель мальчишки на тротуаре запускали волчки. Прежде чем открыть конверт, Фелисито подошел к ним и спросил, не при них ли его доставили. Сорванцы переглянулись и пожали плечами. Разумеется, никто ничего не видел. Фелисито вернулся в дом. Мабель страшно побледнела, в глубине ее глаз мерцали тревожные огоньки.

— Ты думаешь, это?.. — прошептала она, кривя губы. Девушка смотрела на нераспечатанный конверт в руке Фелисито с таким видом, как будто боялась, что он укусит.

Фелисито зажег свет в маленькой прихожей, Мабель повисла у него на руке, вытянув шею, чтобы читать вместе с ним. Коммерсант узнал этот крупный почерк и эти синие чернила.


Сеньор Янаке!

Вы совершили ошибку, когда отправились в комиссариат, несмотря на предупреждение нашей организации. Мы желаем, чтобы это дело решилось частным образом, путем диалога. Но вы объявляете нам войну. Если вам так угодно, то будет война. Сразу же предупредим, что в этом случае вы проиграете. И пожалеете. Очень скоро вы убедитесь, что мы способны ответить на ваши провокации. Не упрямьтесь, советуем для вашего же блага. Не подвергайте опасности все, чего вы достигли столькими годами изнурительного труда, сеньор Янаке. И главное, не приходите больше со своими жалобами в комиссариат, иначе вам несдобровать. Ожидайте последствий.

И да хранит вас Бог.


Изображение паучка, заменявшее подпись, было точно таким же, как и на первом письме.

— Но почему его повесили сюда, на мой дом? — прошептала Мабель, до боли сжав руку Фелисито. Он видел, как она побледнела, чувствовал, как дрожь пробирает ее с ног до головы.

— Чтобы показать, что им известно и о моей частной жизни, почему же еще? — Он приобнял Мабель за плечи и прижал к себе. Бедняжка продолжала трястись, и Фелисито стало ее жалко. Он поцеловал ее черные волосы. — Поверь, Мабелита, мне страшно жаль, что по моей вине ты оказалась втянута в это дело. Будь очень осторожна, любовь моя. Не открывай дверь, пока не увидишь, кто стоит на пороге. И лучше тебе никуда не ходить по вечерам, пока дело не разъяснится. Почем знать, на что способны эти типы.

Фелисито еще раз поцеловал ее волосы и, уже стоя на пороге, прошептал на ухо: «Клянусь тебе памятью моего отца — самым святым, что у меня есть: тебе никто не причинит вреда, любимая». Фелисито выходил из дома поговорить с мальчишками всего несколько минут назад, но теперь на улице уже стемнело. Тусклые фонари плохо освещали тротуар, весь в бугорках и выбоинах. Откуда-то доносился собачий лай и заунывная навязчивая музыка — как будто гитару настраивают. Раз за разом повторялась одна и та же нота. Фелисито, хоть и спотыкался, шагал быстро. Он почти бегом перебрался через Подвесной мост, теперь только пешеходный, и вспомнил, что в детстве ночные отблески на поверхности Пьюры пугали его, навевали мысли о целом царстве чертей и призраков в глубине этих вод. Фелисито так задумался, что не ответил на приветствие встречной парочки. Дорога до комиссариата на проспекте Санчеса Серро заняла у него почти полчаса. Коммерсант обильно потел и почти не мог говорить от возбуждения.

— Прием посетителей уже закрыт, — объявил ему молоденький дежурный. — Ну только если у вас что-нибудь очень срочное, сеньор.

— Срочное, безотлагательное, — выпалил Фелисито. — Могу я поговорить с сержантом Литумой?

— Как вас представить?

— Фелисито Янаке, компания «Транспортес Нариуала». Я был здесь несколько дней назад, с заявлением. Скажите сержанту, что дело приняло серьезный оборот.

