home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13

В пустыне время идет медленно, и редко какие события отмечают его ход. Два раза сменилось время года с тех пор, как дом Пауло отклонил просьбу, доставленную с Равнин, однако лишь несколько недель назад дело было улажено. Или не было? Тексаркане его исход явно не понравился.

На закате аббат ходил вдоль стен аббатства. Его покрытая щетиной челюсть напоминала старую скалу, стоящую на пути бурунов в море событий. Редеющие волосы, словно белые вымпелы, развевались под пустынным ветром. Ветер плотно, словно повязку, прижимал одеяние к согбенному телу, делая аббата похожим на истощенного Иезекииля, у которого тем не менее откуда-то взялось округлое брюшко. Спрятав узловатые руки в рукава, аббат хмуро поглядывал вдаль, туда, где стояла деревня Санли-Бовиц. В красных лучах солнца его тень двигалась взад и вперед по двору аббатства, и монахи, которые натыкались на нее на своем пути, удивленно поднимали взгляд, чтобы посмотреть на старика. В последнее время их наставник пребывал в скверном настроении и во всем видел дурные предзнаменования. Монахи шепотом передавали друг другу слухи о том, что вскоре у братьев святого Лейбовица будет новый повелитель: старик плох, очень плох. Братья понимали, что если аббат услышит эти перешептывания, то шептунам придется быстро лезть через стену. Однако аббат не обращал внимания на слухи; он прекрасно знал, что они не лгут.

– Прочти мне его еще раз, – внезапно сказал он монаху, который стоял подле него.

Капюшон монаха слегка дернулся.

– Какое, Domne?

– Ты знаешь, какое.

– Да, господин. – Монах порылся в рукаве, отягощенном множеством документов и писем, и нашел нужное. К свитку был прикреплен ярлык:

«SUB IMMUNITATE APOSTOLICA HOC SUPPOSITUM EST.

QUISQUIS NUNTIUM MOLESTARE AUDEAT, IPSO FACTO EXCOMMUNICETUR.

DET: R’dissimo Domno Paulo de Pecos, AOL, Abbati[44]

(В монастырь братьев Лейбовица,

Что в окрестностях деревни Санли-Бовиц,

Юго-Западная пустыня, Денверская империя)

CUI SALUTEM DICIT: Marcus Apollo

Papatiae Apocrisarius Texarkanae[45]

– Да, оно. Читай же, – нетерпеливо сказал аббат.

– Accedite ad eum…[46] – Монах перекрестился и по обычаю произнес благословение текстов. Его произносили перед тем, как что-то прочитать или написать, – почти так же неукоснительно, как и молитву перед трапезой. Братьям Лейбовица было поручено сохранять грамотность и знание в темную эпоху, и подобные небольшие ритуалы помогали им не забыть о своей задаче.

Он поднял свиток высоко против солнца, чтобы тот стал прозрачным.

– «Iterum oportet apponere tibi crucem ferendam, amice…»[47]

Певучим голосом монах читал письмо, высматривая слова среди леса обильных завитушек. Аббат прислонился к парапету, наблюдая за грифами, которые кружили над горой Последний Приют.

– «Снова должно возложить на тебя крест, мой старый друг и пастырь близоруких книжных червей, – зачитывал монах, – но, возможно, этот крест тебя порадует. Царица Савская в конце концов решила прийти к Соломону – хотя, вероятно, с тем, чтобы объявить его шарлатаном».

«Сим извещаю тебя, что тон Таддео Фардентрот, д-р ест. наук, Мудрец из Мудрецов, Ученый из Ученых, Светловолосый Незаконнорожденный Сын некоего Князя и Дар Божий для «Пробуждающегося поколения» в конце концов решил навестить тебя, утратив всякую надежду перевезти твои Реликвии в это прекрасное королевство. Он прибудет вскоре после Успения, если сумеет по пути уклониться от встречи с группами «разбойников». С ним, исполненным дурных предчувствий, прибудет небольшой отряд вооруженных конников, любезно предоставленный Ханнеганом II, чье дородное тело возвышается надо мной прямо сейчас, когда я пишу это письмо. Он мычит и хмурится, глядя на строки, которые Его превосходительство приказал мне написать и в которых, как надеется Его превосходительство, я расхвалю его двоюродного брата – тона, дабы ты оказал последнему соответствующие почести. Но поскольку секретарь Его превосходительства слег в постель от подагры, я буду откровенен.

