home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Реинкарнация

Жить надо дольше. И чаще.

Казимеж Слонимьский

К началу цепи инкарнаций

всегда прикована обезьяна…

Бернард Шоу

К новому сезону поиска по местам боевой славы Григорий Тимофеевич начинал готовиться сразу же, как утрясалась первосентябрьская кутерьма. Историк по образованию, директор не последней школы в Калуге, краелюб в душе, по натуре своей он вообще предпочитал активный образ жизни. Рыбалка, дача, гараж-компания, машина, женщины – полный набор джентльмена губернского масштаба.

Таки в калужской земле есть что поискать. Всякие наполеоны по ней туда-сюда топали-драпали. Дальние рубежи обороны Москвы, знаете ли…

Поисковая работа, правда, держится исключительно на таких энтузиастах, как Григорий Тимофеевич. У властей всё как-то руки не доходят – бесприбыльное это дело… Поглощалось изрядное количество шашлыков, выпивались немалые объёмы алкоголя, прежде чем ему удавалось раздобыть у военных и гражданских добряков к новому сезону крупу, муку, сахар, лопаты, форму, палатки и разное другое снаряжение. Не оттого ли и сердчишко стало пошаливать…

Как бы то ни было, но к концу учебного года отряд отобранных бойцов-старшеклассников, разбавленный отъявленными шалопаями и усиленный взрослыми добровольцами, в основном из числа приятелей Григория Тимофеевича, на военкоматовских и собственных машинах забрасывался в калужскую глухомань, на берега красавицы Жиздры.

После чернобыльской неприятности район был объявлен пострадавшим и безлюдел на глазах. Молодёжь и без того-то не находила себя в этой своей малой безнадёге…

Оставшиеся аборигены поисковиков ждали, потому как Григорий Тимофеевич всякий раз осыпал их нехитрыми подарками. Да и, вообще, жить на время становилось веселей.

В этот же сезон округа гудела ещё и от веселья собственного разлива. А то… Дивные дела приключились в селе за время его отсутствия…

Тракторист Генька – он всегда настаивал: Геня – носился по пыльным дорогам на груде металлолома, бывшей некогда колёсным многоцелевым трактором «Беларусь». Честь и слава белорусским тракторостроителям и особый почёт самому Геньке за то, что этот страдалец в насквозь невыносимых условиях столько лет ещё и работает. Нет выбора…

Не всякая курица успевала выскочить из-под колёс этого землисто-маслянистого цвета монстра, за треснутый руль которого отчаянно цеплялся трясущийся в бездверной кабине Генька…

Болтающиеся спереди на проводах остатки фар будто бы худыми руками махали беспечным ротозеям: «Па-аберегись, твою мать!»

Селяне Геньку любили. Беззлобный баламут, за нехитрый гонорар и дровишек подкинет, и сенца подвезёт…

Вот в качестве гонорара-то некий признательный земляк и одарил его непонятной, запечатанной бочкой, усеянной странными значками и надписями не по-нашему. Тебе, дескать, сподручней куда-нибудь её приспособить…

Обнаруженная в бочке жидкость, однако, на солярку походила мало, и дальновидный Генька не решился травить кормильца не поймёшь чем…

В аккурат на Пасху – работать грех! – на просохшем пригорке за Генькиным домом имел место быть научный консилиум. Специалисты очень широких сельских профилей выдвигали всякие гипотезы и предложения, от стопки к стопке становящиеся всё смелей…

«О, гляди, блядь, горит, краску растворяет и пахнет “Старкой”, я те говорю, пить можно!» – горячился суетливый Микола.

«Нас, – говорил он, – три брата, и всех бабка на букву “М” назвала: Микола, Митрий и Микита!»

Каменщик от Бога и прочих строительных дел спец, квалификацию свою оценивал так: «Нету, бля, стока водки, после которой я кирпичный угол без бечевы в идеале не выведу!»

«Ну, написано не по-нашему… Но череп-то с костями по-нашему нарисован! Яд это, факт!» – догадливый сварщик Федя где-то этот знак уже встречал.

«А давай уткам в корыто плеснём – увидим!»

Плеснули… Утки от возмущения подняли жуткий гвалт и с презрением отошли от кормушки.

«Во, бля, вишь, скотину не проведёшь!»

Федя был вполне удовлетворён сей доказательной базой эксперимента. Несмываемо прокопченное Федино лицо и руки однозначно убеждали в превалирующей цветовой гамме фасадов и интерьера его мастерской…

«Я, надысь, племяша посылал почитать, что на ней написано, – включился в научный спор Мефодич, степенный бригадир полеводов. – Час вокруг бочки сопел, пришёл – не английский, говорит, это. А какой? Плечами пожимает…»

«Да он у тебя, Мефодич, видать, двоечник. А тут, похоже, надо отличника», – у шофёра Лёхи благоговейное отношение к отличникам осталось со школы на всю жизнь. Поэтому с детей своих грамоту спрашивал строго, вдобавок ко всему в принудительном порядке определил их и в музыкальную школу.

«Верка-а-а!» – прожевав и обтерев губы ладонью, во всю мочь вдруг заорал Лёха.

«Чево-о-о?!» – где-то через пару дворов пропищал в ответ тонюсенький голос. В праздничной деревенской тишине только и было слышно, что уток, грачей да вечно всем недовольного дурного пса Бакса.

«Подь сюды, до Геньки… А, ну, доча, глянь, что тут написано…»

Старательная, белобрысая, худющая Вера для своих тринадцати лет, по мнению родни и соседей, имела вполне городской кругозор, во многом благодаря посещению музыкальной школы. Она уже и забыла обиды по поводу того, что хотела скрипку, а её посадили за аккордеон. Шутка сказать – месячная зарплата отца…

Пошевелив тонкими губами и поприседав вокруг стоящей под навесом стальной, свинцового цвета бочки Верка вынесла вердикт: «Гер-ма-ни… Немецкая то есть…»

«А что в ней-то?!»

«Не проходили мы таких слов!»

«А слово “шнапс” там нигде не обнаруживается?» – с исчезающей надеждой спросил Федя.

«Не обнаруживается!» – по тому, как Верка презрительно поджала синюшные губы, понятно было, что такое слово они проходили…

Возможности научного поиска, кажется, иссякали на глазах…

«А, ну, Мефодич, нацеди мензурку, я щас, – Генька решительно метнулся в хату. – Во, марганцовкой чистить будем!»

Это был принципиально переломный момент дискуссии. По технологии очистки содержимое бочки тем самым приравнивалось к самогону.

Что вы думаете?! Разболтанная в пластиковой бутылке марганцовка дала знакомую реакцию в виде оседающих на дно мелких бурых хлопьев.

«А?!»

«А-а-а!»

Глаза исследователей заметно повеселели. В воздухе запахло победой разума…

Ещё была надежда, что дискуссия ограничится теоретической частью, если бы молчавший до поры немногословный скотник Жора не взял решительно маленькую гранёную, истёртую стопку.

«Доливай!» – сказал пытливый Жора, наполнив стопку наполовину почти прозрачным первачом.

Компаньоны переглянулись, но Жорину смекалку быстро и молча заценили и подставленную стопку долили немецкой жидкостью из пластиковой бутылки.

«Ху!» – Жора по привычке выгнал из лёгких воздух и залпом опрокинул стопку.

Дружбаны с большим любопытством и пониманием терпеливо наблюдали, как Жора с выпученными глазами смачно хрустел солёным огурцом, с шумом втягивая воздух через оттопыренные, побелевшие ноздри.

