home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IX

ФРГ, Штайнкирхен, окрестности Гамбурга,

4 октября 1962 года

Гюнтер Штайгер – будем называть его так, в конце концов, Максим Баженов тоже ненастоящее имя, – остановил машину на берегу канала, на обочине узкой сельской дороги. Он вышел из автомобиля и, запахнув плащ, смотрел на широкую, подернутую легким туманом долину Эльбы. В это раннее хмурое утро на дороге было пусто и тихо, и это нравилось Гюнтеру. Эльба, несущая свои воды к Северному морю, после Гамбурга разливается широко и привольно. По берегам реки разбросаны чистенькие городишки с острыми шпилями церквей, в точности как на средневековых миниатюрах; аккуратно расчерченные участки фермерских угодий, живописные рощицы. Покачиваются у причалов лодочки рыбаков, прогулочные катера. Время от времени по свинцовой глади реки, громыхая моторами, проходят снежно-белые трансатлантические лайнеры; ползут исполинские танкеры, увозящие бесчисленные контейнеры с немецкими автомобилями, станками и пивом – в Филадельфию и Гонконг, Сингапур и Кейптаун. А когда улягутся поднятые стальным плавучим складом волны, на сонные берега возвращаются покой и тишина.

Соленый ветер с близкого моря шелестел в высокой сырой траве. Кобура со «скорпионом» неприятно оттягивала левое плечо под плащом. Гюнтер жевал соломинку, задумчиво перебирая воспоминания. Двенадцать веков назад по этим зеленым берегам весело грохотали сапогами армии франков во главе с Карлом Великим, пришедшие с берегов Сены огнем и мечом насаждать христианство в земли язычников-саксов. С громким ржанием влетали израненные кони в ледяные воды Эльбы, и всадники тонули в стремнинах под тяжестью лат. Толстые германские стрелы вылетали из лесных зарослей и с хрустом пробивали затылки пришельцев, неосторожно удалившихся от лагеря. Исчезали с лица земли деревни и города, в их пламени гибли взятые Карлом заложники – или горели заживо в наскоро построенных церквах пришлые христианские священники и епископы. Исполинский черный столб дыма поднялся к низкому небу, когда заполыхал срубленный франками священный тысячелетний дуб саксов – Ирменсуль, символ мирового древа, обитель духа древнегерманского язычества.

Десятки лет не поддавалась Саксония власти христианского короля, строившего великую державу на обломках Римской империи. Десятки лет вождь германских язычников, прославленный Видукинд Саксонский, поднимал изнуренных войной людей на новые восстания против франкского ига. И за плечом Видукинда все эти годы маячила белая борода Тидрека.

– Но ты проиграл и в тот раз, – прошептал Гюнтер Штайгер.

Он сел в автомобиль, включил первую передачу и медленно поехал по заросшей травою сельской дороге вниз – навстречу ветряным мельницам и красным черепичным крышам Штайнкирхена.


Двухэтажный домик на окраине города напоминал игрушку. Чистая известковая стена, обращенная к автомобильной дороге, была увита темно-зеленым плющом. По обычаю местных жителей, на крыльце висели вазы с красными, белыми, фиолетовыми цветами. Гюнтер оставил машину немного в стороне, чтобы не бросалась в глаза, но не слишком далеко – на случай, если придется уносить ноги.

На переднем сиденье остался пакет с остывающим завтраком, что собрала Гюнтеру в дорогу добрая старенькая фрау Хильфигер, владелица пансионата, где он остановился. Гюнтер долго выбирал гостиницы по справочнику, оставленному Кельтом, и остановился на маленьком домике на окраине Гамбурга, где все было по-домашнему – четыре гостевых номера, сонная улочка за окнами, продуктовая лавка и газетный киоск по соседству. Если будут искать, сюда доберутся в последнюю очередь.