Итак, во-первых, хочу предупредить тебя насчет этого человека – тона Таддео. Прояви к нему свойственную тебе благожелательность, но не доверяй ему. Он действительно блестящий ученый, однако ученый светский и политический заложник государства. А государство – это Ханнеган. Более того, мне кажется, что тон – антиклерикал, хотя возможно, что его неприязнь распространяется только на монастыри. Сразу после рождения его доставили в монастырь бенедиктинцев и… Впрочем, поинтересуйся у гонца…»

Монах поднял взгляд. Аббат все еще смотрел на грифов, кружащих над Последним Приютом.

– Ты слышал про его детство, брат? – спросил дом Пауло.

Монах кивнул.

– Читай дальше.

Чтение продолжилось, но аббат перестал слушать. Он знал содержимое письма почти наизусть, однако ему все равно казалось, что Марк Аполлон пытается что-то сказать между строк – то, что ему, дому Пауло, еще не удалось понять. Марк его предупреждает – но о чем? Письмо было написано в легкой манере, и все же некие зловещие несоответствия, казалось, должны сложиться в некое жуткое соответствие. Какая опасность грозит аббатству, если он впустит в него ученого-мирянина?

Сам тон Таддео, по словам гонца, с младенчества обучался в монастыре бенедиктинцев – его отдали туда, чтобы избавить от позора жену отца. Отец тона был дядей Ханнегана, а мать – служанкой. Герцогиня, законная жена герцога, не возражала против амурных похождений мужа – ровно до тех пор, пока обычная служанка не родила ему сына, о котором он всегда мечтал. То, что сама герцогиня приносила ему лишь дочерей, что ее обошла какая-то простолюдинка, возбудило в ней гнев. Она отправила ребенка прочь, служанку выпорола и уволила, а мужа стала держать в ежовых рукавицах. Герцогиня собиралась сама родить ему сына, чтобы восстановить свою поруганную честь, – но произвела на свет еще трех дочерей. Герцог терпеливо ждал пятнадцать лет; когда же она умерла (рожая еще одну девочку), он сразу отправился к бенедиктинцам, забрал мальчика и сделал его своим наследником.

Но юный Таддео Ханнеган-Фардентрот уже озлобился. С детства до отрочества он рос, глядя на город, где его двоюродный брат готовился взойти на трон; если бы семья окончательно забыла о нем, то он, возможно, не стал бы проклинать судьбу, сделавшую его изгоем. Но и отец, и служанка, из утробы которой Таддео вышел, навещали мальчика достаточно часто, не давая ему забывать о том, что он – не камень, а человек, напоминая о том, что он лишен полагающейся ему по праву любви. А затем на годичное обучение в монастырь прибыл принц Ханнеган. Он куражился над кузеном-бастардом и превзошел его во всем, кроме остроты ума. Юный Таддео тихо ненавидел принца и решил одержать над ним верх по крайней мере в освоении наук. Однако соревнование оказалось фикцией – на следующий год принц покинул монастырь столь же невежественным, как и прежде, и о его обучении больше никто не вспоминал. Тем временем отправленный в ссылку двоюродный брат продолжил гонку в одиночестве и добился отличия; увы, победа не принесла должного удовлетворения, ибо Ханнегану на нее было наплевать. Тон Таддео всей душой ненавидел двор Тексарканы и все же добровольно вернулся ко двору, чтобы его наконец признали законным сыном своего отца. Казалось, он простил всех, за исключением покойной герцогини, которая отправила его в ссылку, и монахов, которые заботились о нем, пока он в этой ссылке пребывал.

Возможно, Таддео считает наш монастырь ужасным местом заточения, подумал аббат. С монастырями у него связаны горькие воспоминания, полувоспоминания и, возможно, кое-какие вымышленные воспоминания.

– «…семена противоречий в почву Новой Грамотности, – продолжал чтец. – Так что остерегайся и следи, не появятся ли симптомы. С другой стороны, не только Его превосходительство, но также человеколюбие и справедливость велят мне рекомендовать его тебе, как доброжелательного – или, по крайней мере, незлобивого ребенка, подобного большинству этих образованных и высокородных язычников (а они и есть язычники, несмотря ни на что). Если проявишь твердость, он будет вести себя прилично. Главное, осторожность, друг мой. Его разум подобен заряженному мушкету – может выстрелить в любую сторону. Надеюсь, его кратковременное пребывание в аббатстве не будет слишком тяжким бременем для твоей находчивости и гостеприимства».

– «Quidam mihi calix nuper expletur, Paule. Precamini ergo Deum facere me fortiorem. Metuo ut hic pereat. Spero te et fratres saepius oraturos esse pro tremescente Marco Apolline. Valete in Christo, amici. Texarkanae datum est Octava Ss Petri et Pauli, Anno Domini termillesimo…»[48]

– Покажи еще раз печать, – велел аббат.