Жора дожевал огурец, поводил языком по зубам, не спеша полез в карман выходной псевдокожаной куртки… Его явно грел момент славы…

«Ну?!» – изнемогали от любопытства и нетерпения приятели.

«Чо?!»

«А ничо! Через плечо!» – захватив аудиторию, Жора не на шутку разговорился.

«Да зашибись!» – Жора откинулся на спину, купаясь в лучах славы, весеннего солнца и сигаретном дыму.

«Ишшо надоть погодить… – резонно заявил живший поболе молодёжи Мефодич. – Георгий! Ты, пожалуйста, поменьше выёживайся, а побольше нам докладывай о самочувствии, пока мы тебе в честь праздника пиздюлей не наваляли!»

«Пять минут… Полёт нормальный…» – Генька от нетерпения пытался оправдать свои действия, повторяя Жоркин манёвр. Окунул, как кот, язык в стопку, посмаковал, закатив глаза… Тоже сказал «Ху!», и тоже залпом…

Опять все замерли…

Жора меж тем щелчком отбросил окурок, сел и вдруг, оскалившись страшными жёлтыми зубами, неожиданно заорал: «А-а-а!», пытаясь при этом вцепиться в Федино горло.

«Да что ж такое!» – приятели загалдели, засуетились, поспешно делая и себе аналогичные коктейли. Наши, мол, уже гуляют, а у нас ни в одном глазу…

Подровняв ситуацию коллективным залпом, дружно закурили.

Пошли нескончаемые истории про то, как кто, когда и что несусветное пил, и, что характерно, ни хрена!

Прошла Пасха, потом Первомай, потом День Победы, потом посевная…

Мужики безоглядно глушили немецкое пойло, иные уже без всякого разбавления. Круг бочкиных почитателей заметно расширился…

По мозгам било прилично, последствия проистекали своим обычным путём…

Уклонения от нормы начались, когда цедить из бочки уже приходилось, сильно её наклонив.

В выходной день Лёха возлежал после бани на диване. От объятий Морфея его удерживала какая-то бразильская муть по телевизору да громкая, занудная игра на аккордеоне в комнате Веры.

«Верка! Не тем пальцем стучишь в одном месте!» – вдруг заорал Лёха, стараясь перекричать Веркину и бразильскую музыку.

Верка на секунду умолкла, потом, видимо, подумав, что послышалось, продолжила игру.

«Верка! Я кому говорю, не тем пальцем давишь!»

Игра прекратилась.

«Че-е-во?!» – вышла из комнаты беременная аккордеоном Вера.

«Последи за пальцами, чево! Они же у тебя друг за дружку цепляются во многих тестах!»

Верка остолбенела… Играть не умеет, сидит в другой комнате и какие-то пальцы разглядел…

«Ты чё, па?! Перебрал или запарился?!»

«Я те говорю, пальцами правильно перебирай, как учили! Запарился!»

«Ну, на, покажи, как…» – Вера явно спешила покончить с нелепым разговором.

«И покажу!» – Лёха решительно стянул с Веркиного живота инструмент, уселся на диван, неожиданно ловко приспособив его себе на грудь.

Беспорядочно и вроде бы беспомощно пробежал непослушными пальцами по клавишам вверх-вниз… Раз, другой, третий – так делают долго скучавшие по клавишам пальцы мастера. Щёлкнув пару раз регистрами, прислушался и, как бы вспомнив былые навыки, вдруг уверенно заиграл Веркину мелодию…

Вера открыла рот и выкатила глаза. Аранжировка учебной мелодии была явно мастерской, в концертном варианте. Но отец! Откуда… Сроду никакой инструмент в руках не держал!

«Да ты чё, фатер, творишь?! Ты где так насобачился-то?!»

А Лёха меж тем наяривал вообще уже нечто невообразимое… Заскорузлые шофёрские пальцы летали по клавишам, выдавая из инструмента совсем уж нечто классическое.

Заслышав иную, отличную от Веркиной тоскливой игру, в дверном проёме показалась голова Лёхиной жены Шуры. Узрев такую небывальщину, Шура подошла к дочери с тем же выражением лица, как и у той…

«Мама дорогая… Это что ж такое делается?!»

А Лёха их не замечал вовсе. Его сосредоточенный взгляд был направлен в какую-то точку на противоположной стене, откуда он, казалось, тянул незаметную нить памяти…

На другом конце той нити был другой мир, где он был совсем другим человеком, и у него была совсем другая жизнь, куда более радостная, чем теперь, наполненная этой прекрасной музыкой…

Игра настолько поглотила Лёху, что лицо его невольно и незаметно стало, как в киноленте, прокручивать кадры-годы той счастливой жизни…

Героические аккорды сменялись тревожными, потом мелодия журчала как хрустальный альпийский ручей, потом явно узнавались воинственные песни чужого народа, потом будто радостное раздумье…

«Чего рты-то пораззявили?! Заняться больше нечем?!»

Нить памяти, как отпущенная резинка, с последним аккордом, щёлкнув, исчезла в стене…

«Фатер, растолмачь нам что-нибудь! Was ist das?! (Что это?)»

А Лёхе ситуация даже нравилась, поэтому он быстро хотел сначала убедить сам себя.

«Das ist mёglich! (Это возможно)

«Ёпть!» Как-то сам собой из него немецкий попёр…

«Ну, знаете ли… Бывает такое… В человеке вдруг просыпаются дремавшие до поры навыки и умения… Текучка заедает, то да сё… Дело случая и стечения обстоятельств…»

Опомнился не без страха, в смущении перешёл на родной язык…

Таких слов и оборотов и на родном-то языке ни Шура, ни Вера никогда от него не слышали. А уж из школьного немецкого он и вовсе кроме «Хенде хох» ничего не вынес…

Лёха и сам теперь подрастерялся. Ну, дремавшие способности к музыке ещё куда ни шло. Но в мозгу его крутились теперь мысли на немецком языке… А русские слова и обороты он теперь подбирал с трудом…

«Во влип…»

«Лёнь, может к врачу…» – в глазах жены неподдельный испуг.

«Врач… Болезнь… Какая болезнь?! Он себя прекрасно чувствует!»

«Всё путём, красотулечки мои, bitte schёn…»

Он снял аккордеон, шагнул к ним, хотел обнять, но при словах «bitte schёn» Шура с Веркой почему-то перепугались, взвизгнули и, толкая друг друга, ринулись к выходу…

После обеда внутренний голос заинтригованного Лёхи настойчиво направил его к Генькиному дому.

«Да, нету его дома, – в сердцах откликнулась мать Геньки. – Опять пошёл свои травы собирать. Совсем рёхнулся! Был парень как парень, а теперь как бабка-ворожея стал. Кажин день шлындыет по лесу, всё какие-то корешки целебные ищет. И так все сенцы и чердак завалил. Во беда-то! Ты бы поговорил с ним, Лёх! Он скоро уж придтить должён…»

Лёха сел на лавочке возле дома, закурил… К такому Генькиному чудачеству он, странное дело, отнёсся с пониманием. Правота гомеопатии и траволечения подтверждена тысячелетиями… Но где та гомеопатия и где тот Генька… С каких бодунов-то?!

Аналогия с его внезапным музыкальным талантом стукнула по мозгам быстро, резко и убедительно… Неужто немецкое пойло из бочки?!