Коммерсанту пришлось еще долго дожидаться на пороге, слушая отборную брань, доносившуюся из участка. На его глазах из-за соседних крыш выглянула ущербная луна. Тело Фелисито пылало, точно снедаемое лихорадкой. Он вспомнил, как колотило его отца, когда он еще в Чулуканасе подхватил малярию, как он лечился, потея, завернувшись в грубошерстное одеяло. Однако Фелисито дрожал не от лихорадки, а от злости. В конце концов безбородый юнец вернулся за ним и пропустил внутрь. Свет в комиссариате был такой же тусклый, как и на улицах Кастильи. В этот раз дежурный провел его не в каморку сержанта Литумы, а в более просторное помещение. Там сидели сержант и офицер — судя по трем нашивкам на погонах его рубашки, капитан, — толстый, приземистый и усатый, с раскрытым ртом и желтыми зубами. Он взглянул на Фелисито без всякой радости. Похоже, из-за неожиданного посетителя полицейские отложили партию в шашки. Коммерсант хотел заговорить, но лейтенант его опередил:

— Я знаю о вашем деле, сеньор Янаке, сержант ввел меня в курс. И я прочел адресованное вам письмо с паучками. Вы вряд ли припомните, но мы с вами познакомились на обеде в Ротари-клубе в Пьюранском центре, совсем-совсем недавно. Чудесные, на мой вкус, подавали пряные коктейли!

Фелисито, не говоря ни слова, бросил второе письмо на шашечную доску, сбив всю позицию. Ярость бурлила у него в голове, он почти не мог думать.

— Присядьте, пока вас удар не хватил, сеньор Янаке, — усмехнулся капитан, указывая на свободный стул. Он покусывал кончики усов, а говорил вызывающе-развязным тоном. — Кстати, вы забыли сказать нам «добрый вечер». Я капитан Сильва[22], комиссар полиции, к вашим услугам.

— Добрый вечер, — сдавленным от ярости голосом произнес Фелисито. — Мне прислали новое письмо. Я требую объяснений, господа полицейские.

Капитан поднес бумагу к настольной лампе и погрузился в чтение. Затем он передал письмо Литуме и пробормотал сквозь зубы: «Похоже, запахло жареным».

— Я требую объяснений, — задыхаясь от бешенства, повторил Фелисито. — Откуда эти бандиты узнали, что я принес первую анонимку в полицию?

— Здесь возможно множество вариантов, сеньор Янаке. — Капитан Сильва пожал плечами и участливо посмотрел на посетителя. — Например, они за вами проследили. Или они вас хорошо знают и понимают, что вы человек, который не позволяет себя шантажировать, который идет и заявляет на шантажистов в полицию. Или, например, им рассказал кто-нибудь, кому вы обмолвились о вашем визите в комиссариат. Или же — допустим — эти анонимки пишем мы сами, подлецы, каких мало, решившие вас пощипать. Такое вам в голову не приходило? Вот отчего вы явились сюда мрачнее тучи, че гуа, как выражаются ваши земляки.

Фелисито подавил в себе желание ответить, что да, приходило! В тот момент он злился на двух полицейских гораздо сильнее, чем на авторов писем с паучком.

— Вы обнаружили это на двери своего дома?

Лицо коммерсанта вспыхнуло, он, как мог, пытался скрыть замешательство.

— Его пришпилили на дверь одной особы, которую я часто посещаю.

Литума и капитан Сильва обменялись красноречивыми взглядами.

— Стало быть, они отменно представляют себе вашу жизнь, сеньор Янаке, — процедил капитан, явно наслаждаясь ситуацией. — Этим стервецам известно даже, кого вы посещаете. Как видно, они потрудились над своим расследованием. Из этого мы можем заключить, что вы столкнулись с профессионалами, а не с любителями.

— И что же будет дальше? — спросил коммерсант. Недавняя ярость уступила место печали и сознанию полного бессилия. Происходящее с ним было несправедливо, было жестоко. Почему и за что там, наверху, решили его наказать? Что он сделал плохого, Боже праведный? Мать их так!

— Теперь они попытаются вас запугать, чтобы вы присмирели, — заметил капитан таким тоном, как будто речь шла о вечерней прохладе. — Чтобы заставить вас поверить в их могущество и безнаказанность. И вот, мать их так, тут они совершают свою первую ошибку. С этого момента мы пойдем по их следу. Проявите терпение, сеньор Янаке. Пусть вам сейчас и не верится, дело движется в нужную сторону.

— Вам легко говорить, наблюдая за происходящим из отдельной ложи, — философски ответствовал коммерсант. — Это ведь не вы получаете угрозы, которые переворачивают вашу жизнь с ног на голову. Вы просите о терпении, в то время как эти подонки замышляют злодейство против меня или моей семьи, чтобы заставить меня присмиреть?

