home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава IV

Три вокзала, их обитатели, случайные заработки, престранный субъект

Вокзалы как люди. Великолепные и внушительные, маленькие и неприметные. Дворцы из стекла и бетона или богом забытые, с облупившейся краской на деревянном фасаде избушки. И не всегда на них останавливаются нужные поезда. Вокзалы неразделимы с дорогой. Каждый, кто начинает свой путь, попадает туда. Они предвестники расставаний и встреч. Они встречают вас шумом и мельтешением, суетой или спокойным безмолвием, когда только звук шагов по перрону тает в ночной тишине. Они провожают вас. Не меняясь годами, вокзалы — признаки перемены для нас. Символы временного и проходящего. Оказавшись здесь, люди по-особенному наблюдают за убегающими стрелками на часах. Сами вокзалы многое могут преподнести нам. Они многогранны. Для пессимистов — это скучный зал ожиданий. Для оптимистов — новые горизонты — рельсы, уходящие вдаль. Все это определяет вокзал. Вокзалы как жизнь. У кого-то шумная и разнообразная, у кого-то скромная и тихая. Но, увы, всегда проходящая. Вокзалы — это не пункт назначения. Вокзалы — это всего лишь преддверия. Они забываются или врезаются в память. Случается, что навсегда.

Много всяческого народа встречается на многолюдных московских вокзалах. Здесь собираются представители самых разнообразных национальностей, сословий и убеждений. Всем — от мала до велика — открыт любой московский вокзал. Правда, есть и отличительные стороны у столичных вокзалов. Взять хотя бы три знаменитых, стоящих друг против друга вокзала.

Ленинградский вокзал — европейский вокзал. Во всем его интерьере читается строгость и казенный порядок. Здесь в большинстве своем шествуют деловые, прилично одетые люди с кожаными чемоданчиками или, на худой конец, аккуратными сумками на колесиках. Попадаются дамы в дорогих шубах. Проходят ретивые клерки-индивидуалисты, не пряча амбицию в сосредоточенном выражении глаз. Здесь чаще, чем где-либо в Москве, встречаются горделивые, неторопливые скандинавы. В большом зале у бюста Ильичу стоят пассажиры. Скамеек тут нет, присесть тут нельзя.

Казанский вокзал — восточный вокзал. Предел края восходящего солнца и утренних красок. Он неразлучен с одетыми (независимо от погоды и времени года) в тонкие черные курточки группами настороженных низкорослых людей — азиатов. Видно, что они прибыли не на международную конференцию по обмену культурными ценностями, а на банальные заработки. Повсеместно звучит их, с огромным количеством следующих друг за другом шипящих согласных, неразборчивая трескотня. Иногда здесь случается встретить седобородых, в расшитых орнаментом тюбетейках и полосатых халатах чудаковатых стариков-аксакалов. На Казанском вокзале нередок неторопливо шагающий по его залам и коридорчикам тучный, увешанный золотом бай.

Ярославский вокзал — это русский вокзал. От него начинается самая длинная в мире железнодорожная ветка. Она тянется за Уральские горы, через необозримые версты Сибири и, оставив далеко позади путь-дорогу, некогда пройденную Ермаком Тимофеевичем, упирается в океан. Движемся между башен-пилонов под сводами арки, минуя гербастую стену, попадаем в предбанник терема-замка, а потом в зал. Здесь встречаются мужественные, круглощекие богатыри — потомки донских казаков, породнившихся с широкоскулыми ханты и манси. Тут же ждут своего поезда в Зауралье крепкие, но не лишенные стройности женщины с плавными жестами и русыми волосами. Они теряются между прибывшими на электричках резкими черноголовыми горцами из подмосковного Пушкина, китайцами из Новосибирска и другим разношерстным народом.

Несмотря на изящную красоту и неповторимую архитектуру, многие москвичи, да и гости столицы, не жалуют Ярославский вокзал.

Объяснить подобное отношение просто. С девяностых годов чудный терем превратился в пристанище армии бомжей с их неотъемлемыми атрибутами: грязью, заразой, дикостью нравов и вонью. Второе десятилетие здесь обитали быстро сменяющиеся поколения клошаров. По весне многие бомжи, что были здесь осенью, не появлялись уже никогда. Черту между сменой состава бездомных ежегодно проводила зима. Правда, были такие, которые выживали на этом вокзале годами. Это явление — исключение из правил.

Для того чтобы сохранить человеческий облик, живя на вокзале в 2008 году, требовалось расходовать порядка трех сотен рублей в сутки. В эту сумму входили: ночлег — 50 рублей, туалет (одно посещение) — 10 рублей, зарядка мобильного — 20 рублей, стакан кипятку — 10 рублей, вермишель быстрого приготовления, хлеб, колбаса, печенье, чай пакетированный, шаурма — 150 рублей. За сотню можно было принять душ в комнате отдыха на Ленинградском вокзале. Возможно там и постираться, и посушиться, но это уже по величайшему блату, который предоставляла, конечно не безвозмездно, администратор — добрая душа. Ополоснуться, побриться разрешалось и в привокзальной уборной, когда туалет закрывали на технический перерыв.