Дожидаться Геньку не имело смысла, и он быстрым шагом направился к Миколе за подтверждением.

Едва он закрыл за собой калитку Миколиного забора, как его прошиб холодный пот. В дальнем конце огорода, примыкающего к опушке леса, стоял Микола и… рисовал.

Ватными ногами с шумом в ушах Лёха подошёл к нему… Всё правильно: мольберт, краски, кисти… и Микола…

«И давно это с тобой?» – Лёха кивнул на мольберт.

«Что? А… это… Не, с неделю. По телеку фильм был про европейскую архитектуру средних веков. Ты знаешь, зацепило. Во, смотри», – он подошёл ближе к мольберту.

Приколотые открытки, наброски какого-то собора…

«Это же готика! Смотри, какая красота! Построить такой мне уже не удастся, так я решил нарисовать и дома повесить, чтобы каждый день любоваться. Веришь, гляну на эту строгость линий, дух захватывает и жить хочется!»

«А я, Микола, оказывается, на аккордеоне прилично играю… А Генька, прикинь, целебные травы и корешки по полям и лесам собирает. Мать уж несколько дней в трансе. Тебе какие мысли в голову приходят? А, Микола?»

В просветлённом Миколином мозгу мысли стали шевелиться явно быстрее. Внезапно он вытер тряпкой руки, снял передник, решительно бросил:

«Айда к Федьке!»

Прокопчёный насквозь сварщик Федя… лепил на кухне пельмени. В лихой бандане, с передником, руки по локоть в муке… А сам – аж светится от удовольствия.

«Вы что там с ним сделали?! – из зала вышла жена Фёдора. – Уж третий день к кухне не подпускает! Не женское, говорит, это дело! Совсем чокнулся! И всё мудрит что-то… По старинным рецептам, говорит… Но вкусно!»

«Други мои! Через четверть часа будем вкушать равиоли!»

У Фёдора аж профессиональная сутулость сварщика исчезла. Наоборот, голова сидит гордо, глаза сияют и сам весь какой-то просветлённый – не от муки… Уж больно сильная метоморфоза…

«Федюня! А я рисовать возлюбил! А Лёха на аккордеоне наяривает! А Генька, прикинь, народным целителем заделался…»

Несколько мгновений приятели загадочно смотрели друг на друга, не замечая вовсе ошарашенную женщину.

«А Мефодич?!» – опомнился Лёха.

«Не знаем ещё, не видели…»

«Нету вашего Мефодича!» – услышав знакомое имя, очнулась Федина жена. Приятели оторопели…

«В город укатил! Какой-то инструмент геологический ему спонадобился. Чтой-то отыскать у себя на огороде вознамерился… Настя его жаловалась, из старого карьера не вылезает… А вы бы видели, как он одеваться стал!»

«Пошли покурим…», – Фёдор в очень глубокой прострации…

«А кто ещё-то с нами тевтонский бальзам алкал?!» – была заметно Лёхина решимость докопаться до сути.

Общими усилиями вычислили наиболее часто причащавшися. А уж одно-двухразовых-то дегустаторов, почитай, полсела было!

Самой подозрительной оказалась пара соседей: Семён Беспалый и Серёга Канищев. Селянами были замечены, во-первых, непонятно почему вдруг вспыхнувшая промеж ними дружба, а также ставшие регулярными их визиты в церковь.

«Я Сеньку с утра видел, на мотоцикле домой тарахтел, значит, и дружбан его дома… Пошли…»

Разгар сухого лета для средней полосы – истинная отрада. Всё наконец-то прогрелось, отчего духовито пахнут травы и деревья, чистая речка тихими всплесками заманивает окунуться…

Село большое, раскинулось по взгоркам привольно…

Шли молча, думая каждый о своём…

Ещё только подходя к дому, услышали голос Семёна. Семён… пел. Красивую старинно-церковную песню. Мешать не стали, остановились, заслушались. Никто из них уже ничему не удивлялся… Пошухерить озорными частушками на свадьбах и проводах – это для Семёна за милую душу. Но чтобы с таким старанием петь такие серьёзные песни – это из ряда вон. Да голос откуда-то такой чистый…

Семён, видно, заметил приятелей в окно, умолк, через минуту появился на крыльце.

«Будь здравы, селяне! – наигранно развёл руки, будто красуясь расшитой косовороткой. – С чем пожаловали, сердешные?»

«Давно голосишь-то, кот-баюн?!»

«С неделю как озарение снизошло, с той поры каждодневно и неустанно Русь славлю!»

Приятели невольно заулыбались. Такая длинная фраза и ни одного матерного слова для связки. Точно, Сенька не в себе…

«А что сосед-то твой, Серёга, тоже воспевает?!»

«Сергей Канищев ноне с усердием великим церковную грамоту одолевает. Служить Господу нашему намеревается. При сём весьма родовитым себя обнаружил».

При этих словах Сенька неожиданно ловко перекрестился.

«Всё понятно. Ставь, Лёха, птички в список и пошли дальше».

Разгадка в принципе уже определилась, но в списке было ещё немало имён, и нашими героями уже овладело нечто вроде спортивного интереса. Это что же такое немцы учудили, что с людьми такое творится?! Главное, им-то зачем такой напиток был нужен?!

«У дяди Жоры припадок! – по малолетству восторженно прокричал на ходу расхристанный велогонщик в повёрнутой козырьком назад – для скорости – рекламной бейсболке. – Меня к фельшару послали…» И улетел.

Приятели переглянулись и, не сговариваясь, свернули к Жоркиному дому.

Покосившийся забор, старый, неухоженный дом, бурьян в огороде… Неопределённого возраста старуха-мать поначалу билась отчаянно за Жоркину и свою судьбу. Только, видно, в одиночку, без рано сбежавшего в далёкие края супруга, не под силу оказались ей тяготы крестьянской жизни, и она опустила руки…

Жорка из армии вернулся злым и нервным, дома долго бездельничал, учиться ничему не захотел…

Частенько выпивали вдвоём с матерью, потом страшно материл её, она всё грозилась посадить его…

Припадком соседский пацан назвал не вполне адекватное Жоркино поведение.

Подпоясанное куском провода длинное старое пальто, странная, с мелкими шажками, бочком, походка, смиренный вид, часто опускает долу глаза, слегка наклоняет голову, то и дело складывает руки ладошками внутрь…

Завидев приятелей рукой сделал перед ними крест, но как-то странно, как папа римский по телевизору… Но самое жуткое – без перерыва что-то лопочет на непонятном языке…

Пожалуй, имел право соседский пацан на такой диагноз.

«Допился, видать, до белой горячки», – мать обречённо махнула высохшей старческой рукой и вышла из хаты.

«Ты чё чудишь, Жор?!» – Лёхин вопрос повис в воздухе.

Жора медленно расхаживал по избе, старательно что-то талдычил, то и дело осеняя кого-то папским крестом.

Мужики вышли наружу, молча сопоставляя произошедшее с ними и Жоркин спектакль.

«Он, паразит, пил без разбавки, – пришёл к выводу Фёдор. – Поэтому у нас всё глаже…»

Чувствовалось, однако, может быть, впервые появившаяся у каждого тревога за последствия.

Пока курили и молча размышляли, к дому подкатил, засвистев тормозами, фельдшерский уазик. Фельдшер Ильинична, из местных, уж который год на пенсии, всё дожидается молодой смены, а смены всё нет и нет…

«Здорово, ребят! Всё гулеваните?!»