Фрау Хильфигер сразу же вцепилась в нового жильца и не успокоилась, пока не расспросила его о том, кто он и зачем прибыл в Гамбург (Гюнтер продолжал придерживаться легенды о страховом агенте из Вюрцбурга), и пока не рассказала все, что знала о других постояльцах. Гюнтер навострил уши – но в итоге эти истории его не впечатлили. На первом этаже уже который месяц живет Ронни, художник из Дюссельдорфа, любитель кальвадоса и сна до полудня; он задолжал оплату за три недели, но фрау Хильфигер жалко доносить на него в полицию. В номере напротив Штайгера остановилась молодая пара беглецов из Восточного Берлина – вчерашние студенты Клаус и Хельга, они ждут, когда будут оформлены документы, и мечтают устроиться на работу в порт. В четвертом номере никого. Гюнтер остался предельно учтив со старушкой на протяжении всей долгой беседы, уплатил вперед и пообещал фрау Хильфигер, что не будет водить девушек.

В утренний час улицы Штайнкирхена будто вымерли. Гюнтер обошел вокруг увитого плющом домика, оценивая обстановку. Два окна смотрели на грязную воду канала – отсюда не выпрыгнешь так запросто вниз и не удерешь, если ты не рыба. Одно окошко на первом этаже казалось подходящим для бегства, но при этом весь подоконник был заставлен цветочными горшками, да так, что невозможно было что-то разглядеть внутри. Если обитательница домика попытается унести ноги через это окно, она вынуждена будет потратить много времени на расчистку пути. Значит, когда он войдет в дом, предстоит внимательно следить лишь за единственным выходом.

Он поднялся на крыльцо и позвонил в дверь.

Долгое время ответа не было, и Гюнтер снова нажал золоченую кнопку звонка. Он знал, что хозяйка наблюдает за ним через путаницу плюща, и помахал рукой в направлении окна.

– Откройте, Ева. Я друг, вам нечего бояться.

Он не ждал, что она поверит ему. Недаром же убралась из Гамбурга, хотя, по словам Кельта, прожила там много десятилетий. Те, кому нечего бояться, не закрывают окна густой растительностью.

Дверь скрипнула, и в проеме показался внимательный серый глаз, слегка раскосый, татарский. Над ним – белая крашеная прядь волос, под ним – дымящаяся папироска. Дверь все еще оставалась закрытой на стальную цепочку.

– Я видела, как ты шлялся вокруг, разглядывал дом. Не думай, что я такая дура.

Это будет непросто, мысленно вздохнул Гюнтер.

– Откройте, пожалуйста. Мне нужно поговорить с вами о Тидреке.

Цепочка задрожала. Еще минуту серый глаз разглядывал гостя, затем цепочка со стуком соскочила вниз, и дверь открылась.

Еве было на вид лет двадцать пять. Лицо ее Гюнтер нашел слегка широковатым, скуластым, но привлекательным. Белые, словно солома, волосы падали на хорошо развитые, почти мужские плечи. В серых глазах плясали лукавые искорки-бесенята, она смотрела на Светлого мага, оценивая каждое его движение и слово, будто готовилась внезапно вцепиться ему в волосы и выцарапать глаза. Одной рукой она небрежно запахнула махровый белый халат, оставив на виду загорелую ложбинку между грудей; в другой руке дымилась упомянутая папироска.

– Что с Тидреком? Старого дурака наконец упекла в подземелье Инквизиция? Или он напился и упал в пропасть?

Ева старалась выдавить из себя побольше сарказма, но Гюнтер понял, что Тидрек все еще ей небезразличен.

– Я как раз хотел у вас узнать о нем.

– Что узнать, сладкий мой? Я его не видела много лет.

– Но вряд ли дольше, чем его не видел я.

Она снова оценивающе оглядела Гюнтера с ног до головы. Да, он выглядел как восемнадцатилетний юнец, но оба они знали, что внешность мага бывает обманчива.

– Тидрек бросил меня и уехал, в пятьдесят шестом году.

– Куда уехал?

– О Матерь Божия, зачем тебе этот старый брюзгливый павиан? Не хочу о нем даже вспоминать. – Женщина демонстративно отвернулась.

– Куда уехал Тидрек, он сказал вам? – он слегка повысил голос.

– А катись-ка ты к дьяволу, мой сладкий.

