home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


20

Стоя за лекторием в трапезной, чтец нараспев произносил объявления. В свете свечей белели лица множества монахов, которые неподвижно стояли за своими табуретами и ждали, когда начнется ужин. Голос чтеца гулко звучал в трапезной, высокие своды которой терялись в мрачных тенях над островками света на деревянных столах.

– Его преподобие отец аббат приказал объявить, что на сегодняшнюю вечернюю трапезу правило воздержания отменяется. Как вы, возможно, знаете, у нас будут гости. Всем монахам и послушникам дозволено присутствовать на сегодняшнем пиру в честь тона Таддео и его спутников. Разрешено есть мясо. Говорить во время трапезы – тихо! – не возбраняется.

В рядах послушников раздались негромкие звуки, похожие на подавленные крики радости. Блюда еще не принесли, однако вместо обычных мисок с кашей появились большие подносы – и этот намек на пиршество разжег аппетиты. Знакомые кувшины для молока остались в кладовой, а их место заняли лучшие чаши для вина. По полу разбросали розы.

Аббат остановился в коридоре и подождал, пока монах закончит читать. Он посмотрел на стол, накрытый для себя, отца Голта, почетного гостя и его спутников. Очевидно, на кухне просчитались. На столе восемь приборов. Три офицера, тон со своим помощником и два священника – это семь. Неужели отец Голт пригласил брата Корноэра сесть вместе с ними?..

Чтение объявлений закончилось, и дом Пауло вошел в трапезную.

– Flectamus genua[73], – произнес чтец.

Ряды монахов в рясах по-военному четко преклонили колена, и аббат благословил свою паству.

– Levate[74].

Монахи встали. Дом Пауло занял место за особым столом и оглянулся на дверь.

Голт должен был привести гостей. Раньше пищу приезжим подавали в гостевом домике, а не в трапезной, чтобы монахам не приходилось делить с ними свою скудную трапезу.

Когда пришли гости, аббат поискал взглядом брата Корноэра. Монаха с ними не было.

– Зачем восемь приборов? – шепнул он отцу Голту, когда они заняли свои места.

Голт с непроницаемым выражением лица пожал плечами.

Ученый сел по правую руку от аббата, остальные разместились ближе к концу стола, оставив место слева от аббата пустым. Он повернулся, чтобы пригласить Корноэра, однако чтец приступил к проскомидии раньше, чем дом Пауло поймал взгляд монаха.

– Oremus[75], – сказал аббат, и ряды монахов поклонились.

Во время молитвы кто-то тихо проскользнул на место слева от аббата. Дом Пауло нахмурился, но не поднял взгляд, чтобы установить личность виновника.

– …et Spiritus Sancti, Amen[76].

– Sedete[77], – провозгласил чтец, и монахи стали рассаживаться.

Аббат неодобрительно повернулся к человеку слева от него.

– Поэт!..

Нежная фиалка экстравагантно поклонилась.

– Добрый вечер, господа, ученый тон, именитые гости, – торжественно произнес Поэт с улыбкой. – Что у нас на ужин? Жареная рыба и мед в сотах в честь воскрешения, которое предстоит нам? Или вы, господин аббат, наконец-то зажарили мэра деревни?

– Кое-кого я действительно хотел бы зажарить…

– Ха! – молвил Поэт и учтиво повернулся к ученому. – Тон Таддео, здесь превосходно готовят! Вам следует чаще к нам присоединяться. Полагаю, в гостевом домике вас кормили только жареными фазанами и скучной говядиной. Стыд и позор! Надеюсь, что брат-повар сегодня готовил с обычным пылом. Ах… – Поэт потер руки и с голодным видом усмехнулся. – Может, сегодня нам подадут ложную свинину и маис а-ля монах Джон?

– Звучит заманчиво, – сказал ученый. – А что это?

– Жирный броненосец с обжаренной кукурузой, сваренные в ослином молоке. Обычное воскресное блюдо.

– Поэт! – рявкнул аббат и добавил, обращаясь к тону: – Прошу прощения. Его сюда не приглашали.

Ученый оглядел Поэта с отстраненным любопытством.

– Не извиняйтесь. У милорда Ханнегана тоже есть шуты, такая разновидность людей мне знакома.

Поэт вскочил с табурета и низко поклонился тону.

– Господин, позвольте вместо этого мне извиниться за аббата! – вскричал он с чувством.