Надо сказать, на селе никто не догадался пока связать произошедшие с отдельными мужиками метаморфозы с употреблением некоего диковинного напитка.

«Что ты, Ильинична, мы как стекло! – Генька изрёк это на удивление так серьёзно, что Ильинична как-то сразу ему поверила. – Что характерно, Жорка тоже…»

Минут двадцать она там, в хате, каким-то образом обследовала Жорку.

«Неопасный он, – Ильинична уже не боялась брать на себя ответственность за поставленный диагноз. – Пускай дома побудет, может, очухается», – и как-то подозрительно оглядела притихших приятелей.

«Надо поглядеть, а что с теми, кто только раз-другой попробовал… – аналитические способности в Миколе, может, и раньше были, но заметны стали только теперь. – Пошли к танкисту, он тут недалеко».

Крепкий телом танкист ворошил на заднем дворе сено. Завидев компанию, вышел за калитку, поздоровался.

«Что случилось?! Чего взводом пылите?!»

«Ты из Генькиной бочки шнапс пробовал?»

«Ну, было дело… Кажись, на Троицу… А что?»

«Никаких таких последствий опосля того за собой не приметил?»

«Каких таких последствий?! Всё путём!» – танкист просто-таки пышел телом и духом.

Разочарованные приятели было собрались уходить, как танкист вдруг что-то вспомнил-сопоставил, после чего скуластое лицо его расплылось в самодовольной улыбке: «Вот разве что бабы…»

«Какие бабы?!»

«Ну-у… вообще… Женщины… Охоч я до них стал особенно… Раньше было как обычно, ну, пару раз в неделю с жёнкой побалуюсь, и всё. А теперь, кажись, вообще бы с неё не слезал… На дню раза три приходится. Она вот тоже любопытничает: ты чегой-то такой шустрый стал?! И чего удумала: или ты всегда, говорит, такой был, только раньше на сторону ходил, а теперь почему-то всё мне достаётся?!»

Танкист задумался.

«Ну, да… В аккурат после Троицы…»

Потом до него дошло: «А что, и у вас такое?!»

Глаза его вдруг сделались испуганными. Мол, я разок приложился, и вон оно, чего сталось, а вы же чуть не каждый день сосали…

«Да не, у нас ещё чудней дела…»

Проинформировали… И смех, и грех…

«Слышь, танкист, а кто с тобой ещё тогда на Троицу у нас был? У них-то что?»

Да, вон, рыбачок был и Жёлудь… И Чекист… Насчёт столбняка у них не знаю, не было речи… Погодь… Жёлудь как-то буровил, что спать плохо стал. Не знаю, от вашего горючего или нет… Да, он сейчас дома…» Коренастый до пухлости Жёлудь старательно что-то мастерил из досок возле сарая.

«Во, сундук тёща заказала. По ночам-то? Не, по ночам греметь не с руки. По ночам я читаю или там крашу что по-тихому. Спать помалу стал, сто пудов. Полчасика кемарну и опять как огурчик! Жёнка к врачу водила. Доктор сказал, очень здоров, такое, говорит, случается… Кого-то из великих называл, позабыл я… Ну, да, где-то после Троицы и пошло… От бормотухи из бочки? А шут его знает, может и от неё… С рыбачком и с Чекистом был… А что с рыбачком? Да ничего с ним. Спит по ночам как сурок… Да, нормальный… Как был браконьер, так и есть… Хотя… Рыбачить стал меньше, сто пудов. Чегой-то он вдруг на охоту засобирался… Какая охота… Последнего зайца тут ещё при Петре Первом съели…»

Жёлудь стряхнул стружку с верстака, задумался…

«Чекист… Памятливый он какой-то стал… Газету, говорит, прочитаю и наизусть её несколько дней помню… Всё книжки читает. Вот и сегодня в район умотал. В книжный, сказал, надо. Ну, да, где-то с Троицы и поплохел…»

Собочечники пошли дальше. Опять задумались…

Навстречу на телеге тащился дед Василий с зернотока. Чем-то он был похож на свою кобылу и по масти, и по норову.

«Тпру-у-у, шалая!»

«Здорово, дед! Скажешь тоже, шалая… Она у тебя уж лет двадцать, наверное, как отшалила!»

Для Геньки дед Василий был постоянным объектом для зубоскальства.

«Не забижай! Справная кобыла… И возит, и кормит… А вы-то ноне чего? Полдень уж, а у вас ни в одном глазу не видать. Ай, ёмкость ваша осушилась?!»

«Да не, маненько осталось… А ты-то, дед, сколько раз ей угощался?»

«Чего, ай жалко стало?!»

«Да не-е, не про то я… Ничего такого за собой опосля не замечал? Никаких изменений?»

«Каких-таких зминений?!»

Дед Василий прищурился, видно, стал прокручивать период «опосля того». «Аппетит хороший стал… Сурьёзно! Старуха так и сказала: жрать стал, как мерин! Ды я уж не в одне портки не влазю!»

К такому дедову феномену отнеслись несерьёзно…

«То-то я гляжу, кобыла твоя в шоке последнее время!»

«Гляди, дед! Ты уж граничь харч-то! А-то тебя не тока бабка, но и кобыла бросит… К худым подадутся!»

Генька хлопнул кобылу по крупу. Пошли дальше…

«Во, вспомнил! Свояк мой пару раз прикладывался», – это Микола.

Свояку прервали сиесту. Вышел из дома заспанный, заправил майку в бесцветные спортивные штаны. Поздоровались…

На вопрос: «А ничего такого?» сразу насторожился, и сон слетел.

«А вы откуда узнали?!»

«Сорока на хвосте принесла! Давай, колись!»

Спросонья свояка на понт взяли легко.

«Сам не пойму… Почитай уж две недели… Шпрехаю, как попугай, без понятия…»

Приятели выдержали многозначительную паузу…

«Какой язык по телику услышу, чую, могу на нём лопотать. Пробовал, когда один дома, точь-в-точь получается… Что за язык, чего бормочу – без понятия… Да, главное, на трезвую ж голову, вот что странно… Что, есть такая болезнь?! А пошли в хату, щас изображу… моя-то к дочке подалась…»

Свояк включил телевизор, нашёл что-то бразильское, пару минут слушал, потом выключил звук и залопотал… Чистый дон Педро!

«Да, дурит он нас!» – Лёха засомневался скорее в своих способностях сопоставить произношение малознакомого языка.

«А, ну, ещё давай!»

Лёха пощёлкал каналы, в новостях французы бастовали, дождался интервью…

Свояк опять на полминуты затих, направив ухо к телевизору, потом зачирикал… Французский, как более знакомый, угадывался вполне…

«Ёпть!» – сказал Лёха, подтверждая тест.

«И ведь выпить не тянет!» – Микола выглядел вполне обескураженным.

«Я от свояка насухо первый раз ухожу… – констатировал он ещё одно действие заморского зелья. – Во, бля, дела…»

«Да, хорош меня разводить, барбосы!» – подытожил Григорий Тимофеевич, наслушавшись этой небывальщины по прибытии в село на вахту.

«Да, ёпть! Тимафеич, дык свидетелей же полдеревни!»

Надо сказать, что бочка иссякла после Троицы, а поисковики прибыли, спустя месяц, в июле уже.

Недели две, а у кого и три, то дивное похмелье ещё держалось, а потом потихоньку исчезло. Остались воспоминания, остались свидетели.