Ева сделала попытку захлопнуть дверь, но Гюнтер ждал этого и подставил плечо. Женщина навалилась с неожиданной силой – однако он оказался сильнее и медленно вдавил ее вместе с дверью в прихожую. Губы ее шевельнулись, в серых глазах сверкнули далекие зарницы – но Ева тут же отступила с глухим звуком, напоминавшим рычание дикой кошки. Гюнтер прекрасно понимал, что она чувствует, – те же самые невидимые цепи связывали сейчас его руки, та же невидимая печать запечатала его уста, закрывая дорогу в Сумрак.

– Придется нам немного побыть людьми, – усмехнулся он.

– Тогда я вызову полицию. Это будет по-людски.

Гюнтер покачал головой, приоткрыл полу плаща, демонстрируя «Скорпион-61».

– Ублюдок поганый, – улыбнулась женщина.

Будто пародируя своего гостя, она раскрыла левую полу халата, затем вторую, наконец сбросила его целиком, оставшись в одних кружевных трусиках цвета незабудок. Она стояла перед ним, растрепанная, нагая, тяжело дыша, с дымящейся папиросой в зубах – словно танцовщица в стриптиз-клубе после долгих упражнений вокруг шеста. Гюнтер захлопнул входную дверь.

Ева вдруг с улыбкой скользнула к нему босиком по паркету, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Ее упругие красивые груди с готовностью уставились на мужчину – но он смотрел куда-то в глубь дома.

– Что это за мерзость?

Женщина оглянулась. По перилам лестницы, ведущей на второй этаж, осторожно спускалось заросшее редкой черной шерстью невероятно уродливое существо, отдаленно напоминающее большую лысеющую крысу.

– Это Ангел. Мой ай-ай. Мадагаскарская руконожка.

Гюнтер жестом отправил Еву в зал: идем, нечего стоять в прихожей.

– Предупреждаю, – усмехнулась женщина, – этот ай-ай – боевой оборотень. Если ты обидишь меня, тебе не поздоровится.

– Оденься, пожалуйста. Здесь холодно, ты простудишься.

Женщина рассмеялась и как была – голышом – бросилась на белый кожаный диван у стены. Гюнтер опустился на стул напротив, невозмутимо разглядывая просторную гостиную. В углу без звука работал большой цветной телевизор, на экране мелькали знакомые лица Кеннеди, Фиделя Кастро, Хрущева. Журнальный столик у дивана завален журналами мод, книжками в мягкой обложке, шкатулками с разными женскими мелочами. На белых стенах висели пошленькие эстампы и фотографии кинозвезд с фальшивыми автографами. Вот, значит, как живет скромная Светлая волшебница в Германии. Он вспомнил простенькие комнатки в советских общежитиях, где ютились по три-четыре фабричные девушки, и понял, что их наполненное суетой жилье с общей кухней, очередью в уборную и дежурством по мытью посуды куда более приятно его сердцу.

Удивленный, перепуганный до смерти ай-ай смотрел на гостя огромными желтыми глазами, механически жуя жесткий лист фикуса.

С этой женщиной не помогут ни уговоры, ни угрозы, ни подкуп, подумал Гюнтер. Только сила. Но не забывай – она тоже по-своему сильна.

– Мне нужно знать, где Тидрек.

Ева рассмеялась. Ловким движением стянула с себя трусики, покрутила их на пальце:

– А если я не скажу, что ты сделаешь со мной, сладенький?

Гюнтер, который за свою долгую жизнь держал в объятиях тысячи женщин (четыре из них были королевами), считал себя привычным ко всему. До этой секунды он думал, что может себя контролировать, но теперь у него появились сомнения.

«Проблема в твоем теле. Оно слишком молодое. Гормоны… тестостерон…»

– Так что ты намерен делать? – Ева бесстыдно раскинула длинные ноги в стороны.

Гюнтер проглотил комок, медленно поднялся со стула, стянул с себя плащ и пиджак, аккуратно повесил на спинку.

Ева рассмеялась, поманила мужчину к себе.