— Налейте сеньору Янаке стаканчик воды, Литума, — распорядился капитан Сильва все тем же издевательским тоном. — Я не хочу, чтобы он потерял сознание, не то нас обвинят в ущемлении гражданских прав уважаемого пьюранского бизнесмена.

А ведь этот фараон недалек от истины, подумал Фелисито. Да, его может хватить удар, и он, окоченевший, будет лежать на этом грязном, усыпанном окурками полу. Прискорбная смерть в комиссариате, причина которой — бессилие перед несколькими проходимцами без роду и племени, играющими с ним, рисующими для него паучков. Фелисито вспомнил об отце и содрогнулся, представив себе его обветренное лицо, всегда серьезное, хмурое, прорезанное глубокими, точно шрамы от ножа, морщинами, его спутанные волосы и беззубый рот. «Что я должен сделать, отец? Знаю-знаю, не позволять, чтобы меня топтали, не отдавать ни единого сентаво из честно заработанных денег. Но что еще вы могли бы мне посоветовать, будь вы живы? Сидеть на месте в ожидании следующего анонимного послания? На это у меня никаких нервов не хватит, отец». Почему он всегда говорил «отец» — и никогда «папа»? Даже в этих потаенных посмертных диалогах Фелисито не отваживался перейти на «ты». Так же как и его собственные дети — Тибурсио и Мигель никогда ему не тыкали. А вот с матерью оба были на «ты».

— Полегчало, сеньор Янаке?

— Да, спасибо. — Фелисито отпил еще глоток из принесенного Литумой стаканчика и поднялся со стула.

— Сразу же информируйте нас обо всех новостях, — вместо прощания посоветовал капитан. — Доверьтесь нам. Теперь ваше дело — это наше дело, сеньор Янаке.

Фелисито услышал иронию в словах капитана Сильвы. Он вышел из комиссариата совершенно подавленный. Домой по проспекту Арекипа он возвращался очень медленно, прижимаясь к стенам. Его не покидало тревожное ощущение, что кто-то следует за ним по пятам, наслаждаясь своей неспешной травлей, погружая Фелисито в пучину неясности и неуверенности, — и этот сукин сын убежден, что рано или поздно его доконает. «Ошибаешься, куриная задница», — пробормотал коммерсант.

Хертрудис удивилась, что муж так рано вернулся домой. Она спросила, неужели Ассоциация транспортников Пьюры, в которую входил Фелисито, отменила пятничный ужин в Клубе Грау. Знает ли Хертрудис про Мабель? Сложно предположить, что не знает. Однако за восемь лет она никак этого не проявила: ни жалоб, ни сцен ревности, ни намека, ни одного бестактного поступка. Не могло быть так, чтобы до Хертрудис не дошли слухи, шепотки о любовнице ее мужа. Пьюра ведь крохотная, точно платок. Здесь все знают обо всем, особенно о делах постельных. Наверное, Хертрудис все понимала и предпочитала притворяться, чтобы не поднимать скандала, чтобы жизнь текла своим чередом. Но иногда Фелисито заверял себя, что все не так, что раз к ней не заходят родственники, а сама она выходит из дому только в собор, на мессы, то можно и предположить, что она ни о чем не догадывается.

— Я пришел пораньше, потому что неважно себя чувствую. Боюсь, это простуда.

— Значит, ты не ужинал. Хочешь, я что-нибудь приготовлю? Я сама все сделаю, Сатурнина уже ушла.

— Нет, я не голоден. Посмотрю немножко телевизор и лягу спать. Что у нас нового?

— Пришло письмо из Лимы, от моей сестры Армиды. Кажется, она выходит замуж.

— Прекрасно, значит, нужно послать ей подарок. — Фелисито даже не знал, что у Хертрудис есть сестра в столице. В первый раз о ней услышал. Он постарался припомнить. Уж не та ли это босоногая девчонка, что бегала по пансиону «Рожок»[23], где он и познакомился со своей будущей женой? Нет, та голошмыга была дочерью вдового шофера по имени Агримиро Трельес.

