home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IX

Прошло шесть дней после публикации второго объявления Фелисито Янаке в газете «Эль Тьемпо» (в отличие от первого — без подписи), а похитители так и не объявились. Несмотря на проявленные усилия, сержант Литума и капитан Сильва до сих пор не отыскали следов Мабель. Известия о похищении еще не просочились в прессу, но капитан говорил, что такое чудо долго не продлится; просто невозможно, учитывая интерес пьюранцев к делу владельца «Транспортес Нариуала», чтобы такое происшествие в ближайшее время не попало на первые полосы газет, на радио и телевидение. Все может раскрыться в любой момент, и полковник Скребисук устроит им очередную головомойку с воплями, руганью, топаньем ног.

Литума знал своего шефа достаточно, чтобы понимать, насколько он сейчас встревожен, хотя капитан в этом и не признавался: он храбрился, выказывал уверенность и продолжал отпускать свои циничные, скабрезные замечания. Определенно, капитан, как и сам Литума, задавался вопросом: а вдруг мафиози с паучком перегнули палку, вдруг эта смазливая брюнеточка, любовница дона Фелисито, уже мертва и захоронена на какой-нибудь загородной свалке? При каждой встрече с коммерсантом, который был сам не свой от горя, сержант с капитаном поражались, отмечая мешки у него под глазами, трясущиеся руки, внезапные паузы на середине фразы: Фелисито неожиданно замирал, с ужасом вглядывался в пустоту, его слезящиеся глаза начинали часто-часто моргать. «Да с ним в любой момент инфаркт может приключиться, возьмет и здесь же отбросит копыта» — вот чего боялся Литума. А его начальник теперь курил в два раза больше обычного, да еще и покусывал потухшие окурки — такое случалось с капитаном только в периоды сильнейших потрясений.

— Что же нам делать, если сеньора Мабель не объявится, мой капитан? Я из-за этого дела уже и спать не могу.

— А мы покончим с собой, Литума, — пытался острить капитан. — Сыграем в русскую рулетку и покинем этот мир по-мужски, как тот Семинарио, которого ты ухайдокал. Но она объявится, не будь таким пессимистом. Из второго объявления в «Эль Тьемпо» они знают — или, по крайней мере, думают, что знают, что им наконец-то удалось сломить Янаке. Теперь они заставляют его немножко помучиться, чтобы достойно завершить свою работу. И я вовсе не из-за этого извелся, Литума. Все как раз наоборот. Я боюсь, что дон Фелисито потеряет голову и решит опубликовать еще одно объявление: пойдет на попятную и разрушит наш план.

Убедить дона Фелисито оказалось непросто. Капитан Сильва несколько часов кряду уговаривал его уступить, приводя все возможные аргументы, чтобы коммерсант в тот же день отнес объявление в «Эль Тьемпо». Разговор шел сначала в полицейском участке, затем в баре «Две ноги», куда им с Литумой пришлось тащить коммерсанта чуть не силком. У них на глазах бедняга один за другим залпом заглотил шесть крепких коктейлей — несмотря на заверения, что он никогда не пьет натощак. Алкоголь ведь плохо влияет на его желудок, вызывает изжогу и диарею. Однако сегодня был особый случай. Фелисито пережил страшное потрясение — самое мучительное в его жизни, и алкоголь должен был удержать его от нового приступа рыданий.

— Умоляю, дон Фелисито, поверьте мне, — объяснял капитан, проявляя чудеса терпения. — Поймите, я не прошу вас прогнуться перед мафией. Я бы ни за что не посоветовал выплачивать им дань.

— Я никогда на такое не пойду, — дрожащим, но уверенным голосом повторял Фелисито. — Даже если они изобьют Мабель и мне придется покончить с собой, чтобы совесть меня не грызла.

— Я прошу вас только притвориться, вот и все. Заставьте их поверить, что вы согласны на их условия, — настаивал капитан. — Вам не придется платить ни сентаво, клянусь моей матерью. И вашей пышечкой Хосефитой клянусь. Нам нужно, чтобы они освободили девушку, это наведет нас на след. Поверьте, я отвечаю за каждое свое слово. Такая уж у меня профессия: я назубок знаю, как будут вести себя такие говнюки. Ну не упрямьтесь, дон Фелисито.

— Я вовсе не упрямлюсь, капитан. — Коммерсант наконец-то успокоился и теперь выглядел трагикомично: прядка волос свесилась с его лба и закрыла почти весь правый глаз, но несчастный как будто ничего и не замечал. — Мабель для меня очень много значит, я люблю ее. Сердце разрывается, как подумаю, что она, не имея ничего общего с этим делом, стала жертвой алчности и подлости каких-то ублюдков. Но пойти им навстречу я никак не могу. Поймите, капитан, это даже не из-за моих убеждений. Я не могу предать память о своем отце.