Как она живет здесь совсем одна, почему-то подумал Гюнтер. Заходит ли к ней кто-то, чтобы скоротать вечера в этом маленьком городке? Может быть, она ездит развлекаться в Гамбург? Инкогнито, конечно, – не зря ведь она сбежала оттуда. Общается ли с другими Иными? У нее есть слабенький дар Светлой – наверняка Тидрек сам инициировал ее. Инициировал и сделал своей любовницей…

– Какой ты хорошенький… – Ева явно приободрилась, заметив, что он оставил автомат на стуле вместе с пиджаком. – Иди же ко мне, дурачок. Иди скорей. Или ты импотент?

Когда он был в шаге от женщины, она бросила ему в лицо горящий окурок и сразу же с силой ударила ногой в пах. И снова Гюнтер оказался готов к нападению – он уклонился от окурка и жестко блокировал удар. Лицо Евы исказилось от бешенства. Она сражалась отчаянно, она изрыгала страшные проклятия на немецком, французском и польском, но Гюнтер был сильнее и опытнее. Наконец он скрутил ее, заломил руки за спину.

Свет и Тьма свидетели – я не хочу этого делать. Но другого выхода нет.

Он поднял с пола еще дымящийся окурок, поднес к лицу Евы.

– Где Тидрек?

Женщина лишь тихо рассмеялась.

Гюнтер принялся за работу. Время от времени он останавливался и снова задавал свой вопрос. Ева смеялась ему в лицо.

Ей нравится. Ей же нравится все это, с раздражением подумал он. Она ловит кайф от боли. Ей нет никакого резона скрывать, куда уехал Тидрек, – ведьма просто развлекается. Это на вид ей двадцать пять, но кто знает, сколько на самом деле у нее за плечами долгих скучных лет – без цели, без настоящей любви?

Ты в тупике.

Выражение его лица не ускользнуло от Евы – она снова рассмеялась, выплевывая кровь на паркет.

В тупике?

Косматый ай-ай с интересом и ужасом наблюдал желтыми круглыми глазищами с лестницы за происходящим. Когда Гюнтер одним быстрым движением схватил зверька за шкирку, тот не успел даже ворохнуться.

– Сейчас я разделаюсь с этой тварью и обещаю – ты будешь помнить это всю жизнь. – Он схватил со стола нож. – У тебя последний шанс.

Чудовище заныло противным тоненьким голоском.

– Оставь его! Оставь, пожалуйста… – По лицу Евы вдруг потекли слезы. – Тидрек уехал куда-то на Рейн, к себе на родину.

– Куда на Рейн?

– Не знаю, он не сказал мне, пойми же, идиот. Если б знала, не сидела бы тут.

– Почему он уехал?

– Сказал, ему все надоело… надоела эта жизнь, он хочет покоя… Не мучай меня, я больше ничего не помню… Отпусти Ангела – тогда я не буду заявлять на тебя в полицию.

Ева рыдала, закрыв лицо руками. Перед Гюнтером больше не было глумливой стервы, лишь глубоко несчастная одинокая женщина. Почувствовав легкий укол в глубине сердца, он отшвырнул хныкающее чудовище, поднял с пола халат и протянул его Еве.

– Уходи, просто уходи, – прошептала она, – не хочу никого видеть…


Гюнтер выехал за границы городка и здесь остановился – смыть кровь с ладоней в бурой воде канала. Над заводью тихо шептала на ветру большая плакучая ива. В траве сонно цвиркал кузнечик. Значит, Тидрек уехал на Рейн. Что ж, Рейн – это уже что-то. По Рейну когда-то проходила граница между Римом и германскими варварами. Нужно порыться в воспоминаниях.

Когда ты услышал о Тидреке в первый раз?

Он оттер платком следы крови с рулевого колеса и спрятал платок в пакет; затем задумчиво съел свой завтрак (бутерброды с ветчиной и сыром), глядя на легкую рябь, бегущую по воде.

Так и годы пробегают по реке жизни. Оглядываешься назад и сквозь толщу воды видишь уже не все. И чем глубже заглядываешь – тем тяжелее разобрать подробности.

Со вздохом Гюнтер сел в машину и покатил в Гамбург. Целый день он бродил по улицам, глядя на лица прохожих, на покрытых зеленой окисью голых пупсов на крыше ратуши, на самые старые из сохранившихся домов. Долго сидел в портовом кабачке, потягивая пиво, вслушиваясь в грубый говорок матросов и хохот дешевых женщин.

