home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


27

– Зона распространения радиоактивных осадков остается относительно стабильной, – вещал диктор, – опасность дальнейшего их распространения почти миновала…

– По крайней мере, до сих пор не произошло чего-то похуже, – заметил гость аббата. – Здесь мы пока в безопасности. И если конференция не сорвется, похоже, все будет в порядке.

– Вот как, – буркнул Зерки. – Давайте еще послушаем.

– По последним подсчетам, – продолжал диктор, – на сегодня, девятый день после уничтожения столицы, число погибших составляет два миллиона восемьсот тысяч человек. Более половины этого числа – население самого города. Остальное – оценка, основанная на информации о населении районов, которые, по нашим сведениям, получили критическую дозу радиации. Эксперты полагают, что общее число будет увеличиваться по мере поступления новых данных о распространении радиоактивных осадков.

Согласно режиму чрезвычайной ситуации, наша станция должна дважды в день передавать данное сообщение: «Положения закона 10-WR-3E ни в коей мере не дают гражданам право проводить эвтаназию жертв лучевой болезни. Те, кто подвергся – или полагают, что подверглись, – радиоактивному облучению в дозах, превышающих критические, должны явиться на ближайшую станцию помощи «Зеленая звезда», где мировой судья уполномочен выдать судебный приказ Mori Vult[118] тому, кто надлежащим образом признан безнадежным – если пострадавший желает подвергнуться эвтаназии. Если жертва радиации лишает себя жизни любым другим способом, не прописанным в законе, то подобное действие считается самоубийством и осложнит наследникам и иждивенцам получение страховки и пособий. Более того, Закон о радиационной катастрофе дает право проводить эвтаназию только после совершения надлежащих правовых процедур. Человеку с тяжелой формой лучевой болезни надлежит обратиться в пункт помощи «Зеленая…»

Аббат внезапно выключил приемник с такой силой, что сорвал ручку со шпенька. Он резко встал, подошел к окну и выглянул во двор, где вокруг наспех сколоченных деревянных столов толпились беженцы из зараженных районов. Аббатство – и старое, и новое – заполонили люди всех возрастов и общественного положения. Пришлось временно изменить границы «уединенных» частей аббатства, чтобы беженцы получили доступ ко всему, за исключением монашеских келий. Знак со старых ворот сняли, поскольку сейчас здесь были женщины и дети, нуждавшиеся в пище, одежде и крыше над головой.

Два послушника вынесли из временной кухни дымящийся котел, поставили его на стол и стали разливать суп.

Гость аббата откашлялся и нетерпеливо заерзал в своем кресле. Аббат повернулся к нему.

– Это называют «надлежащими правовыми процедурами»! – со злостью проговорил он. – Надлежащие процедуры массового, одобренного государством самоубийства. С благословения всего общества.

– Все лучше, чем обрекать их на ужасную, медленную смерть, – ответил гость.

– Вот как? Кому лучше? Уборщикам улиц? Лучше, чтобы живые трупы добрались до центра утилизации, пока еще могут ходить? Чтобы публика меньше на них глазела? Чтобы зрелище было не таким ужасным? Один-два миллиона трупов на улицах могут стать причиной бунта против виновных. Вы и правительство это подразумеваете под словом «лучше»?

– Насчет правительства сказать ничего не могу, – ответил гость с холодной ноткой в голосе, – а для меня «лучше» означает «более милосердно». Спорить с вами о религиозной морали я не намерен. Считаете, что Бог отправит вашу душу в ад, если вы решите умереть не ужасной, а безболезненной смертью? Разубеждать не буду. Но вы в меньшинстве.

– Прошу прощения, – сказал аббат Зерки, – я не собирался спорить с вами о религиозной морали. Я лишь обращал ваше внимание на этот спектакль с массовой эвтаназией, – чем не фактор мотивации? Существование Закона о радиационной катастрофе – и подобных законов в других странах – самое очевидное доказательство того, что правительства прекрасно понимали, к каким последствиям приведет новая война. Но вместо того, чтобы попытаться предотвратить преступление, они решили заранее подготовиться к его последствиям. Неужели этот факт ни о чем вам не говорит, доктор?

– Конечно, говорит. Лично я пацифист, однако в данный момент наш мир таков, и нам в нем жить. И если стороны не сумели договориться о способе предотвращения войны, тогда лучше хоть как-то подготовиться к последствиям, чем не готовиться вообще.

– И да, и нет. Да – если вы ожидаете, что преступление совершит кто-то другой. Нет – если преступление готовитесь совершить вы сами. И особенно нет, если методы смягчения последствий сами по себе преступны.