Но Григория Тимофеевича насторожило не это: пить без меры прекратили его жиздринские приятели. Так, из уваженьица, чуть-чуть…

Ну, ладно, «барбосы» могли и сговориться его разыграть. Но остальные-то свидетели – жёны, дети, бабки – ну, какие из них артисты…

А у Миколы аж вещественное доказательство осталось – неоконченная картина…

«Это же Кёльнский собор!» – Григорий Тимофеевич видел его воочию.

Посыпались уточняющие вопросы от городских. Подопытные отвечали охотно, но чем дальше, тем невероятнее…

«И что ты, Генька, корешки собирал?! А ты, Лёха, на аккордеоне шпарил?!»

Палитра этой чертовщины была настолько широка и неожиданна, что городские грамотеи вскоре ошарашенно примолкли, пытаясь хоть как-то связать концы с концами и нащупать хоть мизерное объяснение.

«А бочка-то цела?»

«Да цела, что ей станется! Даже не ржавеет, сука! Я ей крышку, правда, вырезал, под дождевую воду приспособил».

Не поленились проехаться…

Осмотр бочки к разгадке не приблизил.

«А откуда она у тебя вообще?»

«Да мужик из соседней деревни отвалил, из Дошина. Валяется, говорит, сто лет за сараем, не знал, что с ней делать…»

«А вы, змеи, значит сразу сообразили, что с ней делать…»

«Не-е, почему сразу? Не сразу…»

Краелюб-директор при упоминании Дошина прищурил один глаз, отчего один конец уса на той же стороне лица вопросительно и задиристо задрался. Понимая, что любая его версия в данной ситуации обречена быть убедительной, с ответом не спешил…

«В Дошине в начале войны был немецкий госпиталь. Мы сначала кладбище немецкое раскопали, а потом уж узнали, что оно относилось к тому самому госпиталю…

Только старики рассказывали, что непонятный это был госпиталь. Батальон охраны, пропуска… Но что самое удивительное – высокие чины фрицевские туда наведывались регулярно, даже генералы бывали…

Чего они не видали в захолустном-то госпитале, каких тогда сотни были…

А ещё там таких ёмкостей не осталось?»

«Да, не-е, мы уж всю округу прошерстили…»

«Ну, вы, алконавты, не могли хоть чекушку на анализы оставить!»

«Да, ёпть, Тимафеич! Да, кто ж знал, что всё так обернётся?!» – «алконавты» чувствовали себя слегка виноватыми.

«О, так Жоржик-то, говорят, ещё не отошёл!» – даже вроде бы и обрадовались такому обстоятельству.

«Айда, навестим!»

Набились гуртом в грузовой микроавтобус…

Жоркина мать выметала двор метлой – давно такого не водилось.

«Нету Жорки, на пилораму улетел, тёс нужен… Переменился парень… Господь, видать, услышал молитвы… Всё лето, почитай, не пьёт… Два раза уж премию давали – виданное дело! Да, вона, гляньте, крышу новую спроворил… Всё сам, всё сам…» – заметно было, что такие Жоркины перемены матери по нраву.

Пока выпытывали обо всём остальном, притарахтел тракторишка, не плошь Генькиного, с прийцепом тёса. Из кабины спрыгнул Жорка, как-то с радостью со всеми поздоровался.

«Во, рабсилы-то привалило!»

«Рабсила» на радостях, что Жорка жив-здоров, махом скинула доски с прицепа, уложили всё аккуратно, с поперечинами для просушки.

К Жорке всё-таки приглядывались. И он не подвёл…

Глянув на часы, Жорка вдруг заспешил в хату: «Я скоро!»

«Молиться пошёл…», – откомментировала мать.

«Не по-нашему… Раза три-четыре кажин день на колени встаёт… Езус-езус… Лопочет, как и раньше, не пойми чего…»

Григорий Тимофеевич заспешил к окну…

Понаблюдав несколько минут, как Жорка молился, вернулся к компании.

«Латынь… Молитва католическая… Их крест…»

Глаза директора округлились, доказательств остальным чудотворствам, похоже, боле не требовалось.

Из дома вскоре вышел Жорка, в руках трёхлитровая банка с тёмным самодельным квасом с корками чёрного хлеба. Выпили, похвалили…

«Откуда латынь-то, Жор?!» – горел нетерпением Григорий Тимофеевич.

«Не знаю, Тимафеич! Хоть убей, не знаю! Я и про латынь-то только щас, от тебя услышал. Веришь-нет… Проснулся однажды утром, чувствую, распирает аж всего, как хочется помолиться… Я же не понимаю ни бельмеса. Слова как-то сами на язык ложатся… А после молитвы какая-то благодать внутрь вселяется… Улыбаюсь, как идиот… Всё чего-то делать хочется… А утром, в обед и вечером в будний день к иконе ноги сами несут. Я когда в районе в книжный-то случайно зашёл, сначала сам не пойму – зачем. Потом какая-то книжка толстая в руках оказалась… Листал, листал, а как вот эту вот увидел, аж затрепетало всё внутри – моя!»

«Ну, братцы с вами не соскучишься!»

«Вот тебе и атеизм!»

Было заметно возбуждение просвещённых «городских». Одно дело читать всякую эзотерику, а тут Жорка… Живьём… С латынью… Копать захотелось вдвойне…

Пока ставили палатки, оборудовали кухню, хлопотали по обустройству лагеря, всё переваривали деревенские чудеса…

Вечером у костра, в своём кругу разговоры только об этом…

«Всё сходится к тому, что немцы в том госпитале вели эксперименты с людьми. И что характерно, над своими солдатами. Значит, подразумевали какой-то положительный эффект. В концлагерях-то они над пленными совсем другие опыты ставили. Вопрос: какой эффект ожидали?!» – вступительное слово Григория Тимофеевича как бы приглашало к дискуссии.

«Смотрите, у всех прорезались навыки-то созидательные какие-то», – это Евгений, бородатый журналист областной многотиражки.

«Значит, явно не суперсолдат хотели сотворить. Для этого они первитином своих арийцев подкармливали…»

«Это, братцы, похоже на реинкарнацию», – немногословный худосочный фотограф Коля говорил больше выводами.

По-быстрому пропустили услышанное от деревенских через сито этой версии. Укладывалось вполне…

«Да, но на спирту…»

«А что на спирту?! Спирт – он просто быстрее в кровь уносит активные вещества. Ведь всякие валерьянки – они ведь на спирту с двумя целями делаются: во-первых, вытянуть из растения полезные вещества и, во-вторых, загнать их в кровь, чтобы сработали быстрее».

«И ведь, барбосы, выжрали ж всю бочку до капли! Как бы заманчиво было на анализ тот элексир отправить… Глядишь, газетёнка моя, наконец-то, и сенсацией какой никакой разжилась бы…»

«Нет, вы только представьте, братцы, что за цирк был бы, если бы такая настойка в аптеках продавалась…»

У просвещённых областных краелюбов историй и фантазий про реинкарнацию было великое множество…

«У-у-у, господин директор! Да вы никак тут совсем в роскоши погрязли!» – острый глаз фотографа Коли заприметил видавший виды абажур сталинских времён, скорее для прикола, чем для освещения подвешенный Григорием Тимофеевичем над «дружеским» столом в гараже.

Мужские посиделки в гараж-компаниях по многим причинам следует считать достойным продолжением нескончаемой героической битвы за урожай на дачах.