Незаметно подкрался декабрь. Крючков встретил его на Ярославском вокзале. Вот уже пятые сутки Павел ночевал в его теплом зале на втором этаже. Он делил прокрустово ложе (ряд кресел с обязательными подлокотниками) с ожидающими своего поезда до Благовещенска и Лабытнанги пассажирами и всякого рода бродягами — теми, кто за пятьдесят рублей мог позволить себе теплый зал. Бездомные, у кого не случалось такой небольшой суммы денег, уходили на ночь бог весть куда. Утром они вновь появлялись — опухшие, дурно пахнущие. Когда открывали проход в зал ожиданий, бомжи незаметно просачивались туда, плюхались на сиденья — случалось, рядом с добропорядочными гражданами — и засыпали. Иногда зловонных бомжей выгоняли ударами беспощадных дубинок, нередко ломая им ноги. С такими травмами оказавшиеся на морозе клошары не имели возможности выжить. Лежа на самом проходе, кляня всех и вся или, напротив, улыбаясь близкому освобождению от нечеловеческих мук, «неприкасаемые» умирали, уставив в низкое небо остекленевшие фишки — с ресницами в инее глаза.

Ночью строгий администратор в сопровождении двух вооруженных дубинками охранников собирал дань с тех, кто не собирался никуда ехать, то есть не имел на руках железнодорожный билет. Одним из таких товарищей был Крючков Павел. Какое-то сходное с помрачением рассудка упрямство заставляло его оставаться в столице. Он продолжал верить в благосклонность фортуны. В самый разгар всемирного кризиса Крючков жаждал получить работу в столице. Его держала Москва. Небольшие средства, которыми располагал Павел, расходовались, но иногда пополнялись. Две тысячи рублей ему одолжил Вася Брусничников, который настоял на встрече.

— Извини, что так получилось, — сказал Вася Павлу. — У нас с женой сложный период. Ничего не могу поделать. Пожалуйста, возьми, — Брусничников протянул Крючкову две тысячи. — Понимаю, их мало. Только больше не могу дать, — виновато произнес Вася.

— Ничего. Хватит на первое время, — ответил Крючков. — Я обязательно тебе их возвращу.

— Да ладно, не беспокойся об этом, — отмахнулся Брусничников. — По-дружески тебя прошу — купи билет и уезжай. Еще немного, и ты превратишься в бродягу.

— Разберемся, — мрачно ответил Крючков. Деньги он взял.

Наш герой пришел к выводу, что маркетологи в данный момент не востребованы. Он изменил резюме. Теперь ему звонили и предлагали попробовать себя на вакансию продавца. Надежда подогревалась ежедневными звонками кадровиков. Каждый день Павел покидал вокзал и ехал на новые собеседования. После подобных визитов он ожидал извещений. Ему не везло. Кандидатура Крючкова по каким-то причинам уступала другим претендентам. Почему так происходило? Как не старался выяснить Павел, никто из кадровиков ему не объяснял.

Крючкова терзало предположение, что его приглашают на собеседования для «показаловки», и он мотается на них почем зря. Интервьюерам было достаточно десяти минут, чтобы обо всем расспросить Павла и все необходимое о нем разузнать.

— Только зря деньги на метро и автобус потратил, — не скрывая досады, высказался на одной из таких встреч Павел. — Можно же было по телефону все эти вопросы задать.

— Нам необходимо оценить внешний вид кандидата, — отреагировала на его замечание проводившая собеседование дама.

— Оценивайте, — с раздражением брякнул Крючков.

Дама пристально оглядела помятого соискателя и, улыбнувшись, сказала, что в течение недели ему сообщат результат.

Странное облако образовалось и уже несколько дней висело над площадью трех вокзалов. Оно росло, наливалось свинцом, грозясь опуститься и раздавить своей тяжестью. Иногда из его чрева раздавался чей-то грохочущий хохот, высовывалась нечто похожее на гигантскую с размытыми очертаниями руку; начинала мести снежная крупа.

В первый же день своего привокзального существования Павел обзавелся знакомцем Сергеем. Это был коренастый мужчина — постовой из далекого городка с таким сложным названием, что Крючков только попробовал произнести, сразу же потерпел неудачу, тут же забыл и более не вспоминал.

Сергей находился в Москве по какому-то личному делу и жил на вокзале, чтобы не тратиться на гостиницу. Месяцем ранее в семье постового случилось несчастье — умерла жена. Теперь постовой вываливал на рыжую голову Павла все подробности скоропостижной кончины своей благоверной.

— Она начала опухать. Весила килограмм сто или больше. У нее отказали ноги. Потом парализовало. Лежала мумией. Так и померла. Ну, врач пришел, посмотрел там, тык-тык. Оказалось, что у нее осложнение обострилось какое-то в почках. На похороны родня денег собрала. Все чин чинарем. Помянули. Хорошо, быстро. А так бы лежала, мучилась. И себя мучила и меня с сородственниками.

— Наверное, нужно было раньше врача вызывать? — проявил участие Крючков.

— Да, предлагали ей в больницу направление оформить. Курс пройти специальный. Лечение такое. Тык-тык. А она ни в какую. Не хотела лечиться. Всегда была… Это… Как его? Забыл слово. О! Пессимисткой. А работу ты сейчас не найдешь, — немного подумав, заявлял постовой, неожиданно меняя тему. Он обладал своеобразной манерой — беспрерывно о чем-то вещать, и в сплетении им выдаваемых фраз не всегда проступала доступная для понимания логика.

Обеспокоенный внутренними переживаниями Сергей говорил постоянно. Не задумываясь, выкладывал нелицеприятные моменты своей службы:

— Я в свое время поработал охранником в ведомстве. Стерегли мы одного рецидивиста. Он под следствием был. И в несознанку ушел. Понимаешь? Такой вот… Тык-тык. А есть места, куда бьешь, ни ссадин, ни синяков не остается, а терпеть невозможно. Вот мы каждый час к нему заходили и били пластиковой бутылкой. По разу… На! Наутро все подписал.