Монах протянул ему свиток. Дом Пауло поднес бумагу к глазам и вгляделся в расплывшиеся буквы, вдавленные в нижней части пергамента плохо смоченной в чернилах деревянной печатью:

ОДОБРЕНО ХАННЕГАНОМ II, МИЛОСТЬЮ БОЖИЕЙ МЭРОМ, ПРАВИТЕЛЕМ ТЕКСАРКАНЫ, ЗАЩИТНИКОМ ВЕРЫ И ВЕРХОВНЫМ ПАСТЫРЕМ РАВНИН.

ЕГО ПОДПИСЬ: Х

– Интересно, прочел ли кто-нибудь письмо Его превосходительству? – встревожился аббат.

– Если так, господин мой, то неужели бы письмо было отправлено?

– Полагаю, что нет. Но вести себя легкомысленно прямо под носом Ханнегана – просто чтобы посмеяться над его неграмотностью… Не похоже на Марка Аполлона. Разве что он пытался что-то сообщить мне между строк, но не придумал безопасного способа это сделать. Последний абзац про некую чашу… Ясно, что он чем-то обеспокоен, но чем? Нет, не похоже на Марка, совсем не похоже.

Со дня, когда гонец доставил письмо, прошло уже несколько недель, и все это время дом Пауло плохо спал, и снова начались проблемы с желудком. Он много думал о прошлом, словно искал способ предотвратить будущее. «Какое будущее?» – спрашивал он у самого себя. Никаких причин ждать беды не было. Конфликт между монахами и жителями деревни был почти улажен. Племена скотоводов на севере и на востоке беспокойства не причиняли. Имперский Денвер не усердствовал в своих попытках взимать налоги с монашеских общин. Войска поблизости не находились. Оазис по-прежнему поставлял воду. Признаков надвигающегося мора не было замечено ни у людей, ни у животных. На орошаемых полях кукуруза в этом году росла на славу. В мире наметился кое-какой прогресс, а деревня Санли-Бовиц достигла фантастического уровня грамотности – восемь процентов, за что ее жители могли поблагодарить (хотя и не благодарили) монахов ордена Лейбовица.

И все же дом Пауло не мог отделаться от дурных предчувствий. Какая-то безымянная угроза затаилась в одном из уголков мира, и это грызло его и раздражало, как рой голодных насекомых, который кружит у тебя над головой под палящим солнцем пустыни. Что-то неизбежное, безжалостное, лишенное разума свернулось кольцами, словно обезумевшая от жары гремучая змея, готовая броситься на летящее перекати-поле.

«Должно быть, демон, – решил аббат, – и с ним надо бороться». Однако враг постоянно ускользал. Демон аббата был довольно небольшим, всего по колено, однако весил десять тонн и обладал силой пятисот быков. Причем демоном этим движет не злоба, а страстное желание – он в чем-то похож на бешеного пса. Он ел мясо и перекусывал кости просто потому, что обрек себя на вечное проклятие, наградившее его неутолимым адским голодом. Отрицание Добра стало частью его сущности. «Где-то, – думал дом Пауло, – демон бредет через людское море, оставляя за собой след из искалеченных».

«Что за чушь, старик! – распекал он себя. – Когда устаешь от жизни, перемены сами по себе кажутся злом, верно? Ведь любая перемена нарушает покой. О да, дьявол существует, но давай не будем приписывать ему лишнего. Неужели ты настолько устал от жизни, старая окаменелость?»

Однако дурное предчувствие не исчезало.

– Как думаете, грифы уже съели старого Элеазара? – раздался негромкий голос где-то сбоку.

Дом Пауло обернулся. Голос принадлежал отцу Голту, его преемнику. Он стоял, поглаживая пальцем розу; казалось, ему было стыдно тревожить уединение старика.

– Элеазара? Ты про Бенджамена? А в чем дело? Что-то про него слышал?

– Нет, отец аббат. – Голт смущенно улыбнулся. – Но вы смотрите на столовую гору, вот я и решил, что вы думаете про Старого Еврея. – Он бросил взгляд на запад – туда, где на фоне серого неба виднелся силуэт горы, похожей на наковальню. – Я заметил там струйку дыма, так что, предполагаю, он еще жив.

– Мы не должны предполагать, – отрезал аббат. – Я поеду туда и навещу его.

– Вы говорите так, словно отправляетесь сегодня же ночью, – усмехнулся Голт.

– Через пару дней.

– Будьте осторожны. Говорят, он бросает камни в тех, кто пытается подняться на гору.