Он вышел из кабака в холодную осеннюю ночь и задохнулся: совсем низко над городом, в рваной пене облаков, проплывал исполинский, изрытый кратерами шар луны.

Такая же луна была в ту ночь…

– Colonia Claudia Ara Agrippinensium, – прошептал он. – Вот где я увидел тебя впервые.


Гюнтер вернул машину в автопрокат и пешком направился к своему временному пристанищу, насвистывая подслушанную в кабаке песню:

When this old world starts getting me down

And people are just too much for me to face,

I climb way up to the top of the stairs

And all my cares just drift right into space —

                                        up on the roof…[1]

Луна спряталась за холмом, и только редкие фонари заливали оранжевым мерцанием влажную после дождя дорогу к пансиону фрау Хильфигер. Пролетел одинокий автомобиль и исчез вдалеке. Уже подойдя к дому, Гюнтер замедлил шаг, прислушался. Издали ему показалось, будто от подъезда отделилась какая-то темная фигура и быстро пересекла улицу.

Ниже по улице неясно темнели силуэты припаркованных машин. В одной из них – тлеющий огонек сигареты.

Штайгер прошел мимо отеля, не останавливаясь, чувствуя, как мгновенно вспотели ладони. Окно на первом этаже было ярко освещено, сквозь накрахмаленную тюль занавесей он успел заметить высокую седую прическу фрау и голубое мерцание телевизора.

Не слишком ли ты стал пуглив? Отправляйся на вокзал и бери билет до Кельна. Здесь тебя больше ничто не держит.

Однако в его номере на втором этаже отеля оставался чемоданчик с личными вещами и почти все деньги, полученные от Кельта. Гюнтер обошел квартал кругом, перемахнул через забор и подобрался к зданию гостиницы с тыльной стороны. В номере художника было темно, а вот в комнате студентов-молодоженов ярко горел свет.

Гюнтер оглянулся – луны по-прежнему не было видно за облаками. Калитку, ведущую на дорогу, закрывали акации. Тогда он скинул плащ и осторожно вскарабкался по водосточной трубе на второй этаж. Жаль, нельзя сразу забраться с другой стороны дома к своему окну – там нет трубы. К тому же, если за домом действительно наблюдают, то следят и за окном его номера.

«Надеюсь, ребята не заняты прямо сейчас чем-нибудь, не предназначенным для посторонних глаз. Что же поделать, принесу извинения – может быть, дам двадцать марок за беспокойство. Совру что-нибудь… в конце концов, кто из нас не лазил в квартиру через окно, позабыв дома ключи…»

По дороге, взметая лужи, пронесся автомобиль – и Гюнтер припал к стене. Сердце колотилось где-то у горла. Если б водитель машины поднял глаза, он наверняка поднял бы шум по поводу незаконного проникновения в частную собственность… но все обошлось.

Гюнтер прислушался – в комнате Клауса и Хельги было тихо. Спят? Но почему со светом? Он перегнулся через подоконник, подтянулся и соскользнул в комнату.

Хельга лежала на кровати в трусиках и бюстгальтере, руки ее были связаны за спиной, нижняя часть лица замотана платком. Синие глаза неподвижно смотрели в потолок. Вместо горла у девушки была какая-то влажная черная масса. Запекшаяся кровь осталась на стене, на подушках, на прикроватном коврике, расшитом оленями и зайцами.

Гюнтер потянулся за «скорпионом». Осторожно, стараясь не издавать ни звука, открыл дверь в уборную. Здесь на полу, связанный по рукам и ногам, лежал Клаус. Его обнаженное худое тело представляло собой сплошной кровоподтек. В правом глазу торчала желтая, как цветок одуванчика, рукоять отвертки.

Шорох. Едва слышный шорох за входной дверью.

Гюнтер быстро оценил шансы прорваться с боем в свой номер и бежать потом прочь с деньгами как исчезающе малые. Так же бесшумно, как и пришел, он вылез в окно и спустился по водосточной трубе. Нашарив в траве плащ, растворился во влажной, пронизанной соленым холодным ветром приморской ночи.