— Это же незаконно, — морщась от гадостных подробностей, высказывал свое мнение Павел.

На что Сергей хлопал глазами и отвечал:

— Следов же никаких не остается. Попробуй, докажи потом. А встречались вообще идиоты. Один тоже в несознанку пошел. Заходим в камеру. Он хлопает себя по животу и кричит: «Партия!» Бьет себя по животу, а там, знаешь, такой вроде стук. Короче, этот мудрила в знак протеста все фишки из набора домино проглотил. Ему их потом извлекали специальным захватом, вроде как в игровом автомате железная лапа, чтобы игрушки из-за стекла доставать.

Подобные разговоры не доставляли Крючкову ни удовольствия, ни практической пользы. Он старался не слушать Сергея. Но тот не умолкал. Любил думать вслух. Например, увидев жирных голубей на подоконнике, задавался вопросом: зачем нужны птицы?

— Птица тоже нужна, — втолковывал он. — Она насекомых жрет. Чисткой в лесу занимается — этим делом. Только голуби — птица говно. Они как бомжи…

Или заметив, что Павел стрекочет фольгой, разворачивая шоколадку «Бабаевский», сообщал, что в России у иностранцев всегда ценились две вещи — это шоколад и матрешки.

— Ну, шоколад, понятно, он вкусный, — размышлял он. — А матрешки? Зачем они им нужны? Чего в них хорошего? Бесполезная мутота.

Сергей аккуратно следил за своими и чужими вещами, и говорил, что у него это профессиональное. Он был крайне рачителен. Оставшаяся после курицы промасленная бумага не выбрасывалась, а аккуратно складывалась и убиралась, потому что могла пригодиться. Оброненная каким-нибудь ротозеем монета заставляла Сергея встать, подойти и поднять ее. «Копейка рубль бережет», — разгибаясь, приговаривал он. Суровая провинциальная жизнь приучила его к бережливости. В первую ночь на вокзале Сергей по примеру Крючкова сдал в камеру хранения свой багаж и, устроившись в кресле, задал храпака, удивляя соседей громким, витиеватым посвистыванием. Уставший от общества визави Павел пересел в другой конец зала. Только на утро Сергей разыскал Павла и, удивившись, что тот оказался так далеко, вновь прикипел с пространными монологами.

Дальше случилось событие, которое здорово повлияло на ход настоящей истории.

Днем утомленный, не выспавшийся на металлических лавках Крючков отправился проходить собеседование в Новогиреево. А вернувшись, лишь только плюхнулся на железное кресло, тут же провалился в бездонную черную яму. Так, наверно, приходит внезапная смерть, когда, например, рядом взрывается бомба. Мир исчезает. Не остается ничего — ни образов, ни переживаний. Полное небытие. Правда, через какое-то время Крючков стал различать очень приятные звуки. Над волнующими переборами, в вышине, над всем этим сумрачным миром одна, словно отлитая из божественного хрусталя, нота задумчиво зависала и мелодичной волной, подгоняемой двумя другими, спокойно катилась по коридору, отталкиваясь от его стен, так же волшебно звуча и проникая в самое сердце. Крючкову стало уютно, светло и спокойно, будто он оказался в очень хорошем месте, где никогда не бывал.

Невидимый пианист резко убрал руки с клавиш. Лунная соната Бетховена оборвалась. Наш герой почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Он отмахнулся и пробормотал: «Че надо?» Затем разомкнул веки, оглянулся, увидел вокзальные стены и чуть не прослезился от горького разочарования.

Зал был наполнен народом. На табло высветилось шесть часов вечера. За огромным стеклом на фоне перронов, красиво подсвеченный, валил снег. У распахнутого рояля сидел эффектный мужчина с седыми усами в синем железнодорожном костюме. Рядом с ним крутился какой-то пьянчуга. Он фамильярно требовал: — Давай… Э-э-э… «Ушаночку» сыграй. Песню знаешь?

— «Ушаночку» тебе в кабаке сыграют за деньги, — сдержанно объяснял музыкальный железнодорожник приставшему пьянице.

Над Крючковым навис постовой и с веселой хитринкой осматривал Павла.

— Хорош спать, проходимец. Я тебе работодателя нашел, — довольно улыбаясь, сообщил постовой.

Чуть в стороне стоял высокий и узкий, как щепка, старик. Лицо у него было черное, заросшее бородой. Он внимательно изучал Павла, который решительно не мог сообразить, как реагировать на развязное заявление недавнего своего знакомца.

Сергей оглянулся на деда и позвал его:

— Геннадий, чего ты там спрятался? Иди сюда, елки— моталки.

Дед подошел ближе и остановился за спиной постового.

— Геннадий тут вроде отдела кадров, — продолжал Сергей. — Тебе же работа нужна?

— Работа? — в недоумении переспросил Павел.

— Ну да, — уверенно провозгласил постовой. — Геннадий тебя трудоустроит. Ты бухнуть хочешь?

— Нет, — ответил Павел, чем остановил деда, уже потянувшего из-за пазухи телогрейки баклажку, наполненную мутноватой жидкостью.

— Ух, ты… Пахар-трахар, мадам журоватер. Самогон, значит, не пьешь, а водочку уважаешь, — проворчал старик в сторону. И, видно, почувствовав, что разговору не быть, повернулся, желая уйти. Сергей остановил его.

— Постой, — сказал постовой. И уже обращаясь к Павлу, добавил: — К тебе по-хорошему подошли… С предложением… А ты нос воротишь.

— Я просто не пью, — ответил Крючков. — Честно.