Фелисито замолчал, уставившись взглядом в пустой бокал, и Литума подумал, что сейчас он снова разрыдается. Но Фелисито не плакал. Опустив голову, обращаясь уже не к полицейским, а к самому себе, этот человечек, зажатый в костюм-тройку пепельного цвета, завел разговор о своем отце. Вокруг столика кружились синие мухи, где-то на улице двое мужчин громко ругались из-за случившейся аварии. Фелисито говорил медленно, подыскивая для своего рассказа выразительные слова, порой отдаваясь на волю горестных чувств. Литума и капитан Сильва вскоре убедились, что батрак Алиньо Янаке из Япатеры, что в Чулуканасе, — это человек, которого Фелисито любил больше всех на свете. И не только за то, что в их жилах текла одна кровь. А за то, что благодаря отцу Фелисито сумел выбраться из бедности (правильнее сказать — из нищеты), в которой он родился и провел все детство, — нищеты, которую полицейские даже вообразить себе не могли. Дон Фелисито выкарабкался, стал предпринимателем, владельцем целой армады автобусов, грузовиков и маршруток, у него появилась солидная транспортная компания, придававшая блеск его жалкой фамилии[40]. Фелисито обрел уважение в обществе, его знали как человека почтенного и порядочного. Он сумел дать своим сыновьям хорошее образование, достойную жизнь и настоящую профессию, он собирался оставить им «Транспортес Нариуала», предприятие с хорошей репутацией среди клиентов и конкурентов. И всем этим Фелисито был обязан не столько своим усилиям, сколько самопожертвованию Алиньо Янаке. Этот человек был для него не только отцом, но и матерью, и всей семьей, потому что Фелисито не знал женщины, которая произвела его на свет, не было у него и других родственников. Он даже не знал, почему родился в Япатере, поселке негров и мулатов, где Янаке, будучи креолами, то есть чоли, чувствовали себя чужаками. Жили они одиноко, потому что «черненькие» из Япатеры не желали водиться с Алиньо и его сыном. Так они и жили, всегда вдвоем — то ли потому, что у них вообще не осталось родни, то ли потому, что отец не хотел, чтобы Фелисито узнал, где живут и чем занимаются его дядья и двоюродные братья. Мальчик не помнил — он тогда был еще совсем крошечным, — но всегда знал, что вскоре после его рождения мать сбежала, а куда и с кем — неизвестно. Она так и не вернулась. С тех пор как Фелисито себя помнил, его отец как мул трудился на участке, который выделял ему хозяин, и на хозяйской ферме — не зная праздников и выходных, семь дней в неделю и двенадцать месяцев в году. Алиньо Янаке тратил свой тощий заработок на то, чтобы Фелисито ел, ходил в школу, чтобы у него были ботинки, одежда, тетрадки и карандаши. Иногда он дарил сыну игрушку на Рождество, монетку, чтобы мальчик купил себе леденец или пряник. Алиньо был не из тех отцов, что вечно лобызают и балуют своих детей. Он был суров и немногословен, ни разу не поцеловал и не обнял сына, не рассказывал смешных историй. Однако этот человек отказывал себе во всем, чтобы сын с годами не остался неграмотным батраком, каким был он сам. В те времена в Япатере даже и начальной школы-то не было. Фелисито ходил в государственную школу Чулуканаса: пять километров туда и пять обратно, причем не всегда попадался жалостливый шофер, готовый подвезти мальчика. Но кажется, Фелисито за все время не пропустил ни одного учебного дня. И всегда приносил хорошие отметки. Отец читать не умел, так что мальчик сам оглашал для него дневниковые записи и был счастлив, видя, как от похвал учителей Алиньо раздувается как индюк. Ни в одной из средних школ Чулуканаса для Фелисито места не нашлось, и, чтобы мальчик продолжал учиться, отец с сыном перебрались в Пьюру. К радости Алиньо, Фелисито приняли в «Сан-Мигель-де-Пьюра», лучшую муниципальную школу в городе. Повинуясь отцовскому приказу, мальчик скрыл от учителей и одноклассников, что его отец зарабатывает на жизнь разгрузкой товаров на Центральном рынке в Гальинасере, а по ночам вывозит мусор с городских улиц. И все это — ради того, чтобы сын продолжал учебу, чтобы, повзрослев, не был батраком, грузчиком или мусорщиком. Совет, данный отцом перед смертью, — «Никогда не позволяй себя топтать, сынок» — сделался девизом Фелисито на всю жизнь. И теперь он тоже не даст себя топтать этим бандитам, поджигателям, похитителям, треклятым ублюдкам.