Все ждали, что Поэт продолжит свой глупый розыгрыш. Однако он лишь пожал плечами, сел и проткнул вилкой кусок дымящейся птицы на тарелке, которую поставил перед ними послушник. Затем оторвал у птицы ножку и с удовольствием впился в нее зубами.

– Вы поступили правильно, не приняв мои извинения от его имени, – сказал он наконец тону.

Ученый покраснел.

– Прежде чем я выброшу тебя отсюда, червь, – сказал Голт, – давай замерим глубину твоего грехопадения.

Поэт немного пожевал, задумчиво качая головой.

– Да, пал я довольно глубоко, – признался он.

«Когда-нибудь Голт озвереет», – подумал дом Пауло.

Но настоятель, очевидно, был взбешен и хотел довести этот случай ad absurdum, чтобы найти повод сокрушить глупца.

– Проси прощения, Поэт, – приказал он. – И одновременно оправдай свои действия.

– Брось, отец, брось, – торопливо сказал Пауло.

Поэт благосклонно взглянул на аббата.

– Ничего, милорд, – ответил он. – Я совсем не против за вас извиниться. Вы извиняетесь за меня, я извиняюсь за вас – не правда ли, подходящий способ проявить милосердие и добрую волю? Никто не должен извиняться за себя – ведь это так стыдно.

Реплики Поэта, похоже, позабавили только офицеров. Очевидно, чтобы создать иллюзию юмора, хватало и ожидания шутки, и фигляр мог вызвать смех у публики жестом или выражением лица – вне зависимости от того, что он сказал. Тон Таддео сухо ухмылялся – так смотрят на скверный номер с дрессированным животным.

– Итак, – продолжал Поэт, – если бы вы позволили мне служить вашим скромным помощником, милорд, вам никогда не пришлось бы публично признавать свои ошибки. Мне, вашему Оправдывающемуся Ходатаю, вы могли бы поручить, например, повиниться перед высокими гостями за существование клопов. А перед клопами – за внезапные перемены в рационе.

Аббат поборол в себе желание раздавить пальцы на босой ноге Поэта каблуком сандалии. Он пнул его по ноге, но глупец не унимался.

– Разумеется, я готов взять всю вашу вину на себя, – сказал Поэт, шумно пережевывая белое мясо. – Извинения друг за друга – отличная система, о выдающийся ученый, попробуйте. Вам наверняка понравится. Насколько я понимаю, научным открытиям должна предшествовать разработка и совершенствование систем логики и методологии. И поэтому моя система уступаемых и передаваемых извинений вам, тон Таддео, особенно пригодилась бы.

– Пригодилась бы?

– Да. Такая жалость – кто-то украл моего синеголового козла.

– Синеголового козла?

– Он лысый, словно Ханнеган, ваша светлость, и синий, словно нос брата Армбрастера. Я хотел подарить вам это животное, но негодяи похитили его еще до вашего приезда.

Аббат стиснул зубы и занес пятку над ступней Поэта. Тон Таддео слегка нахмурился, однако, похоже, был твердо настроен распутать моток смыслов в речи Поэта.

– Нам нужен синеголовый козел? – спросил он у своего секретаря.

– Не вижу никакой необходимости, сэр, – ответил тот.

– Но она очевидна! – воскликнул Поэт. – Говорят, что вы пишете уравнения, которые однажды изменят мир. Говорят, занимается новая заря. Однако если придет свет, значит, на кого-то нужно возложить вину за темное прошлое.

– А-а, для того и нужен козел… – Тон Таддео бросил взгляд на аббата. – Шутка так себе. Это лучшее из того, на что он способен?

– Как видите, он без работы. Давайте побеседуем о чем-нибудь более вразуми…

– Нет, нет, нет, нет! – запротестовал Поэт. – Вы неправильно меня поняли, Ваша светлость. Козла нужно не винить, а лелеять и чествовать! Увенчайте козла короной, которую послал вам святой Лейбовиц, благодарите за восходящий свет. А затем обвините во всем Лейбовица и прогоните в пустыню его. Тогда вам не придется носить вторую корону – ту, что с шипами. По имени Ответственность.

Враждебность Поэта вырвалась наружу, он уже не притворялся веселым. Тон окинул его ледяным взором. Пятка аббата замерла над босой ногой Поэта и снова нехотя пощадила ее.

– А когда армия вашего покровителя захватит аббатство, – продолжал Поэт, – козла можно поставить на дворе и научить его блеять «здесь только я, здесь только я» каждый раз, когда приближается чужак.