Гость пожал плечами.

– Такие, как эвтаназия? Уж простите, святой отец, но именно законы общества объявляют что-то преступлением, а что-то – не преступлением. Я понимаю, что вы со мной не согласны. Да, законы могут быть плохими, непродуманными – это правда. Однако в данном случае закон хороший. Если бы я верил, что у меня есть такая вещь, как душа, и что на небе есть разгневанный Бог, то, возможно, согласился бы с вами.

Аббат Зерки кисло улыбнулся:

– У вас нет души, доктор. Вы сами душа. У вас есть тело – временно.

Гость вежливо рассмеялся:

– Семантическая путаница.

– Верно. Вот только кто из нас запутался?

– Не будем спорить, святой отец. Я не из Сил милосердия. Я работаю в Группе оценки ущерба. Мы никого не убиваем.

Аббат Зерки посмотрел на своего гостя – невысокого мускулистого человека с симпатичным круглым лицом и загорелой, покрытой веснушками лысиной. На нем был костюм из зеленой саржи, на коленях лежала кепка с нашивкой «Зеленой звезды».

Действительно, зачем ссориться? Этот человек – медик, а не палач. «Зеленая звезда» помогала людям, и некоторые ее дела вызывали восхищение. Иногда «Звезда» даже совершала подвиги. То, что порой она творила зло, по мнению Зерки, не было основанием считать ее добрые дела запятнанными. Общество в основном одобряло действия «Звезды», а ее сотрудники были добросовестными людьми. Доктор пытался быть дружелюбным, а его просьба казалась довольно простой. Он ничего не требовал и ни на чем не настаивал. И все же что-то мешало аббату дать согласие.

– Работа, которой вы хотите здесь заниматься… она потребует много времени?

Доктор покачал головой:

– Думаю, два дня, не больше. У нас две мобильных лаборатории. Мы можем загнать их в ваш двор, подцепить трейлеры друг к другу и сразу приступить к работе. Сначала займемся наиболее очевидными случаями лучевой болезни и ранеными. Наша задача – провести клиническое исследование; лечить мы будем только в самых неотложных случаях. Больные получат медицинскую помощь в лагере для беженцев.

– А самые больные получат что-то другое в лагере милосердия?

Гость нахмурился:

– Если захотят. Никто не заставляет их туда идти.

– Но вы выписываете разрешения, которые дают на это право.

– Да, я выдал несколько красных билетов. Вот… – Доктор порылся в кармане куртки и вытащил красную картонку, похожую на транспортную этикетку – с кольцом из проволоки для того, чтобы повесить в петлицу или на ремень. Он бросил картонку на стол. – Чистый бланк критической дозы. Вот, читайте. Здесь написано, что человек болен, очень болен. А вот зеленый билет. Он говорит человеку, что тот здоров, беспокоиться не о чем. Внимательно посмотрите на красный! Предполагаемая доза в единицах радиации. Анализ крови. Анализ мочи. Одна сторона у билета такая же, как и у зеленого. Другая сторона у зеленого билета пустая, но посмотрите на оборотную сторону красного. Мелким шрифтом – прямая цитата из закона 10-WR-3E. Человек должен ознакомиться с текстом, узнать свои права. То, как он поступит, – его личное дело. Если вы предпочитаете, чтобы мы припарковали мобильные лаборатории на шоссе, то мы можем…

– Вы просто зачитываете этот текст человеку, и все?

Доктор помолчал.

– Если он не понимает, что там написано, мы должны ему объяснить. – Он снова сделал паузу, копя в себе злость. – Боже мой! Святой отец, если больной безнадежен, что вы ему скажете? Прочитаете пару абзацев из закона, укажете на дверь и скажете: «Следующий»? Конечно, вы скажете что-то еще – если в вас вообще остались человеческие чувства!

– Это понятно, но я хочу узнать кое-что другое. Советуете ли вы, как врач, безнадежным больным идти в лагерь милосердия?

– Я… – Врач умолк и закрыл глаза. – Да, конечно, – сказал он наконец. – Если бы вы видели то же, что и я, вы бы тоже так поступили. Конечно, советую.

– Здесь вы этого делать не будете.