Скучкованный по интересам разношёрстный люд с видимым удовольствием отогревал в гаражах душу, истерзанную в той, да и в других таких же бестолковых битвах. В свободное, точнее в освобождённое время.

Вовсе не для выпивки – замечены были и совсем непьющие: тот же фотограф Коля, например, а исключительно общения ради.

Практически без предисловий лейтмотивом очередной беседы стала тема недавней массовой жиздринской реинкарнации. По всему чувствовалось, что в прошедшие по окончании сезона пару недель воспоминания эти не выходили из голов участников. Поанализировали, подначитались…

«Для начала учтём, на всякий случай, что церковь наша идею реинкарнации отрицает», – открыл прения Григорий Тимофеевич. Скорее всего из уваженьица к супруге – руководителю церковного хора одного из калужских храмов. Потому что шаткий аргумент сей светская гаражная публика быстренько затюкала.

«Потому что в Библии ничего об этом не сказано. А про реинкарнацию заговорили намного позже, когда уж все христианские догмы устаканились. А к Священному Писанию, видите ли, нельзя добавлять тексы и исключать тоже. Во всяком случае, так в Откровениях Иоана Богослова написано. Как уж там на самом-то деле было – один Бог теперь знает… Версий много…»

«Ну, ладно, оставим церковь с её догмами… Нам наука понятней. Я вот что нарыл, – журналист Евгений предъявил обществу распечатки из Internet. – Профессор Ян Стивенсон, завотделением психиатрии Университета Вирджинии… Это ж вам не хухры-мухры… Исследовал сотни детей во многих странах. Тех, что утверждали о своей прошлой жизни… Перелопатил архивы, опросил очевидцев… Смотрите, родинка у ребёнка – в «той жизни” на этом месте у мэна шрам был. Родился детёнок без нескольких пальцев на руке – в “той жизни” соответствующий товарищ в пилораму руку сунул. В Бирме девушка родилась без правой голени. По её словам, в “той жизни” она попала под поезд…

Сотни таких случаев описано. И ведь всё с именами, деталями, архивами, медицинскими документами… Это что, кот начихал?!»

Народ склонился над листами…

«Это в кого же тогда перевоплощались наши жиздринские мужики?!»

Вопрос повис в воздухе, потому как нахлынули живые воспоминания…

«Я в студенческие годы был на одном выступлении гипнотезёра. Что-то вроде Райков фамилия. Так вот он на глазах почтенной публики вводил людей в транс, и они как бы перевоплощались в свои прежние персоны. И лопотали не по-нашему, и на его вопросы всякий исторический колорит буровили… Да какие там подсадные?! Там наших полгруппы было!»

«Друг мой Коля! С гипнозом не всё так просто. Как и с церковью, туману тут больше чем надо бы… Гипнотизёр твой просто внушал клиентам желаемый образ, а личина-то у человека оставалась прежней. То есть в шахматы, например, он будет играть, как сам представляет, и Наполеоном будет не истинным, а сыгранным. Это не реинкарнация, это шоу».

«Не, а Жорка-то что вытворял! Из алкашей да в монахи – вот где шоу!»

Воспоминания оживили разговор.

«Что-то тут понакручено с вашей реинкарнаций», – в усталом соседе по гаражу явно пропал аналитик.

«Количество людей растёт, а души, в которые они переходят, одни и те же… Концы с концами не сходятся, господа учёные…»

«Ты ещё представь, что человек в кошку какую или букашку может перевоплотиться, вообще с ума сойдёшь… Вздрогнем лучше…»

«Мужики! Мы же забыли главное: зачем немцам вообще нужна была реинкарнация?!» – горящие глаза Григория Тимофеевича и полное отсутствие предисловия при очередной встрече однозначно убеждали всякого, что всю предыдущую неделю из его пытливых мозгов та жиздринская история так и не выходила.

А, значит, была у него и версия…

«Им нужна была информация из тех времён!» – подначивал он спарринг-партнёров.

«Из каких времён-то?! Ты хочешь сказать, что от количества выпитого продукта зависела глубина погружения в историю?! Вряд ли… Жорка тогда точно неандертальцем бы был…»

«Скорее всего, хотели высветить какую-то многовековую тайну…»

«Или отследить путь какой-то сверхважной реликвии…» – Григорий Тимофеевич настойчиво вёл беседу по продуманному руслу. – С целью её обнаружения… А вот эти вот поиски уже подтверждаются документально!» – радостный хлопок в ладоши означал, что спарринг-партнёры его не подвели.

«Вы думаете, чего ради Гитлер начал с захвата безобидной Австрии? Ещё в 1909 году он был завсегдатаем Венского музея Хофбург, бывшего дворца Габсбургов. Причём начинающего, амбициозного художника Адольфа Шикльгрубера интересовал только Зал Сокровищ и только один экземпляр в нём. Он буквально столбенел перед стеклянной витриной, где на алом бархате чернел кусок железа, по форме напоминающий наконечник древнего копья.

Как пишут историки, впечатлительного юношу прошибал холодный пот, он всем своим существом чувствовал волнующий магнетизм и мощь того экспоната… Непонятная сила изнутри толкала его схватить неприметный кусок железа, обладать им… И тогда…

Это горячее желание якобы сводило его с ума, он грезил им, молился на него… Тогда же он, вероятно, и поклялся, что сделает всё, чтобы взять реликвию в руки и никому не отдавать…

Что за железяка?! Экспонат назывался “Копьё Отгона Третьего”, – императора Священной Римской империи и считался одной из главных христианских реликвий.

Дело в том, что ещё не будучи Гитлером, а только Шикльгрубером, он с приятелями увлекался спиритизмом. И вот на одном из сеансов вызванный им дух какого-то легендарного германца напророчил, что новым предводителем Германии, а потом и всего мира будет тот, кто завладеет Копьём. Вот почему, захватив власть, Гитлер первым делом поспешил направить танки и войска ко дворцу Хофбургов, в Вену.

Можно себе представить, как весной 1938 года Гитлер от нетерпения бросил все дела и сам помчался в Вену, где отборные части восьмого армейского корпуса немецкой армии наглухо блокировали жалкие попытки австрийских властей спасти свои национальные сокровища.

Биографы пишут, что Гитлер нервно прижал копьё к груди и на несколько часов уединился с ним… Почему фюрер так маниакально рвался к обладанию этой реликвией?! Дело в том, что этот наконечник был изготовлен по личному приказу третьего первосвященника Иудеи Финееса, который был как раз и знаменит своими выдающимися способностями в сфере магии и каббалистики. Первосвященник совершил сакральный ритуал, в результате чего Копью была придана небывалая мистическая сила: тот, кто владеет им, владеет миром.

С той поры многотысячелетняя история Копья вполне это заклинание подтверждает. Десятки, если не сотни, великих царей и императоров, обладая Копьём, триумфально побеждали противников. От Ирода Великого до Наполеона. Кроме чудодейственной силы Копьё освящено кровью Христа…

Капитан римской стражи Гай Кассий ткнул им под ребро распятого на кресте Христа. То ли проверить, жив или нет, то ли чтобы прекратить его мучения… Из раны полилась кровь…

Летописцы христианства почему-то записали Гая Кассия под именем Лонгин, поэтому чаще всего Копьё так и называют Копьё Лонгина…»

«Так… шнапс-то для реинкарнации тут при чём?!»