Хертрудис кивнула и пошла в свою комнату. С тех пор как Тибурсио и Мигель зажили самостоятельной жизнью, Фелисито с женой ночевали по разным спальням. Коммерсант наблюдал, как бесформенная туша его жены исчезает в темном патио, по сторонам которого располагались спальни, столовая, гостиная и кухня. Он никогда не любил Хертрудис как женщину, но относился к ней со смесью нежности и сочувствия: она никогда не жаловалась, но, вероятно, ей было очень нелегко жить с таким холодным, нелюбящим мужем. А иначе и быть не могло, ведь брак их совершился не по любви, а явился результатом попойки и полуслепой случки. А впрочем, как знать? Фелисито делал все возможное, чтобы позабыть об этой истории, однако она время от времени приходила ему на память, и тогда весь день шел наперекосяк. Хертрудис была дочерью хозяйки «Рожка», захудалого пансиона на улице Рамона Кастильи, в те времена это был самый бедный квартал в Чипе[24], и многие шоферы снимали там жилье. Фелисито переспал с ней пару раз — почти бездумно — после крутой попойки. Он поступал вполне естественно, ведь она была рядом и она была женщина, но при этом Хертрудис ему вовсе не нравилась. Она вообще никому не нравилась, да и кому могла прийтись по сердцу эта косоглазенькая, вечно растрепанная девчонка, насквозь пропахшая чесноком и луком. В результате одного из тех двух трахов — без любви, почти и без желания — Хертрудис залетела. По крайней мере, так они с мамашей сообщили Фелисито. Хозяйка пансиона донья Лусмила, которую водители прозвали Атаманшей, отнесла заявление в полицию. Фелисито был вынужден давать объяснения, в комиссариате он признал, что спал с несовершеннолетней. Он дал согласие на брак, потому что совесть не позволяла ему отказаться от своего ребенка, а еще потому, что поверил хозяйке с дочкой. Но после рождения Мигелито начал сомневаться. Это и вправду его сын? Фелисито, разумеется, ни о чем не стал допытываться у Хертрудис, не обсуждал этот вопрос с Аделаидой и вообще ни с кем. Но все эти годы в нем жило подозрение, что Мигель — не от него. Вряд ли он один спал с дочерью Атаманши на простецких вечеринках, которые по субботам устраивались в «Рожке». Мигель ничуть не походил на Фелисито — это был мальчик с бледной кожей и светлыми глазами. Почему же Хертрудис с мамашей сделали ответственным именно его? Может быть, потому, что он был холостяк, незлобивый и работящий малый, а еще потому, что Атаманша порешила выдать дочку замуж любой ценой. Возможно, настоящий отец Мигеля был женат или пользовался дурной славой. Время от времени воспоминания возвращались и омрачали жизнь Фелисито. Он никому не позволял этого подметить — в первую очередь самому Мигелито. Он всегда обращался с ним как с родным сыном, не делая разницы между Мигелем и Тибурсио. Если он отправил сына служить в армию — так это для его же блага, ведь Мигель грозил пойти по кривой дорожке. Фелисито никогда не выказывал предпочтения своему младшему сыну. Тибурсио уж точно был его живым портретом — с головы до пят метис из Чулуканаса, никакой белизны ни в лице, ни в теле.

В трудные годы Хертрудис проявила себя как женщина домовитая и самоотверженная. Такой она осталась и потом, когда Фелисито основал компанию «Транспортес Нариуала» и дела их пошли на лад. Хотя теперь у семьи имелся хороший дом, служанка и стабильный доход, Хертрудис продолжала жить столь же аскетично, как и во времена их бедности. Она никогда не просила денег на собственные нужды — только на еду и другие текущие расходы. И Фелисито время от времени был вынужден настаивать, чтобы жена купила себе туфли или новое платье. Но даже после таких покупок Хертрудис продолжала ходить в шлепанцах и халате, который больше смахивал на монашеское облачение. Когда же она ушла в религию? Поначалу она так себя не вела. Коммерсанту казалось, что с годами его жена превратилась в нечто вроде мебели, перестала быть живым существом. Супруги могли за несколько дней не обменяться ни словом, за исключением «доброго утра» и «спокойной ночи». У Хертрудис не было подруг, она не ходила в гости и сама никого не приглашала, не навещала детей, даже когда они сами не заходили по неделям. Они вообще появлялись нечасто — на Рождество и в дни рождения, и тогда Хертрудис была с ними нежна и приветлива, но, кроме этих случаев, жизнь сыновей ее, казалось, не слишком интересовала. Иногда Фелисито предлагал жене сходить в кино, прогуляться по набережной или послушать воскресный концерт на Пласа-де-Армас после полуденной мессы. Хертрудис безропотно соглашалась, но во время таких выходов супруги почти не разговаривали, и у Фелисито создавалось впечатление, что жене не терпится вернуться домой, распахнуть дверь в патио и усесться в кресло-качалку поближе к радио и телевизору, — она всегда выбирала религиозные программы. Насколько помнил Фелисито, у него не было ни одной ссоры и даже размолвки с этой женщиной, всегда выражавшей абсолютную покорность его воле.