— Ну, раз так, давай, старик, прямо к делу. Выкладывай, — сказал постовой.

Старик неспешно, с каким-то даже достоинством, сел рядом с Павлом и только открыл рот, чтобы что-то изречь, как Сергей перебил его и сам пошел рассказывать все, что ему было известно.

Знакомство Сергея с Геннадием состоялось вот как. Днем Сергей успешно уладил важный вопрос, по которому он, в сущности, и приехал в столицу. Все было теперь у него на мази. Настроение располагало отметить. Вернувшись на Ярославский вокзал, довольный Сергей позволил себе пропустить пару бутылок ершистого пива. И сразу почувствовав обострившуюся необходимость в общении, принялся шляться туда-сюда по вокзалу, ища с кем почесать языком. Желающих было мало. Наконец у билетных касс поездов дальнего следования Сергей обнаружил «нормального старика», тот уделил говорливому постовому внимание. Старик даже успел кое-что рассказать о себе. Сергей любил говорить, но порой мог и послушать.

Как оказалось, Геннадий был бомжем. Он сам называл себя бомжем, не стесняясь этого социального статуса. С его слов получалось, что он почетный старожил — ярчайший из представителей привокзального конгломерата, имеющий плюс ко всему ценные связи. Он знался с местной элитой — коммерсантами и проводниками. Те предлагали работу за вознаграждение. Сам старичок спину не гнул, а подкидывал предложения другим безработным бездомным, прося процентик с оговоренного заработка. Один раз Геннадию вместо денег дали тумаков — выбили зуб и сломали ребро. С тех пор он подходил к выбору кандидатур более осторожно. Когда Крючкову стало понятней, кто сидит рядом, деловой разговор состоялся.

— В общем, так, паря, — закряхтел бомж, — завтра, с десяти утра до четырех вечера у Красных Ворот нужен человек-бутерброд. Триста рублей получаешь. Десять процентов мне отдаешь. Стало быть, двести семьдесят рублей за труды. Пойдешь?

— А что значит «человек-бутерброд»? — попробовал уточнить Павел.

Геннадий хмыкнул, отвернулся, скрывая гримасу презрения. Затем вновь повернулся и проговорил:

— Это когда на тебя надевают рекламную хню, и ты ходишь с этой хней вдоль Садовой. Только далеко нельзя уходить, чтобы все время быть на виду. Понял?

— Да, — усмехнулся Крючков. — Вообще-то я немного другую работу ищу.

— Так ты скажи — пойдешь или нет? Человек ждет, — встрял Сергей в разговор.

«Все же лучше, чем разгружать мешки с цементом, — подумал про себя Павел. — Завтра все равно никаких интервью не предвидится. А двести семьдесят рублей будут не лишними».

— Пойду, — сказал он.

— Вот — разговор, — одобрил решение постовой. Получив согласие, Геннадий посмотрел на Павла более благосклонно. Теперь оставалось как-нибудь скоротать время. Сергей отправился взять себе крепкого пива. Старик приложился к баклаге, после чего погрузился в медитативное созерцание; он не шевелился, только изредка облизывал кончиком языка пельмешки своих обветренных губ. Павел раскрыл книгу «Зверобой», прочел пару страниц, но был вынужден отложить в сторону — вернулся еще более повеселевший Сергей и полез с разговорами.

Все рассказы бывалого постового напоминали дневную подборку телевизионных программ НТВ. Его можно было представить ньюсмейкером передач о провинциальных коррупционерах, криминальном разгуле и жизни людей в милицейских погонах. Старик Геннадий также получил слово. Бомж ударился в воспоминания и поведал чуточку о своем прошлом.

Еще при Советах Геннадий работал в артели старателем. Золотоносный прииск располагался на безымянной речушке в Сибири. Добытчики организовали большую запруду, собрали плавучее сооружение — драгу. На этой, величиной с пятиэтажный дом, драге имелся цепной экскаватор, что черпал со дна и поднимал на борт грунт. Геннадий стоял у конвейера, где под напором воды двигалась, перемолотая, с барабанным грохотом порода, и на рифленых резиновых ковриках оседал тяжелый песок. Это и было то самое золото. Его сваливали в специальную емкость, закрывали винтовой крышкой, опечатывали и с вооруженной охраной везли на аффинажный завод. Имелись другие способы добычи золота, о коих знал бомж. Геннадий был настоящим профессионалом. Но по каким-то причинам потерял работу, дом и семью. Куда это делось, он не распространялся. На вопросы докучливого приставаки Сергея старик отвечал очень расплывчато. «Живут еще люди. Живут», — приговаривал он, потирая свой лоб изуродованной, покрытой коростой рукой, где не хватало фаланг у среднего и указательного пальцев. Павел заметил, что в глазах старика загораются недобрые огоньки, но тут же меркнут, как два облитых водой уголька.

К компании подошла пожилая нетрезвая дама и наигранно высокопарно представилась Любовь Францевной. Пребывая в каком-то придуманном поврежденным сознанием мире, она стала настойчиво уверять, что каждый день ровно в тринадцать часов в условленном месте ее поджидает барон Манфред фон Рихтгофен, с которым она познакомилась, находясь на гастролях в Берлине.

— Да… Ждет тебя ухажер с топором, — смеялся над Любовью Францевной бомж Геннадий. На что Любовь Францевна неожиданно грубо и громко ругалась.

Постовой пошел забирать свой багаж. Ночью поезд дальнего следования отправлялся в родной городишко. На смену Сергею приперлись два неопрятных заряженных алкогольным весельем бродяг. Любовь Францевна, кутаясь в драную куртку, рассказывала, как на одном светском рауте граф Реутов уговаривал дать поцеловать ручку. На что она отвечала: «Мой милый граф, если вы с завязанными глазами собьете фитиль этой горящей свечи клинком своей шпаги, моя рука в вашем распоряжении».