– Я его пять лет не видел, – признался аббат. – И мне за это стыдно. Ему одиноко.

– Если ему одиноко, то почему он живет как отшельник?

– Чтобы уйти от одиночества – в молодом мире.

Молодой священник рассмеялся:

– Лично я в этом логики не вижу.

– Увидишь, когда доживешь до моих – или его – лет.

– Вряд ли мне удастся. Он утверждает, что ему несколько тысяч лет.

Аббат улыбнулся:

– А знаешь, я с ним не поспорю. Я встретил его, когда был еще послушником, пятьдесят с лишним лет назад, – и, клянусь, тогда он выглядел таким же старым, как и сейчас. Наверное, ему сильно за сотню.

– Три тысячи двести девять – так говорит он. Интересный случай безумия.

– Я не уверен, что он безумен… Зачем ты хотел меня видеть?

– Три небольших дела. Во-первых, как нам выселить Поэта из комнат для королевских гостей – прежде чем приедет тон Таддео?

– С господином Поэтом я разберусь лично. Что еще?

– Повечерие. Вы придете в церковь?

– Только к комплеторию. Распоряжаться всем будешь ты. Что еще?

– Конфликт в подвале – из-за эксперимента брата Корноэра.

– Поясни.

– Если вкратце, то у брата Армбрастера настроение – vespero mundi expectando[49], а у брата Корноэра – «заря нового тысячелетия». Корноэр что-то переставляет, чтобы расчистить место для оборудования, Армбрастер орет: «Проклятие!», брат Корноэр кричит: «Прогресс!» – и они снова бросаются друг на друга. А потом приходят ко мне, чтобы я уладил дело. Я браню их за то, что они поддались гневу. Они конфузятся и десять минут заискивают друг перед другом. Шесть часов спустя брат Армбрастер рычит: «Проклятье!» – так, что дрожит пол… С ссорами я могу разбираться, но тут, похоже…

– Обычное нарушение правил поведения. Что, по-твоему, я должен сделать? Запретить им сидеть за общим столом?

– Вы могли бы их предупредить.

– Ладно, разберусь. Это все?

– Все, Domne. – Он пошел было прочь, но остановился. – А, кстати. По-вашему, машина брата Корноэра будет работать?

– Надеюсь, что нет! – фыркнул аббат.

Отец Голт удивился:

– Почему же вы разрешили ему…

– Потому что поначалу мне было интересно. Однако его работа привела к таким потрясениям, что теперь я жалею о своем решении.

– Тогда почему вы его не остановите?

– Потому что надеюсь, что его проект дойдет до абсурда без моей помощи. Если машина не заработает – кстати, как раз к приезду тона Таддео, – это послужит ему напоминанием, что он пришел в религию не для того, чтобы построить в монастырском подвале генератор электрических сущностей.

– Но, отец аббат, вы должны признать, что это будет великое достижение – если он добьется успеха.

– Я не должен ничего признавать, – холодно ответил дом Пауло.

Когда Голт ушел, аббат – после небольшой дискуссии с самим собой – решил сперва разобраться с Поэтом-братцем, а уж потом заняться проблемой «проклятие против прогресса». Проще всего заставить Поэта убраться из королевских покоев – и желательно из аббатства, из окрестностей аббатства, с глаз долой, из сердца вон. Однако надеяться на то, что «простейшее» решение поможет избавиться от Поэта-братца, не приходилось.

Аббат спустился со стены и пересек двор, направляясь к гостевому домику. Он пробирался на ощупь, поскольку в свете звезд здания превратились в темные монолиты, и лишь в нескольких окнах мерцали горящие свечи. В королевских покоях было темно; впрочем, Поэт придерживался странного распорядка дня и сейчас, возможно, был у себя.

Зайдя в дом, аббат нащупал нужную дверь и постучал. Сразу никто не ответил, однако он услышал слабое блеяние, которое – возможно – доносилось из покоев. Он постучал снова, затем попробовал открыть дверь. Она отворилась.

Темноту смягчал слабый красный свет углей в жаровне; в комнате стоял запах испортившейся пищи.

– Поэт?

Снова еле слышное блеяние – на этот раз его источник был ближе. Аббат подошел к жаровне, подтащил к себе раскаленный уголь и поджег щепку. Затем посмотрел по сторонам и содрогнулся, увидев, что комната завалена мусором. Он перенес огонь на фитиль масляной лампы и пошел осматривать покои. Прежде чем поселить сюда тона Таддео, их придется отмывать и окуривать (а возможно, еще и изгонять демонов). Вот бы заставить заняться уборкой самого Поэта-братца!..