Удача наконец повернулась к Гюнтеру Штайгеру лицом: поезд до Штутгарта, идущий через Кельн, уходил через пятнадцать минут, и оставались еще места в эконом-классе. Он вошел в вагон и сразу направился в туалет; здесь он умылся холодной водой, пытаясь унять биение сердца.

– Это путешествие может стать для тебя последним, – сказал он, глядя в зеркало на свое бледное отражение.

Хельгу и Клауса убили не Темные. Иным ни к чему отнимать жизни у случайных людей, да еще таким варварским способом. Кто же мог сделать это? Грабители? Брось, что молодые люди могли вывезти из ГДР? Немного денег и какое-нибудь столовое серебро. Их не просто убили, их допрашивали, а Клауса пытали перед смертью. Штази? Вряд ли… ребята слишком молоды, откуда им знать что-то такое, из-за чего секретная служба Восточной Германии разделалась бы с ними таким жестоким образом. Ребятишки им были не нужны. Те, кто убил Клауса и Хельгу, приходили за ним.

Гюнтер резко выпрямился, прижимая полотенце к мокрому лицу.

Он проверил паспорт и оружие – на месте, пересчитал деньги – после покупки билета осталось только восемьдесят пять марок.

«Как они выследили меня? Ведь я был так осторожен с момента приезда в город».

Подумай еще раз.

«Темный мальчуган в приграничном Лауэнбурге. Лопоухий Ганс. Он, конечно же, запомнил тебя и сообщил кому следует. Что потом? Сопоставить твой внешний вид и место, откуда ты прибыл в городок, не сложно. Еще проще побеседовать с офицером на пограничном контроле и установить твое имя и приметы».

– Проклятье!

Поезд застучал колесами, набирая ход; в маленькое окошко под потолком потек холодный воздух. Гюнтер вышел из туалета, плюхнулся в обитое кожей кресло и накрыл лицо газетой.

«Пусть все думают, что я сплю, – хотя как тут уснешь? Прокололся как мальчишка. Но справедливости ради – откуда же я мог знать, что вызову здесь у кого-то такой горячий интерес? Они проследили тебя до Гамбурга и уже на следующий день нашли твой отель: ведь ты записался у фрау Хильфигер под именем и фамилией, что у тебя в документах, хотя старушка и не думала спрашивать паспорт. Несчастные Клаус и Хельга по случайности поселились напротив – и их приняли за твоих сообщников: они тоже прибыли из Восточного Берлина. Их пытали, выбивая показания, а когда ничего не удалось добиться – убрали. Свет в окне оставили специально, чтобы не вызывать подозрений, ведь старушка наверняка видела, как они возвращались в свой номер. Возможно, эти сволочи все еще сидят в твоем номере, поджидая твоего возвращения. Как и те в автомобиле, припаркованном ниже по улице. Это не Темные, не Иные – иначе ты бы почувствовал их близость, даже несмотря на Великий Холод, как почувствовал Ганса в Лауэнбурге. Однако Темные обнаружили тебя и, похоже, решили уничтожить – чужими руками».

Нет, само убийство совершили не Темные – но весьма могущественная сила в западном мире.

Гюнтер попытался вспомнить, что он знает о секретных службах ФРГ. Служба военной контрразведки? Федеральная служба защиты Конституции? Он не сомневался – как в Советской России Комитет Государственной Безопасности контролировали Светлые, так здесь Темные контролируют свои спецслужбы. А ведь где-то поблизости всегда маячит мрачный призрак ЦРУ, могущественного и безжалостного.

Поезд разгонялся, в темноте за окном мелькали далекие огни. Гамбург остался позади, а вместе с ним и смертельная угроза.

«Как скоро они смогут снова напасть на твой след – и броситься в погоню? Свет и Тьма, мне нужно всего несколько дней. Пожалуйста. Несколько дней: найти Тидрека, задать ему нужный вопрос – и бежать обратно в Москву».


предыдущая глава | Дозоры не работают вместе | cледующая глава



Loading...