— И даже одеколону «Цветочный» бухнем, — сипел один из бродяг.

— Заткнись, тварь! — вскрикивала Любовь Францевна. Она вновь начинала ругаться. На что бродяги отвечали ей издевательским хохотом.

Крючков поднялся с сиденья. Ему сделалось не по себе от мысли, что незаметно он сам превратится в такого же жалкого, сумасшедшего бомжа. Он почувствовал, что в океане пятнадцати миллионов чужих человеческих судеб его тянет на самое дно, туда, где в конце концов равнодушный к надеждам и чаяниям Левиафан проглотит его как микроскопичную долю городского планктона. Никто не заметит, как он растворится и сгинет в холодной пучине безразличного ко всему мегаполиса. Все это пролетело в сознании Крючкова, как кадры прокрученного на огромной скорости фильма. Между тем черта невозврата еще не была пройдена, и он может вернуться домой.

С такими мыслями наш герой вышел из здания вокзала на улицу и остановился у входа. От летящего снега у него зарябило в глазах. Сквозь белые хлопья вырисовывались диковинная островерхая башня и казематы Казанского вокзала, округлый фасад Дома культуры железнодорожников и мрачная крепость универмага «Московский». Площадь была на удивление пустынной. Только изредка по Краснопрудной, выкидывая из-под колес серую талую кашу, проносились машины.

Порыв ветра полоснул по щеке. Крючков зажмурился и что есть силы сжал кулаки.

— Нет, — проговорил он. — Рано сдаваться. Нужно терпеть.

Решительно шагнув в Москву, Павел побрел через вьюгу вокруг огромного терема.

«Я не знаю, что будет завтра, — размышлял он. — Может быть, впереди меня встретит удача. Я только спугну ее, думая о преждевременном бегстве. Что ждет меня дома? Никаких перспектив. А Москва — это город возможностей. Многие люди, попав сюда, оказывались на краю пропасти, но в результате достигли успеха. Поэтому, даже когда мне становится страшно и тяжело на душе, все равно нужно держаться, бороться за свое будущее и не терять веру».

Крючков оказался у турникетного павильона. Он поразился непривычной пустынности. Замер, поддавшись царящей вокруг тишине, такой, когда можно расслышать шуршание летящих снежинок.

Кто-то стукнул его по плечу. Крючков вздрогнул и обернулся. Перед ним висело дрожащее в ореоле запаха крепкого пива лицо постового. Сергей держал в руках большую клеенчатую сумку — точно такую, как сумки, с которыми прибыл в столицу Крючков. Растянув губы в надменной улыбке, Сергей произнес: — Уединиться решил? Ходишь, владения смотришь? Тык-тык. — Горящие пьяненьким, придурковатым лукавством глаза постового сузились в щелки. — Знаю, что и тебе хочется стать москвичом. Москва — город больших людей. Здесь калачи, что огонь горячи. Понимаешь, о чем я?

— А вы хотели бы здесь жить? — спросил у постового Крючков.

— На вокзале с бомжами? — Сергей рассмеялся. — Ну ты насмешил. И не уговаривай. У меня жилплощадь теперь в Щербинке есть. Полчаса на машине и считай, что я житель нашей великой столицы.

— Получили свое? — поинтересовался Крючков.

— Да. Получил, — произнес постовой и с удовлетворением крякнул. — Постараться пришлось. Здесь никто не подаст. Нужно пойти на все и не упускать ничего. Если нужно мочить, значит нужно мочить. Жизнь такая. С ней не поспоришь.

— Вы кого-то убили? — неожиданно произнес Павел.

— Я? — постовой, опешив, отпрянул. Потом оглянулся, ощерился и, наклонившись к самому уху Крючкова, пахнув перегаром, шепнул: — Да. Ну и что?

Павел вырвался из тяжелых объятий и чуть не бегом припустил к тыльному входу, ведущему в помещение вокзального комплекса.

— Не мы придумали эту сраную жизнь! — закричал ему вслед постовой. — Считаешь себя лучше меня! Да пошел ты! Так и сгинешь здесь, ты — голожопый щегол. Даже имени твоего не вспомнят! А я хочу по-человечески жить! Красиво жить, слышишь!

Постовому никто не ответил, и он зашагал в сторону перрона, куда должен был скоро прибыть его поезд.

На «Кресте» — уродливом ряде палаток, расставленных лабиринтом, забрезжил подслеповатый огонек работающей торговой точки. Ноги Сергея сами собой повернули на этот свет. Он торопился. Раз поскользнулся и, взмахнув сумкой, чуть не упал на ледяной корке.

Пурпурно-черное небо, метущее снег, опустило к земле чароитовую тучу. Воздух стал вязким, как жидкий свинец. На Сергея накатила какая-то непонятная тяжесть, придавила гнетом. Дорога до «Креста» показалась мучительно долгой.

За стеклом палатки горела свеча. На алтаре изумрудом и пурпуром загадочно переливались бутылки. Сергей постучал. На его стук поднялась заспанная продавщица. Она открыла окошко.

Постовой рявкнул:

— «Охота Крепкое» есть?

— Закончилось, нет, — равнодушно зевая, ответила продавщица.

— Тогда «Балтику девять» давайте.

Продавщица исчезла за бруствером из бутылок, чем-то загрохотала. Сергей вытянул кошелек, вывалил себе на ладонь и начал отсчитывать мелочь.