Фелисито немного посидел в гостиной, послушал новости. Преступления, нападения, похищения — все как обычно. От одного из сюжетов у него вздыбились волосы на теле. Диктор рассказывал, что в Лиме среди угонщиков распространяется новый способ отъема машин. Когда авто с женщиной-водителем останавливается на красный свет, в салон забрасывают живую крысу. Женщина, полумертвая от страха и омерзения, выскакивает из машины и с воплем убегает прочь. И тогда бандит садится за руль и преспокойно уезжает. Бросить живую крысу женщине на юбку — что за пакость! Телевидение травит людей, топит в крови и свинстве. Обычно вместо вечерних новостей Фелисито ставил диск Сесилии Баррасы[25]. Но на этот раз он внимательно слушал комментарии ведущего выпуска «Двадцать четыре часа», утверждавшего, что преступность растет по всей стране. Уж мне бы могли и не рассказывать, подумал Фелисито.

Он ушел в свою спальню около одиннадцати, и, хотя после дневных треволнений тотчас уснул, в два часа он проснулся и до рассвета почти не смыкал глаз. Его осаждали страхи, предчувствие катастрофы и, самое главное, горькое ощущение бессилия и беспомощности перед лицом надвигающейся беды. Стоило Фелисито задремать, как в голове его вспыхивали картины болезней, катаклизмов и других напастей. А еще ему приснился кошмар с паучками.

Поднялся Фелисито в шесть утра. Стоя перед зеркалом, он проделал серию упражнений цигун, как всегда вспоминая бакалейщика Лау. Вот поза дерева, которое качается вперед и назад, влево, вправо и по кругу — как ветер подует. Прочно утвердившись ногами на полу, пытаясь опустошить свой разум, Фелисито раскачивался в поисках центра. Найти центр. Не терять центра. Очень медленно поднимать и опускать руки, пока мелкий дождик освежает тело и душу, расслабляет нервы и мускулы. Удерживать небо и землю на своих местах, не давать им соприкоснуться — с помощью рук: левая наверху, преграждает дорогу небу, правая внизу, сдерживает землю. А теперь массаж предплечий, лица, почек, ног, чтобы избавиться от напряжения, поселившегося во всех частях тела. Разгрести воду руками, потом соединить ладони. Согреть мягким неторопливым массажем поясничную область. Раскинуть руки наподобие крыльев бабочки. Поначалу необыкновенная тягучесть движений, дыхание как в замедленной съемке, когда воздух прогонялся по всем отделам организма, — все это раздражало Фелисито, однако с годами он привык. Теперь он понимал, что в неспешности как раз и коренится целебный эффект, достигаемый при помощи нерезких, но глубоких вдохов и выдохов, этих движений, когда, поднимая левую руку вверх и устремляя правую к земле, слегка согнувшись в коленях, он удерживал на положенном месте небосвод со звездами и противился концу света. Когда Фелисито наконец закрыл глаза и несколько минут постоял в неподвижности, соединив ладони как для молитвы, прошло ровно полчаса. В окна уже проникал млечно-белый свет перуанского утра.

Громкий стук в дверь оторвал его от гимнастики. Фелисито пошел открывать, подумав, что в это утро Сатурнина явилась как-то рановато: служанка никогда не приходила раньше семи. Но на пороге своего дома коммерсант увидел вовсе не ее, а слепого Лусиндо.

— Бегите скорее, дон Фелисито. — Нищий был страшно взволнован. — На углу мне сказали, что горит ваша контора на проспекте Санчеса Серро, так что звоните пожарным и летите что есть духу.


предыдущая глава | Скромный герой | cледующая глава