С сердитым рыком один из офицеров встал и потянулся за саблей. Он высвободил эфес из ножен, и на Поэта предостерегающе блеснули шесть дюймов стали. Тон схватил офицера за руку и попытался вернуть клинок обратно в ножны, но это было все равно, что тянуть за руку мраморную статую.

– А! Не только чертежник, но и фехтовальщик! – поддразнил офицера Поэт, очевидно, не опасаясь смерти. – Талантливый человек! У твоих набросков укреплений аббатства такой художественный…

Выругавшись, офицер выхватил клинок из ножен, однако броситься в атаку не успел – его схватили товарищи. По трапезной прокатился удивленный гул; монахи поднялись на ноги. Поэт по-прежнему любезно улыбался.

– …художественный потенциал! Однажды твое изображение подземных тоннелей вывесят в музее изящных…

Из-под стола донесся приглушенный стук. Поэт замер, не успев откусить еще кусок, и медленно побледнел. Пожевал, сглотнул. Лицо его продолжало терять цвет.

– Отдавишь, – буркнул он сквозь сжатые губы.

– Ты закончил? – спросил аббат, продолжая давить.

– Кажется, мне в горло попала кость, – признался Поэт.

– Может, попросишь разрешения выйти из-за стола?

– Боюсь, что я вынужден это сделать.

– Какая жалость. Нам будет тебя недоставать. – Напоследок аббат еще раз надавил на пальцы. – Можешь идти.

Поэт шумно выдохнул, промокнул губы салфеткой и встал. Затем осушил свой кубок с вином и, перевернув, поставил его посреди подноса. Большим пальцем он оттянул веко, наклонил голову над ладонью и нажал. В ладонь выскочил глаз. Тексарканцы ахнули – они явно не знали про искусственный глаз Поэта.

– Следи за ним хорошенько, – сказал Поэт стеклянному глазу и положил его на перевернутое основание кубка так, чтобы глаз злобно смотрел на тона Таддео. – Доброго вам вечера, милорды, – приветливо обратился он к остальным и пошел прочь.

Разъяренный офицер пробормотал проклятие и сделал попытку высвободиться из рук товарищей.

– Отведите его в комнату и караульте, пока не остынет, – сказал им тон. – Чтобы он не расправился с тем безумцем.

– Я в ужасе, – сказал Таддео аббату, когда взбешенного офицера увели. – Они не мои слуги, и я не могу ими командовать. Но я обещаю вам – он попросит у вас прощения и немедленно уедет. А если откажется, то еще до полудня завтрашнего дня скрестит свой клинок с моим.

– Никакого кровопролития! – взмолился священник. – Это пустяк, давайте все об этом забудем. – Его лицо посерело, руки дрожали.

– Он попросит прощения и уедет, – настаивал тон Таддео, – иначе я сам его убью. Не бойтесь, драться со мной он не посмеет – ведь если он победит, Ханнеган посадит его на кол на площади, а его жену заставят… Не важно. Он вымолит прощение и уберется отсюда. Все равно, мне очень стыдно за то, что произошло.

– Я должен был сразу вышвырнуть Поэта. Это он все спровоцировал, а я не смог его остановить.

– Что могло его спровоцировать? Ложь глупого бродяги?.. Правда, Джосард повел себя так, словно обвинения Поэта имели под собой основания.

– То есть, вы не знаете, что они действительно готовят полный отчет о том, какую ценность представляет аббатство в качестве крепости?

У тона Таддео упала челюсть. Он недоверчиво посмотрел сначала на одного священника, потом на другого.

– Это правда? – спросил он после долгой паузы.

Аббат кивнул.

– И все-таки вы позволили нам остаться.

– У нас секретов нет. Ваши спутники, если хотят, могут проводить подобные изыскания. Мне и в голову не придет спрашивать, зачем им эти сведения. А предположения Поэта, конечно, чистой воды фантазия.

– Конечно, – слабым голосом отозвался тон, не глядя на аббата.

– Разумеется, ваш монарх не собирается предпринимать никаких агрессивных действий против этой страны, что бы там ни намекал Поэт.

– Разумеется.

– А даже если и собирается, то, я уверен, что мудрые советники направят его – помогут понять, что наше аббатство обладает многократно большей ценностью как хранилище древних знаний, а не как цитадель.

Тон уловил в голосе священника скрытую мольбу о помощи и немного подумал, ковыряя еду на тарелке.

– Поговорим об этом снова до моего возвращения в коллегию, – тихо пообещал он.


предыдущая глава | Гимн Лейбовицу | * * *



Loading...