— Нельзя побыстрей? Я на поезд опаздываю, — крикнул в окошечко постовой, бросил на блюдечко деньги. Из отверстия показалась бутылка крепленого пива. Постовой ловко принял ее; повернулся, чтобы уйти и наткнулся на двух непонятно откуда возникших субъектов. Один из них был колченогий, низенький, похожий на борова тип в телогрейке. Другой — длинный, как жердь, с противной козлиной рожей, одетый в пальто, в нахлобученной на глаза коверкотовой кепке.

— Давай сюда кошелек, — проговорил тихим пронзительным голосом боров.

— И сумку тоже давай, — проблеяла козлиная рожа.

Постовой распрямил плечи и, уверенный в собственных силах, с презрением произнес:

— Ага. Дам тебе сейчас. Они самому мне нужны.

— Дашь, — разомкнув чугунные губы-заслонки, за которыми разверзлось шипящее жерло печи, сказал боров. К ужасу постового, в голове борова горел костер. За огнеупорными стеклами глаз переливались раскаленные стены.

— Идите вы к черту, — пятясь от кошмарного борова, пролепетал постовой.

— Мы сами черти, — проблеял козлорожий и резко выкинул из-под полы пальто длинный хвост.

Черная сталь с хрустом вошла между ребер постового. Он охнул, присел и откинулся на спину. Красная лужа растеклась рядом с рухнувшим телом. Боров и козлорожий приняли из раскинутых рук убиенного кошелек и багаж, шагнули в низкое облако и тут же исчезли.

Крючков пробудился и сразу почувствовал, что от спанья в кресле у него страшно затекли ноги. Подобное обстоятельство не имело большого значения в том случае, если не нужно полдня ходить с рекламными досками. Ноги были нужны. Их следовало оберегать. Павел обратил внимание, что некоторые вынужденные ночевать на вокзале сограждане предпочитали креслам газеты, которые стелили вдоль стен, и укладывались на них, как на простыни. Он поделился своим наблюдением с бомжем Геннадием. Тот посмотрел на спящих у стен ловкачей и презрительно высказался:

— Это они с непривычки. Зеленые еще совсем. Так спят цветники. А ментам удобней всего достать мыском сапога в рыло.

— А кто такие цветники? — спросил Крючков.

— Опустившиеся бомжи. Лежит такой цветник на асфальте. Все его обходят, а он воняет. Будешь пить с кем попало, сразу превратишься в цветника. Или если заболеешь, потеряешь силу. Или если тебя отмудохают до полусмерти и бросят. Если совсем невмоготу, лучше сними себе на ночь купе в вагоне, который в отстойнике. В плацкарте спать не советую. Там беспредел хуже, чем на трубе. Мертвяков каждое утро выносят.

Крючков снова отметил про себя эту «трубу», о которой наслушался от Арчибальда.

— Сегодня на «Кресте» убили кого-то, — сообщил бомж Геннадий. — Так что лучше тебе тута днем не толкаться. Менты шмонать будут. Если нет регистрации, душу вытрясут.

Без пятнадцати десять Крючков явился в ресторан, что располагался в доме на Каланчевской, и, косясь на поставленные домиком рекламные доски, попросил представить себя распорядителю. Охранник крикнул. На зов из полуподвального помещения вынырнул шустрый молодой человек в красной жилетке. Он повторил уже известную Павлу задачу, на всякий случай добавив, что если Павел будет ходить вне зоны видимости, деньги за такую работу он не получит.

Павел вышел из ресторана, неся на груди и спине рекламные доски. На досках было написано: «Ресторан «Ажурный» — лучшие цены, изысканная еда. Бизнес-ланч — 170 руб. Шашлык — 100 руб. Пиво бочковое 0,5л. — 30 руб.». В углу был изображен толстый повар, смачно мусоливший в пухлых губах кончики пальцев.

Работа не требовала напряжения интеллекта, отчего казалась еще утомительней. Ноги гудели. От ветра Павлу приходилось ловить и прижимать к себе фанерные полы рекламного фартука, как стыдливой красавице приподымаемую порывами ветра юбку. После трех часов этой борьбы, Крючков позволил себе выпить стаканчик растворимого кофе за пятнадцать рублей и съесть тридцатирублевый хот-дог. Тоска поутихла, но не исчезла; принимая разные образы, снова стала подступать к сердцу. Чтобы занять себя какими-нибудь более позитивными размышлениями, чем самокритика, наш герой запрокинул голову и стал пересчитывать этажи сталинской высотки. За этим занятием Павел нашел, что само здание напоминает скалистую гору.

— Никакая она не гора, — сказал невысокий мужчина со стальными глазами и волевым, пересеченным шрамом лицом. — Это советская пирамида.

— На пирамиду совсем не похоже, — не согласился Крючков.

— В пирамиде главное соотношение фундамента и вершины. Все остальное — нефункциональная мишура. Власти всегда хотели скрыть от народа истинное предназначение объектов, — уверенно произнес незнакомец и поглядел на Крючкова таким пронизывающим взглядом, что у Павла закружилась голова.

— Вы так думаете? — спросил каким-то не своим голосом Павел и, чтобы прийти в себя, несколько раз громко кашлянул.