Во второй комнате дом Пауло внезапно почувствовал, что за ним наблюдают. Он медленно огляделся.

На полке стоял кувшин с водой. Из нее на аббата смотрел глаз. Аббат кивнул, узнав его, и пошел дальше.

В третьей комнате он наткнулся на небольшую горную козу, которая стояла на высоком шкафу и жевала листья репы. Коза, урод с рождения, была лысой и в свете лампы отливала синим.

– Поэт? – негромко осведомился аббат, глядя прямо на козу и приложив руку к наперсному кресту.

– Я здесь, – ответил сонный голос из четвертой комнаты.

Дом Пауло облегченно вздохнул. Коза продолжила поедание зелени. Воистину, ужасная была мысль.

Поэт лежал на кровати; рядом стояла бутылка вина. Он раздраженно заморгал единственным здоровым глазом.

– Я спал, – пожаловался он, поправив черную повязку на глазу.

– Так вставай и немедленно отсюда убирайся. Брось свои вещи в прихожей, чтобы комнаты проветрились. Если хочешь, можешь поспать внизу, в келье конюха. А утром вычисти здесь все сверху донизу.

На секунду поэт принял оскорбленный вид, затем резко засунул руку под одеяло. Что-то схватив, он вытащил наружу кулак и задумчиво на него посмотрел.

– Кто жил в этих комнатах до меня?

– Монсеньор Лонги, а что?

– Любопытно, кто занес сюда клопов. – Поэт разжал кулак, схватил что-то пальцами, раздавил между ногтями и отбросил в сторону. – Пусть достаются тону Таддео. Мне они не нужны. Они едят меня живьем с тех самых пор, как я здесь поселился. Я хотел покинуть монастырь, но раз уж вы предложили мне мою старую келью, я с радостью…

– Я не собирался…

– …воспользуюсь вашим гостеприимством. Только до тех пор, пока не допишу книгу, разумеется.

– Какую книгу? А, не важно. Просто убери отсюда свои вещи.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Хорошо. Больше ни одной ночи с клопами. – Поэт скатился с кровати, задержавшись, чтобы приложиться к бутылке.

– Отдай мне вино, – приказал аббат.

– Конечно. Выпейте, оно довольно приятное.

– Спасибо, ведь ты украл его из наших погребов. Тебе не приходила в голову мысль, что это вино для причастия?

– Его еще не освятили.

– Удивительно, что ты об этом подумал. – Дом Пауло забрал бутылку.

– В любом случае я его не крал. Я…

– Забудь про вино. Где ты украл козу?

– Я не крал ее, – жалобно ответил Поэт.

– Она просто… материализовалась?

– Это подарок.

– От кого?

– От доброго друга.

– Чьего доброго друга?

– Моего, господин.

– Вот это парадокс. Итак, где ты…

– От Бенджамена, господин.

Тень удивления скользнула по лицу дома Пауло:

– Ты украл козу у старого Бенджамена?

Поэт поморщился:

– Прошу вас! Я ее не крал.

– А что тогда?

– Я сочинил сонет в его честь, и тогда Бенджамен предложил взять козу в качестве подарка.

– Правду!

Поэт-братец сконфуженно сглотнул:

– Я выиграл у него козу в ножички.

– Понятно.

– Честно! Старый негодник едва не раздел меня догола, да еще и отказался играть со мной в долг. Пришлось поставить стеклянный глаз. Но потом я все отыграл.

– Убери козу из аббатства.

– Коза великолепная! Ее молоко обладает неземным ароматом и содержит субстанции. На самом деле, именно благодаря ей Старый Еврей прожил столько лет.

– Сколько лет?

– Все пять тысяч четыреста восемь.

– Я думал, что ему всего три тысячи двести… – Дом Пауло с негодованием умолк. – Что ты делал в Последнем Приюте?

– Играл в ножички со старым Бенджаменом.

– Я про… – Аббат собрался с духом. – Не важно. Главное, убирайся. А завтра верни козу Бенджамену.

– Но я выиграл ее честь по чести.

– Спорить не будем. Отведи ее на конюшню; я сам распоряжусь, чтобы ее вернули.

– Почему?

– Нам коза не нужна. Тебе тоже.

– Хо-хо, – лукаво произнес Поэт.

– И что это означало?

– Сюда едет тон Таддео, так что коза вам понадобится, уж можете быть уверены. – Поэт самодовольно усмехнулся.

– Просто убирайся, – раздраженно повторил аббат и пошел разбираться с конфликтом в подвале, где хранились Реликвии.


* * * | Гимн Лейбовицу | cледующая глава



Loading...