— Мой отец никогда не просил милостыню и не позволял себя унижать, — закончил коммерсант.

— Я вижу, ваш отец был человеком таким же достойным, как и вы сами, дон Фелисито. Клянусь, я никогда не попросил бы вас его предавать, — заверил капитан. — Я прошу только о трюке, об обмане: просто поместите в «Эль Тьемпо» нужное им объявление. Они подумают, что вы сломались, и отпустят Мабель. Вот что сейчас важнее всего. Шантажисты выйдут из тени, и мы сможем принять бой.

В конце концов дон Фелисито уступил. Вдвоем с капитаном Сильвой они сочинили текст, который должен был появиться в газете на следующий день:

БЛАГОДАРНОСТЬ МНОГОСТРАДАЛЬНОМУ СПАСИТЕЛЮ АЙЯБАКСКОМУ

Благодарю всей душой Многострадального Спасителя Айябакского, который, в бесконечной своей милости, даровал мне чудо, о котором я просил. Эту благодарность я сохраню навсегда и всегда буду готов следовать по путям, кои Его великая премудрость и милосердие пожелают мне указать.

Благочестивый прихожанин

В эти дни, когда тянулось ожидание ответного шага со стороны мафиози, Литума получил весточку от братьев Леон. Им удалось уговорить Риту, супругу Обезьяна, отпустить его из дому вечером, так что вместо обеда в субботу устроился дружеский ужин. Они встретились в китайском ресторанчике неподалеку от Лурдской обители. Сержант оставил свою форму в пансионе супругов Каланча и явился на ужин как штатский человек, в своей единственной тройке. Накануне Литума отнес костюм в прачечную — почистить и отгладить. Галстука надевать не стал, зато купил себе на распродаже новую рубашку. Заплатил уличному мальчишке, чтобы тот надраил его ботинки, а перед самой встречей с двоюродными братьями принял душ в городской бане.

Узнать Обезьяна оказалось сложнее, чем Хосе. Вот уж кто и вправду переменился. И не только внешне, хотя Обезьян порядком растолстел по сравнению с юными годами, волос осталось мало, под глазами залегли сизые тени, на висках, вокруг рта и на шее скопились морщинки. Одет он был в элегантный костюм спортивного стиля и мокасины, как у белого. Одна цепочка украшала его шею, другая — запястье. Но больше всего изменились манеры: перед Литумой предстал спокойный, уверенный в себе человек, открывший главный секрет существования и способный ладить со всеми на свете. Не осталось ни следа от шутовства и обезьянничанья, которыми он отличался в детстве, за которые и получил свое прозвище.

Обезьян обнял двоюродного брата:

— Нам не хватает разве что спеть гимн непобедимых, — рассмеялся Хосе. И, подозвав официанта-китайца, заказал на всех холодного пива из Куско.

Поначалу разговор шел непросто, вымученно: разбор общих воспоминаний скоро начал перемежаться долгими паузами, натянутыми улыбками и беспокойными взглядами. Много воды утекло, каждый из троих жил теперь своей жизнью, и трудно было воскресить былое дружество. Литума ерзал на своем стуле и думал о том, не лучше ли было обойтись без такой вот встречи. Он вспоминал Бонифацию, вспоминал Хосефино, и сердце его сжималось. Однако же, по мере того, как пустели бутылки, сопровождавшие и блюда с рисом по-перуански, и полоски лапши, и супчик вантан, и фаршированные креветки, кровь у непобедимых начинала бурлить, языки развязывались. Теперь они чувствовали себя уверенно и комфортно. Хосе и Обезьян рассказывали анекдоты, Литума упрашивал двоюродного брата показать какую-нибудь пародию из тех, которыми он был знаменит в юности. Например, на отца Гарсию из их церкви Богоматери дель Кармен, что стояла на площади Мерино. Обезьян сначала заартачился, но вскоре оттаял и принялся проповедовать и сыпать библейскими проклятиями, как делал когда-то старый испанский священник — филателист и задира; о нем еще ходила легенда, что однажды он с толпой прихожанок спалил самый первый пьюранский бордель — тот, что стоял прямо на берегу неподалеку от Катакаоса, а заправлял там отец Чунги-Чунгиты. Бедный падре Гарсия! Как же отравляли ему жизнь непобедимые, носившиеся по улицам с криками: «Поджигатель! Поджигатель!» Они превратили последние годы старого склочника в крестную муку. Сам отец Гарсия, стоило ему встретиться с непобедимыми, тоже принимался их чихвостить: «Бездельники! Пьянчуги! Дегенераты!» Уй как смешно! Как весело жилось им в те времена, которые, как поется в танго, ушли и не вернутся.