— Я знаю, — сообщил незнакомец. — Их форма и место расположения были выверены колдунами. Да-да — колдунами. Их работа была засекречена в СССР. Эти высотки строились как приемники-передатчики сверхтонкого импульса. Точкой силы выступала кремлевская колокольня Ивана Великого, на которую в определенное время поднимался генеральный секретарь. Находясь в специально воссозданном энергетическом поле, он мог получать информацию от могущественных инопланетных оракулов и корректировать экономический и политический курс всей страны. Но все пошло прахом. Не была возведена основная — восьмая высотка, коммунизм так и не был построен, СССР развалился. Пирамиды, кроме здания университета, теперь не работают. — Незнакомец помолчал и мрачно добавил: — Всему виной тщательно завуалированный внутренний враг. Я должен был раскрыть заговор, вывести на чистую воду вредителей. И меня предали. Ударили в спину. — На этих словах странный рассказчик снова пронзил Крючкова своим гипнотическим взглядом. — Я вижу, вы свой человек. — Он протянул руку. — Лев Троцкий — резидент управления двенадцать-бис ГРУ.

— Павел Крючков, — сказал Павел, пожал крепкую, словно гранитную, руку и хотел было уточнить имя. Собеседник опередил Павла:

— Лев Троцкий. Меня так зовут. У вас есть другие вопросы?

— А если бы эти враги не помешали строительству, вышло бы лучше? — спросил, не скрывая иронии, Павел.

Троцкий ткнул пальцем в плакат на теле Крючкова:

— Разве не видно, что нас продали по дешевке. Растоптали все светлое. Наши ракеты первые вырвались в космос. Наша промышленность легко могла состязаться с Америкой.

А теперь? Посмотрите, во что превратились страна и народ. Посмотрите же на себя. Ответьте, что значит жить на вокзале? Носить на себе и внутри себя это… Наверно, считаете, что речь о временной жертве, но это и есть ваше будущее.

— Я не знаю. Никогда не думал об этом, — чистосердечно признался Крючков.

— Для того чтобы осознать, достаточно честно, без страха, без смятения заглянуть в свою душу. Ее вы еще не продали, верно? Я обязательно разыщу вас.

Более ничего не сказав, незнакомец развернулся и, оставив Павла в глубокой растерянности, зашагал к старинным дубовым дверям метро и скоро исчез за их массивными створами.

— Пирамиды, ракеты… Привиделось, что ли? — подумал Крючков. Он внимательно осмотрел опустошенный стаканчик из-под растворимого кофе. Потом плюнул, бросил стаканчик в контейнер для мусора и, следуя предписанию, продолжил гулять вдоль Садовой.

Конечно, Крючков не хотел зацикливаться на копеечных приработках. Он не желал работать «ходячей рекламой». Не затем он приехал в Москву. Он мечтал стать клерком, иметь рабочее место в благоустроенном офисе. Он мнил себя будущим яппи. И надеялся, что все будет, как он задумал.

На следующий день его ждали в крупной торговой компании. Поэтому, выслушав предложение распорядителя потаскать плакаты и завтра, Павел ответил: «Извините, у меня завтра дела».

Вечером на вокзале бомж Геннадий кряхтел в конопатое ухо Крючкова:

— Паря, будешь держаться меня, без работы не останешься. У меня есть хороший товар. Осталось найти хорошего продавца. Хочешь подзаработать?

— А чего надо продавать? — поинтересовался Крючков.

Старик внимательно оглядел зал ожиданий и, не заметив какой-либо угрозы, расстегнул молнию спортивной сумки. Крючков заглянул в нее. Там лежало около сотни коробок с CD-дисками. На белых листах самодельных обложек было что-то написано. Крючков взял несколько штук и прочел: «Влажные пещерки Ирены и ее стройных сестренок», «Голубой баклажан в общежитии страсти», «Потаскуха, или В гостях у двустволки».

— Это что, порнография? — спросил Крючков.

— Все думают, что там сиськи, жопы, голубой баклажан, который прет всех подряд. На самом деле они пустые. Там нет ничего.

— То есть как ничего нет?

— Да чистые они, — раздражаясь на тугодумие Павла, сказал бомж Геннадий. — За распространение настоящей порнухи отпетрушат мало не покажется. А здесь почти все легально.

— И кто же их покупает?

Старик ухмыльнулся:

— Всякие. И гастарбайтеры, и бизнесмены, и профессура. Главное, подкатить к скучающему в ожидании поезда дятлу и вежливо спросить: не интересуют ли его фильмы с разнообразным интимом? Если интересуют, суешь диск с подходящим названием, берешь двести рублей. Сто рублей возвращаешь, а сотню в карман. Прибыльно. В день до нескольких тысяч загрести можно.

— Так-так-так… — наморщив лоб, стал соображать Крючков. — За такой обман поймают и побьют.

Геннадий состроил на своем заросшем лице кислую мину:

— Местным не продавай, тогда не побьют. Короче, хорош мне мозги канифолить. Хватай сумку и давай сюда паспорт.

— С чего это я должен давать вам свой паспорт? — возмутился Крючков.

— А если исчезнет товар? Кто ты, откуда? — не знаю. Я тебе сумку, а ты мне сухарь.

За диски залог полагается.

— Нет уж, спасибо. Я на такое пойти не могу, — сказал Павел.

— Тьфу ты. Зачем тогда я перед тобой распинаюсь? — произнес недовольно Геннадий. — Думаешь, у бомжей времени вагон? Ошибаешься, паря.

