home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


23

На залитой солнцем тропе, петлявшей по заросшему лесом холму, было невыносимо жарко, и Поэту еще сильнее хотелось пить. Он долго лежал, затем с трудом оторвал голову от земли и попытался оглядеться. Бой закончился, и воцарилась относительная тишина, которую нарушали только стоны офицера кавалерии. Прилетели стервятники.

Рядом лежали несколько убитых беженцев, мертвая лошадь и придавленный ею умирающий офицер. Время от времени кавалерист приходил в себя и слабо стонал – звал мать, звал священника. Иногда звал свою лошадь. Его крики и стоны заставляли стервятников умолкнуть и еще больше раздражали Поэта, который и так был недоволен. Он никогда не рассчитывал на то, что мир будет вести себя вежливо, благопристойно и даже разумно, и поэтому мир редко его разочаровывал. Напротив, Поэта часто утешала постоянная грубость и глупость мира. Однако до сегодняшнего дня мир не стрелял Поэту в живот из мушкета. Подобное развитие событий его совсем не радовало.

Более того, теперь он должен был винить не тупость мира, а свою собственную. Поэт сам совершил грубый промах. Он не лез в чужие дела и никого не трогал, просто заметил, что к холму с востока спешит отряд беженцев, за которым гонится кавалерия. Поэт не хотел оказаться на поле боя и поэтому спрятался за кустом, который рос на насыпи у дороги. Однозначно выигрышная позиция: можно наблюдать за спектаклем, не выдавая себя. Этот конфликт Поэта не касался, политические и религиозные пристрастия беженцев и кавалерии его не интересовали. Если сама Судьба решила устроить здесь резню, то она не могла бы найти более беспристрастного свидетеля. Откуда же тогда взялся этот нелепый порыв?

Нелепый порыв заставил Поэта выскочить из-за насыпи, выхватить из-за пояса нож и три раза ударить офицера. Зачем? Это ни к чему не привело. Солдаты подстрелили его, едва он поднялся на ноги, и резня продолжилась. Затем они ускакали, оставив мертвых.

В животе урчало. Увы, напрасное занятие – пытаться переварить мушкетную пулю. Все это из-за тупой сабли, наконец решил Поэт. Если бы офицер зарубил ту женщину одним ударом и двинулся дальше, Поэт закрыл бы на это глаза. Но офицер рубил и рубил…

Нет, лучше думать о воде.

– О Боже… О Боже… – продолжал сетовать офицер.

– В следующий раз лучше точи оружие, – прохрипел Поэт.

Впрочем, следующего раза уже не будет.

Хотя Поэт никогда не боялся смерти, он часто подозревал, что Провидение не дарует ему легкий уход. Скорее всего, он сгниет до смерти – медленно и распространяя не очень приятный аромат. Поэтическая интуиция предупреждала: ты умрешь, рыдая, прокаженный кусок мяса, трусливо покаявшийся, но нераскаявшийся. Поэт совсем не ожидал чего-то столь грубого и прозаического, как пуля в животе, причем даже без зрителей, которые оценили бы его предсмертные остроты. Когда Поэта подстрелили, он сказал: «Уф!» Вот его последние слова, его послание потомкам. «Уф!» – прими на память изречение, святейший отец.

– Отец!.. Отец!.. – стонал офицер.

Немного погодя Поэт собрал все силы, снова поднял голову и, вытряхнув землю из глаза, в течение нескольких секунд разглядывал офицера. Он был уверен, что напал именно на него, хотя сейчас тот приобрел зеленоватый оттенок. Его жалобные призывы определенно действовали на нервы. Среди беженцев лежало не менее трех убитых священнослужителей, но офицер уже не проявлял былой требовательности к их религиозным взглядам. «Может, и я сойду», – подумал Поэт и медленно пополз к призывающему. Офицер заметил его и стал нащупывать пистолет. Поэт, не ожидавший, что его узнают, замер. Пистолет в руке дрожал. Поэт посмотрел на него и решил двигаться дальше. Офицер нажал на спусковой крючок. Пуля ушла далеко в сторону.

Офицер попытался перезарядить пистолет, но Поэт отобрал у него оружие. Офицер, похоже, бредил и пытался перекреститься.

– Продолжай, – буркнул Поэт и достал нож.

– Помилуй меня, Боже, ибо я согрешил…

– Ego te absolve[84], сынок, – сказал Поэт и воткнул нож ему в горло.

Он нашел флягу офицера и немного попил. Хотя вода нагрелась на солнце, ее вкус показался восхитительным. Поэт устроил голову на офицерской лошади и стал ждать, когда на дорогу наползет тень холма. Боже, как больно!.. Последний поступок не так-то просто будет объяснить. Тем более без глаза. Если вообще потребуется что-то объяснять.

Поэт посмотрел на мертвого кавалериста.

– Жарко как в аду, да? – хрипло прошептал он.

Офицер ничего содержательного не сообщил. Поэт отхлебнул из фляги, затем сделал еще глоток. Внезапно в кишечнике возникла резкая боль. Секунду или две он был достаточно сильно этим недоволен.


* * * | Гимн Лейбовицу | * * *



Loading...