Когда троица уже покончила с едой — включая и десерт из китайских яблочек, — но не с выпивкой, в голове у Литумы кружил мягкий ласковый ветер. Комната вертелась, и невозможно было сдерживать приступы зевоты, грозившей свихнуть сержанту челюсть. Как вдруг неожиданно сквозь этот сладкий полусон Литума расслышал, что Обезьян заговорил о Фелисито Янаке. Он о чем-то спрашивал. Полицейский почувствовал, как приятное опьянение улетучивается, как возвращается к нему контроль над мыслями.

— Что там слышно о бедном доне Фелисито, братишка? — повторил Обезьян. — Ты должен быть в курсе. Он все так же упорствует и не платит мафиози? Мигелито и Тибурсио сильно беспокоятся, их обоих эта история просто задолбала. Потому что, хотя дон Фелисито всегда держал их в строгости, они любят своего старика. И боятся, как бы мафиози его не прикончили.

— Ты что, знаком с сыновьями дона Фелисито? — удивился Литума.

— Да разве Хосе тебе не говорил? Мы оба с ними давно знакомы.

— Они привозили в мастерскую машины из «Транспортес Нариуала» для ремонта и наладки. — Казалось, откровенность Обезьяна пришлась брату не по душе. — Оба они — хорошие парни. Но мы не то чтобы с ними близкие друзья, просто знакомые.

— Мы с ними в кости любим резаться, — добавил Обезьян. — Тибурсио играет — просто класс.

— Расскажите мне о них побольше, — попросил Литума. — Я их видел всего пару раз, когда они давали показания в комиссариате.

— Замечательные ребята, — высказался Обезьян. — Они сильно переживают из-за того, что происходит с их отцом, хотя старик, как видно, воспитывал их железной рукой. Заставил отработать на всех должностях в его фирме, начиная с самого низа. Да и до сих пор дон Фелисито их держит в шоферах и платит, как поговаривают, сущие гроши. Предпочтения своим сыновьям он не оказывает. Лишнего медяка не накинет и поблажек никаких не дает. А еще — ты, наверно, слышал — он отправил Мигелито служить в армию, по слухам, для исправления, потому что сынок уже начинал выкаблучиваться. Суровый такой отец.

— Дон Фелисито — удивительный тип, которых в жизни редко встретишь, — изрек Литума. — Самый несгибаемый из всех, кого я знаю. Любой другой предприниматель давно бы уже отстегивал дань и выкинул этот кошмар из головы.

— Ну, как бы там ни было, Мигелито и Тибурсио унаследуют «Транспортес Нариуала» и перестанут ходить в бедняках. Ну а у тебя как дела? — попытался сменить тему Хосе. — Я имею в виду, как у тебя, например, с женским полом? Жена там, любовница, любовницы имеются? Или только шлюхи?

— Не наглей, Хосе. — Обезьян опять принялся размахивать руками. — Посмотри, как ты смутил Литуму своим бессовестным любопытством.

— Да неужели ты по-прежнему вздыхаешь о той девчонке, которую Хосефино забрал в бордель? Дикаркой ее звали, верно?

— Даже не вспомню, кто такая, — заверил Литума, глядя в потолок.

— Хосе, не напоминай брату о грустном, че гуа!

— Давайте лучше поговорим о доне Фелисито, — предложил Литума. — О настоящем мужчине с характером и с яйцами. Я потрясен его поведением.

— Да кто не потрясен! — поддержал Обезьян. — Он стал настоящим героем Пьюры, почти таким же знаменитым, как адмирал Грау. Быть может, теперь, когда он сделался такой известной личностью, мафия не осмелится ему угрожать.

— Наоборот, теперь они будут угрожать именно из-за того, что он стал известной личностью. Дон Фелисито выставил мафию в смешном свете, а этого они простить не могут, — высказал свое мнение Хосе. — На кон поставлен авторитет мафиози, братишка. Если дон Фелисито сумеет настоять на своем, то все бизнесмены, которые сегодня платят им дань, завтра же перестанут платить и мафия рухнет. Неужели вы думаете, что они такое допустят?

Кажется, Хосе сильно нервничает? Литума, по-прежнему зевая, все-таки заметил, что его двоюродный брат вновь принялся ногтем рисовать лучики на поверхности стола. Но вглядываться он не стал, чтобы, как при первой встрече, не убедить самого себя, что это паучки.