Некоторое время старик и Крючков сидели не разговаривая. Наконец бомж Геннадий смягчился и стал пояснять, что на вокзале крутится множество всякого бизнеса, в котором участвуют разные силы: коммерсанты, мошенники, сутенеры, бандиты, цыгане. Отдельно Геннадий упомянул о ментах. Все эти, назовем их, сословия представляли угрозу, но также несли в себе неоспоримую пользу и выгоду. С его слов выходило, что привокзальная площадь и прилегающие территории — маленькое, обособленное государство, чьи жители существуют по нигде не прописанным правилам, а точнее понятиям. Местность делилась на зоны влияния. Излюбленным местом воров были здания вокзалов. На «Кресте» чаще других промышляли грабители, нападающие из-за угла. На Казанском вокзале производили и продавали липовые регистрации. У входа в здание Ленинградского вокзала паслись кидалы и проститутки. На площадке перед метро, так называемой «Плешке», функционировала бомж-биржа труда.

Постепенно перед ошарашенным Павлом разворачивалась мрачная, полная страшных опасностей, дикая, какая-то средневековая жуть.

— Положим, ты получил у цыган эти диски, — откровенничал бомж, — и случайно их прохрюкал. Цыгане же успокаивают, мол, не тронем, мол, отработаешь. А на деле берут тебя в рабство. Могут продать.

— И вы хотели, чтобы я взял цыганские диски? — в ужасе округлив глаза, спрашивал Павел.

— Я ничего не хотел, — отвечал бомж Геннадий.

— Так вы же мне только что предлагали.

— Мало ли я предлагал. Тебе говорят, а ты думай. На то голова на плечах.

— Но я вам доверился!

— Доверяй, но проверяй, — ухмыльнулся в свою черную бороду хитрый старик. — У нас тут задача — выжить и, если мозгов хватит, руки нагреть.

— А что такое труба? Где это? — немного успокоившись, задал давно вертевшийся на языке вопрос Павел.

— Труба она есть труба. Вернее сказать, трубы, потому что их много. Находятся они в зоне отчуждения, на задворках Ярославского вокзала. Это последнее место, где можно согреться, когда идти уже некуда. Целый город — столица бродяг.

— Мне столько страстей рассказывали про эту трубу, — сказал Павел.

— Каких страстей? — презрительно хмыкнул Геннадий.

— Ну, к примеру, если там побываешь, то нормальным уже не воротишься. Убить могут ни за что. Да вы же сами мне толковали.

— Ничего я тебе такого не толковал, — рассердился старик. — Да, можно прожечь мясо до кости, если пьяный забудешь расстелить картон на трубе. Она горячая, как раскаленная сковорода. Снизу жаришься, сверху мерзнешь. А убить тебя и здесь могут.

— А как же зловещие призраки? — не унимался Крючков. — Говорят, они выходят оттуда вместе с туманом.

Лицо Геннадия перекосилось, он засвистел кривым носом, затрясся мелкой дрожью от тихого хохота.

— Да вон твой призрак сидит, — старик указал Павлу на грязного цветника, который мирно спал, развалившись на кресле. — Нет там никого, кроме бомжей. Кто-то намерено слухи распускает, народ пугает, чтобы лишний раз не совались. Менты в те места не суются, потому что боятся болезней и беспредельщиков. Конечно, жизнь ничего не стоит на трубе.

— А вы знаете что-нибудь про Льва Троцкого? — вспомнив странного собеседника, спросил Павел.

На сей раз бомж Геннадий вытаращил глаза так, словно его неожиданно кинули в прорубь:

— А ты с ним знаком? — прохрипел он, моментально сделавшись очень серьезным.

Павел рассказал старику все, что с ним приключилось. Геннадий внимательно выслушал и произнес:

— А вот его, паря, обходи стороной. Избегай его, мой тебе совет. Очень опасный мужик.

— По-моему, он просто несчастный сумасшедший, как та вчерашняя пьяная дама, которая представляет себя травмированной балериной-княжной, — возразил Павел.

— Троцкий намного хуже. Он сумасшедший и других с ума сводит. У него мания на самоубийство людей подбивать. Кореш у меня был — Владимиром звали. Так он попал под влияние этого черта и вальтанулся жестоко. Вышел на Красную площадь, облил себя спиртом, поджег и сгорел. Их тогда много пошло. Акцию устроили — самосожжение в знак протеста. Они горели и кричали какую-то чушь про справедливость перед толпой иностранных туристов. Те по-русски ничего не понимали. Смеялись, фотографировали.

Думали, им шоу показывают. Люди погибли напрасно. Это все он… — старик замотал головой, пытаясь избавиться от нахлынувшего на него воспоминания. — Страшный тип. Я как-то имел случай с ним пообщаться, так потом всю неделю в дикой тоске размышлял, почему у нас снесена система противолазерной обороны. А нужна мне эта система? Лучше ей будет, если я пойду и под электричку брошусь?

— Троцкий сказал, что он разведчик и его предали, — сообщил Павел.

— Владимир, земля ему пухом, рассказывал, что Троцкого в восьмидесятых годах хотели внедрить в преступную группу, которая занималась продажей государственных тайн за рубеж. Для этого Троцкого посадили в тюрьму, чтобы он встретился с нужным людьми. Бахнула перестройка. И про него, понимаешь, забыли. Бросили. Не до него было. А может, специально хотели в тюряге сгноить. Те, кто к власти пришли, они же всем и крутили, наверное. Короче, Троцкий отмотал срок; вышел на волю. Во время отсидки, его, как положено, выписали из квартиры. Когда он вернулся домой, там уже кто-то жил.

— Странная история, — заключил Павел.

— Самая обыкновенная. Выписанных из квартир арестантов больше всего среди здешних бомжей. Настоящих разведчиков, правда, встретишь не часто.


Глава III Змеи, блохи, магический талисман и тридцатипроцентный раствор крови дикой кобылы | Без работы | Глава V Страх и ненависть на собеседовании, рассказ Арчибальда



Loading...