«А дело тут, любознательный ты мой друг Коля, что были ещё артефакты, да они, собственно, и сейчас есть. Сомневался, понимаешь, Адольф: а настоящее ли Копьё?! Не подведёт ли, в смысле, в важный момент?! Дело-то он затевал нешуточное: мир завоёвывать… А тут, понимаешь, в Ватикане двойник Копья имеется, ещё один где-то в Польше… Вот он и хотел опоить солдатиков, чтобы они ему из тех времён проследили путь настоящего Копья и удостоверили подлинность его экземпляра. Я так думаю…

Кстати, как он его ни прятал, американцы всё же в конце войны завладели им, потом, правда, вернули в тот самый музей Хофбург в Вене. Но не факт, что подлинник… Янки, знаете ли…»

«И миром, как ни крути, владеют…» – поддержал версию журналист Евгений.

«Кстати, о птичках: а почему вы думаете, что только Копьё интересовало Гитлера?! Что, разве мало в истории тёмных пятен, которые можно было бы с помощью реинкарнации осветить?! – не унимался Григорий Тимофеевич. – Даже одновременно с этой историей с Копьём идёт история со Святым Граалем… Эту вот самую кровь Христа из раны от Копья при печальном событии на Голгофе почитатели собрали в кубок, который и стал Святым Граалем. Якобы рядом с этим кубком отступают болезни, и смерть уже не страшна… Что, Гитлеру, скажете, это не интересно было?! По преданию Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого Христа и тайно её сохранил… Потом, на Тайной вечере, якобы ученики Иисуса из этого кубка причащались и приобретали тем самым тайные знания…

И вот тут возникает ещё одна очень волнительная история – про Марию Магдалину…

По одной из версий хранительницей Святого Грааля являлась именно Мария Магдалина. То ли на правах любимой ученицы и успешно исцелённой грешницы, то ли на правах жены…

Теперь вот фильм нашумевший, “Код да Винчи”», кстати, опять поднял больной вопрос о семье Иисуса Христа. Дэн Браун не первый, кто об этом заговорил. Ещё в студенческие годы я читал потрясающую книгу одного французского историка (Робера Амбеляна) “Иисус, или смертельный секрет тамплиеров”.

Так вот, всё сходится к тому, что по еврейским законам неженатый человек не мог обучать других. А Иисус Христос в своё время был в тех библейских местах самым знаменитым проповедником. По тем же законам он должен был не только жениться, но и произвести на свет не менее двух сыновей…

А коли это так, не исключено, что франкская династия Меровингов, о которой все говорят, на самом деле является прямым потомком Иисуса Христа и Марии Магдалины. То есть потомки Иисуса и теперь живут среди нас…

Ну, разумеется, жена Иисуса Христа никак не вписывалась в христианские каноны, поэтому до поры до времени супружеские отношения Иисуса Христа и Марии Магдалины остаются лишь версией. Кстати, Римско-Католическая церковь лишь в 1969 году перестала изображать её проституткой, а всего лишь грешницей…»

«Есть анекдот в тему, – оживился носитель фольклора журналист Евгений. – В купе поезда мирно беседуют ксёндз, поп и раввин, – начал он, хотя гаражный люд не сразу вышел из темы. – Православный священник говорит: ну, вот, мол, подучусь, послужу Господу и с его помощью митрополитом стану. “А потом?” – спрашивают соседи. “Потом, может быть, и патриархом…” – “А потом?” – настаивают соседи. – “Это всё…” – растерялся священник. – “А я вот могу стать кардиналом”, – гордо заявил ксёндз. – “А потом?” – “Ну-у, потом если Всевышний распорядится, то и Папой Римским”. – “А потом?” – “«Это всё… Нельзя же стать Богом…” – “Почему нет? – скромно потупил глаза раввин. – Одному еврейскому мальчику в своё время это удалось…”»

«При очередном захвате Иерусалима, – твёрдо держал тему закалённый педсоветами директор, – отряд тамплиеров из девяти человек был послан на поиски и охрану городского архива… А вот теперь мозгуйте: нашли, допустим, тамплиеры тот архив, прошерстили родословные записи, рты пооткрывали от неожиданной той информации и уже хотели было её обнародовать. Но для Римской церкви это было бы равносильно самоубийству…

Поэтому в обмен на невиданные привилегии на века Орден Тамплиеров обязался хранить тот архив в тайне…

Какие-то косвенные подтверждения супружества Иисуса Христа и Марии Магдалины время от времени обнаруживаются, но в целом хранителям Святого Грааля пока что удаётся удерживать свою тайну от обычных людей…»

«Рекомендую всем прочитать один бестселлер, который, кстати, и послужил Дэну Брауну источником информации, – подал голос фотограф Коля. – Трое англичан лет тридцать назад, после многолетнего изучения всех доступных архивов и анализа исторических документов, не без проблем обнародовали свои исследования в книге “Святая кровь и Святой Грааль”».

«Да-да-да! – с воодушевлением подхватил мысль друга подкованный Григорий Тимофеевич. – Меня, знаете ли, давно не покидает мысль, что все современные короли, премьеры и президенты – всего лишь пешки в руках некоего “мирового правительства”, которое фактически по всему миру и заправляет… И что вы думаете? В той книге прямым текстом авторы именно это и утверждают: самое могучее мистическое общество из когда либо существовавших – Приорат Сиона, образованное в раннее средневековье, до сих пор не только охраняют тайну местонахождения Святого Грааля и скрывают правду об истинной жизни Иисуса Христа, Марии Магдалины и их потомков, но и реально управляют всеми земными делами всех стран мира. Именно по воле Приората и был организован Орден Тамплиеров…

Документально доказано, что Магистрами Приората были Леонардо да Винчи, Исаак Ньютон, Сандро Боттичелли, Виктор Гюго…

В правящую верхушку современного Приората Сиона входят выдающиеся деятели культуры, искусства и науки, влиятельные политики и финансисты…

Такая компания, конечно же, обладает солидной властью и неограниченными возможностями. Поэтому, надо думать, контролируют и любую утечку информации об Иисусе Христе…»

«Похоже на то… – в задумчивости пощипывая бороду подал голос журналист Евгений. – Ещё до начала Великой Отечественной, в тридцатые годы, в Германии создали оккультное общество “Туле”, которое имело целью докопаться до тайны Святого Грааля…

Был такой профессор Отто Ран, который опубликовал нашумевшую книгу “Крестовый поход против Грааля”. Потом, где-то в 1937, вдруг исчез бесследно…

Потом немцы создали загадочную организацию “Аненербе”… Примечательно, что в 1943 году её огромная научная экспедиция довольно долго работала в замке Монсегюр, родовом гнезде династии Меровингов, то есть якобы прямых потомков Иисуса Христа и Марии Магдалины…

Уже после войны во многих европейских газетах были публикации, что фашисты таки нашли там Святой Грааль, который привезла туда Мария Магдалина после смерти Иисуса и где неподалёку в 63 году похоронили её саму… Но достоверной информации на сей счёт, разумеется, нет…»

«Так что получается, что жиздринские мужики, сами того не понимая, по воле фюрера поучаствовали в поисках великих христианских святынь?!»

«Да что толку?! Одни только градусы и использовали…»

«Если предположить, что таких бочек было много, стало быть, где-то были зафиксированы по свежей памяти и показания подопытных – это ж немцы… А иначе зачем было реинкарнировать… В архивах бы покопаться!»

«В каких архивах?! Разве что в областном краеведческом! Потому как в секретные фонды или, тем паче в, архив КГБ тебя просто не пустят. Причём в России всю жизнь так…

«Разве?!»