— А вы почему никак не реагируете, братец? — нахмурился Обезьян. — Я имею в виду гражданскую гвардию. Не обижайся, Литума, но полиция, по крайней мере в Пьюре, — это всегда ни пришей ни пристегни. Ровным счетом ничего не делает и годится лишь на то, чтобы взятки тянуть.

— Да и не только в Пьюре, — горячо подхватил сержант. — Мы, братец, по всему Перу ни пришей ни пристегни. Но все-таки уверяю, что по крайней мере я за все годы, с тех пор как надел форму, ни разу не вымогал денег. Поэтому и живу беднее любого побирушки. А если вернуться к дону Фелисито, то, по правде сказать, дело не продвигается из-за плохой технической подготовки. Графолог, который должен был нам помогать, сейчас в отпуске — ему геморрой удалили. Только представьте: все расследование встало из-за потревоженной задницы этого сеньора.

— Ты хочешь сказать, у вас до сих пор нет ни единой зацепки? — допытывался Обезьян.

Литума мог бы поклясться, что Хосе взглядом умоляет брата переменить тему разговора.

— Зацепки-то имеются, да только все очень зыбко, — вздохнул сержант. — Но рано или поздно они сделают неверный шаг. Проблема заключается в том, что в Пьюре сейчас действует не одна мафия, а сразу несколько. Но они все равно попадутся. Они всегда в чем-то прокалываются и сами себя выдают. К сожалению, до сих пор они не допустили ни единой ошибки.

Литума попробовал еще порасспросить о Тибурсио и Мигелито, и ему снова показалось, что эта тема Хосе не по нраву. В какой-то момент братья даже заспорили.

— Вообще-то, мы с ними познакомились совсем недавно, — несколько раз повторил Хосе.

— Как это недавно — лет шесть прошло, если не больше, — поправил брата Обезьян. — Забыл, что ли, как Тибурсио возил нас в Чиклайо на грузовичке? Когда это было? Тыщу лет назад. Когда у нас еще та сделка не выгорела.

— А что это была за сделка?

— Мы задумали, продавать сельскохозяйственную технику в северные общины и кооперативы, — пояснил Хосе. — А эти стервецы так и не заплатили. Опротестовали все заключенные договоры. Мы тогда потеряли почти все, что вложили.

Больше Литума не приставал с расспросами. В ту ночь, попрощавшись и поблагодарив братьев Леон за ужин, добравшись на маршрутке до своего пансиона и улегшись в постель, полицейский еще долго не спал, размышляя о своих двоюродных братьях. Особенно о Хосе. Что же в нем было не так? Только ли его рисуночки на деревянном столе? А может, и в поведении его было что-то подозрительное? Хосе проявлял странную нервозность всякий раз, когда в разговоре всплывали сыновья дона Фелисито. Или же Литума сам додумывал эти странности из-за того, что расследование не продвигалось? Что теперь делать — поделиться своими сомнениями с капитаном Сильвой? Нет, лучше подождать, пока его призрачные подозрения не обретут четкий контур.

Однако первое, что Литума сделал в комиссариате на следующее утро, — это рассказал обо всем своему начальнику. Капитан Сильва слушал внимательно, не перебивая, делая пометки в маленьком блокнотике; карандаш у него был такой крошечный, что из-под пальцев и не разглядишь. В конце концов капитан пробормотал: «Тут, мне кажется, ничего серьезного нет. Никакого следа, Литума. Твои братья, по-моему, чисты, как девственницы». Но потом он еще долго молчал, раздумывал, покусывая карандаш, точно окурок. Наконец капитан принял решение:

— Знаешь, что мы сделаем, Литума? Еще раз побеседуем с сыновьями дона Фелисито. Судя по твоему рассказу, мы пока что не весь сок выжали из этой парочки. Нужно еще немножко поддавить. Вызови-ка их на завтра — естественно, по отдельности.

В этот момент в дверь постучал дежурный полицейский, потом в кабинет просунулось его юное безусое лицо. «Мой капитан, вам звонит сеньор Фелисито Янаке. Дело срочное». Литума видел, как капитан придвигает к себе старый аппарат, слышал, как он здоровается: «Доброе утро, дон». И как просияло лицо начальника — словно ему только что сообщили, что он выиграл главный приз в лотерее. «Мы выезжаем!» — взвизгнул он и повесил трубку.

— Слышишь, Литума, Мабель объявилась. Она сейчас у себя дома, в Кастилье. Давай живее! Что я тебе говорил? Они поверили в нашу сказочку. Они ее отпустили!

Капитан был так счастлив, словно ему уже предстояло вступить в бой с бандой паучка.


предыдущая глава | Скромный герой | cледующая глава