«Уж на что Пушкин велик был… Николай Первый лично поручил ему историю пугачёвского бунта написать. А и того не во все архивы пускали. Стало быть, было что Романовым про Емельку Пугачёва скрывать…»

Ненасытный на живую информацию гаражный люд легко увлекался попутными, столь же любопытными темами… Не так учили историю… Или не ту…

«А то… В его “лапотном войске” военно-полевые суды действовали, а на занятых территориях уже работало временное правительство… Под его знамёна вставали не только многие русские дворяне, а и польские офицеры и даже французы… А эта братия могла пойти только за царской кровью… Вот и смекайте: уж не тот ли Пётр Третий, недоубиенный Екатериной, был тот Емелька Пугачёв?!»

«Перелопачены архивы, что там говорить…»

«По приказу Екатерины обласканные ею немецкие историки безбожно кроили историю России под неметчину… Уж как Ломоносов от норманнской версии отбивался! Как костерил пригретых императрицей немецких профессоров! За шибкое оскорбление оных Екатерина его даже к смертной казни приговорила, как осерчала за земляков… Потом, правда, одумалась: штрафом Михайло Васильевич отделался…

А после его смерти Миллер всё равно подправил его труд “Древняя российская история от начала российского народа до кончины Великого князя Ярослава Первого или до 1054 года”»…

«Да вы только послушайте, какой стиль, какие слова смачные!» – Григорий Тимофеевич без поиска извлёк с полки порядком затёртую распечатку из Internet. На его лице застыла благоговейная полуулыбка, не исчезнувшая до конца чтения им вступления и начала первой части «О России прежде Рурика».

«Народ российский от времён, глубокою древностию сокровенных, до нынешнего веку толь многие видел в счастии своём перемены, что ежели кто междуусобные и отвне нанесенные войны рассудит, в великое удивление придёт, что по толь многих разделениях утеснениях и нестроениях не токмо не расточился, но и на высочайший степень величества могущества и славы достигнул….

…Немало имеем свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие наши писатели. Инако рассуждать принуждены будут, снесши своих и наших предков и сличив происхождение, поступки, обычаи и склонности народов между собою…

…Когда вымышленные повествования производят движения в сердцах человеческих, то правдивая ли история побуждать к похвальным делам не имеет силы, особливо ж та которая, изображает дела праотцев наших?»

«А?!»

«Гляньте, братцы, – заявил вдруг думавший про своё, видимо уже читавший Ломоносова журналист Евгений. – Среди жиздринских перевоплощенцев-то – кто?! Или древние русские, или древние то ли германцы, то ли литовцы… Жорка вон монах католический… То есть предки теперешних, в этих местах проживавшие. Всякой швали, как говорится по паре…

А вот монголов-то нет… А ведь они тут по истории триста лет хозяйничали… И вообще, вы мне много можете назвать исторических памятников от Золотой Орды?! Ну, там письмена какие, грамоты, предметы быта – что от других народов постоянно находят…

Все старые империи следы пооставляли: и китайцы, и греки, и римляне, и иудеи, и инки всякие… Египтяне вон чего понаворотили… А за Ордой будто кто-то зачистку сделал… Ну, нет же ни хрена…»

Знатоки загадочно заулыбались: журналист сел на своего конька… Несведущие навострили уши и словно на судью посмотрели на Григория Тимофеевича.

«Ты нам как историк растолмачь, а не как просто разливающий…»

Тому тема эта не впервой…

«Так, в самой-то полной прострации как раз историки сейчас и пребывают!

Ну, вот, будьте любезны, – Григорий Тимофеевич нашёл в последних листах свои пометки. – Согласно свидетельствам современников, монголы, в отличие от татар, были народом высокорослым, бородатым, светловолосым и голубоглазым… Это ж не Вася Свист, это – Гумилёв».

Новички, не сговариваясь, как-то по-новому глянули на журналиста…

«Так ты у нас, выходит, чистый монгол?!»

«Негр я, негр…» – быстро отшутился тот, как бы призывая не отклоняться от темы.

«Триста тысяч всадников, – продолжил Григорий Тимофеевич, – у каждого по две-три лошади… Чем кормить почти миллион лошадей?! Двухметровые русские снега не раскопаешь, как бы жрать не хотелось… Дальше… Южане и степняки, монголы уверенно воюют в лесах и зимой… Дальше… Уж очень как-то избирательно они свои набеги делали… Наш захудалый на добычу Козельск два месяца разгрызали, а богатый торговый Смоленск вообще ни разу не тронули…

И ещё что подозрительно… Никогда не трогали священников! Это дикие-то безбожники-степняки?!

Кстати, вспомнил фактик про осаду Козельска… Там его жители жизни за Русь клали, а из соседнего села монголам регулярно провиант поставляли… Это как понимать?!»

«Да, что-то не сходятся у историков концы с концами…» – поразмышлял вслух сосед по гаражу.

«Всё более-менее устаканивается, если предположить, что и не было никаких монголов, и все эти триста лет русские удельные князья друг с другом за единоличную власть воевали…

А Чингисхан – это князь Ярослав, а Батый – это его сын Александр Невский, а Мамай – это у хохлов вообще былинный народный герой. Все вопросы насчёт прокорма, зимних набегов, оберегания священников и подобные как рукой снимаются… Послушайте, как теперь самые продвинутые академики пишут, – Григорий Тимофеевич опять поискал в своих записях. – О! “Татаро-монгольское нашествие – это стена, воздвигнутая историками в прошлом и отгораживающая территорию, на которой можно все российские проблемы объяснять отсталостью страны, обусловленной трёхсотлетним иноземным игом”.

Древняя Русь, знаете ли, была ровесницей Византии… Стало быть, почему бы ей не выглядеть по всем параметрам так же солидно?!

А коли так, почему бы не привлечь на хозяйство самых толковых из соседей? Из тех же норманнов, например… Вполне… Только при одном условии: если такой норманн под русским влиянием становился русским в большей степени, чем абориген. Таковыми “норманнами” и были и Рюрики, и Екатерины, и Сталин… Вынуждены были стать русскими…»

«Ну, вот, а мы собрались на Жиздре монголов найти…»

«Нет, братцы, – итожил Григорий Тимофеевич, – что ни говорите, а сезон удался…»

«Как думаешь, Тимафеич, в будущем такой элексир изобретут?»

«Всенепеременно! А что?»

«Кто-то же через пару веков и в нас реинкарнируется… И в Геньку с Жоркой…»

Кому-то стало смешно от такой вроде бы ответственности, а потом вдруг всем стало грустно… Уж больно быстро жизнь пролетает…

Как-то по-детски наивно и отчаянно каждому вдруг захотелось поверить, что кто-то, хоть как-то, хоть когда-нибудь сохранит и продолжит его чаяния и умения, и будет-таки радость удовлетворения, и будет, наконец, момент счастья…

Как у жиздринских мужиков…

Закачался задетый кем-то полинялый абажур, до обречённости отчаянно ещё пытавшийся осветить моим землякам дорогу в светлое прошлое…

Сюжеты авантюрно-медицинских повестей порождены реальной жизнью, чему свидетельство авторский сайт «Тайны, секреты и авантюры оздоровления» http://imvigor.info

© 2011 ВИКТОР ГОРБАЧЁВ


Глава 15. | Реинкарнация. Авантюрно-медицинские повести |



Loading...