– Тогда мы… – Врач с видимым усилием подавил гнев, встал, начал было надевать кепку, затем швырнул ее на кресло и подошел к окну. Он мрачно выглянул во двор, посмотрел на шоссе. – Вон там, у дороги, парк. Можем расположиться там. Но до него две мили. Большинству придется идти пешком. – Он бросил взгляд на аббата Зерки, а затем снова на двор. – Посмотрите на них. Больные, раненые, сломленные, напуганные. Дети. Усталые, хромые, несчастные. Вы хотите, чтобы их, словно стадо, повели по шоссе, под солнцем…

– Нет, такого я не хочу, – ответил аббат. – Послушайте, вы только что сказали, что некий написанный человеком закон заставляет вас зачитывать и объяснять такое смертельно облученному. По сути, я не возражал; раз закон требует, отдайте кесарю кесарево. Но неужели вы не понимаете, что я подчиняюсь другому закону? Что он запрещает мне позволять вам и всем остальным, находящимся на земле аббатства, толкать людей на то, что церковь считает злом?

– О, прекрасно понимаю.

– Хорошо. Дайте мне всего одно обещание, и можете располагаться во дворе.

– Какое обещание?

– Что вы никому не будете советовать идти в «лагерь милосердия». Ограничьтесь диагнозом. Скажите смертельно больным то, что от вас требует закон, утешайте их, как хотите, но не говорите им, чтобы они покончили с собой.

Врач помедлил.

– Полагаю, будет правильно обещать это в отношении пациентов, которые принадлежат к вашей вере.

Аббат опустил взгляд.

– Извините, этого недостаточно, – произнес он наконец.

– Почему? Другие не связаны вашими принципами. Если человек не принадлежит к вашей религии, то почему вы отказываетесь разрешить… – Он сердито умолк на полуслове.

– Вы хотите, чтобы я объяснил?

– Да.

– Потому что если человек не знает о том, что что-то плохо, и действует по неведению, на нем нет вины – в том случае, если обычная логика не доказывает ему то, что он поступает неправильно. Однако хотя неведение может извинить человека, оно не извиняет поступок, дурной сам по себе. И если я допущу, чтобы человек сотворил зло по неведению, то вина падет на меня. На самом деле все просто – до боли просто.

– Представьте, святой отец, они сидят напротив вас и смотрят вам в глаза. Кто-то кричит, кто-то плачет. И все спрашивают: «Доктор, что делать?» Что мне им ответить? Ничего? Сказать: «Умирайте»?.. А что бы ответили вы?

– «Молитесь».

– Ну да, конечно. Слушайте, я знаю только одно зло – боль. И только с ним я могу сражаться.

– Да поможет вам Бог.

– Антибиотики помогают больше.

Аббат Зерки придумал резкий ответ, но промолчал и толкнул по столу лист бумаги и ручку:

– Пишите: «Пребывая в стенах аббатства, обязуюсь не рекомендовать пациентам эвтаназию». Поставьте подпись. И можете работать во дворе.

– А если я откажусь?

– Тогда, наверное, больным придется плестись две мили по дороге.

– Из всех безжалостных…

– Напротив. Я предложил вам возможность работать так, как от вас требует закон, которому вы подчиняетесь, при этом не нарушая закон, который признаю я. Пойдут они по дороге или нет – решать вам.

Врач уставился на чистый лист бумаги:

– Что вам это?

– Просто мне так больше нравится.

Врач молча склонился над столом и принялся писать. Взглянул на то, что написал, резко поставил подпись и выпрямился.

– Ладно, вот вам обещание. Думаете, оно стоит больше, чем мое слово?

– Нет. Конечно, нет. – Аббат сложил бумагу и положил в карман пиджака. – Но теперь оно здесь, в моем кармане, и вы знаете, что оно в моем кармане, и я могу иногда на него поглядывать. Кстати, вы всегда держите слово, доктор Корс?

Врач уставился на него.

– Я сдержу слово, – буркнул он и вышел.

– Брат Пэт! – слабым голосом позвал аббат Зерки. – Брат Пэт, ты здесь?

На пороге возник секретарь:

– Да, преподобный отец.

– Ты слышал?

– Частично. Дверь была приоткрыта, а вы не включили глушитель…

– Ты слышал его слова? «Я знаю только одно зло – боль»?

Монах кивнул.

– И что только общество решает, является ли деяние преступным или нет?

– Да.

– Боже праведный, как же две эти ереси через столько лет снова проникли в наш мир? У дьявола скудное воображение. «Змей обманул меня, и я съел…» Уходи, брат Пэт, а то меня будет не остановить.

– Господин, я…

– Что там – письмо? Ладно, давай его сюда.

Монах протянул ему письмо и удалился. Зерки не стал вскрывать конверт, а снова посмотрел на клятву врача. Возможно, пустышка. И все же он честен. И предан своему делу – за жалованье, которое платит ему «Зеленая звезда», иначе работать нельзя. Врач выглядел невыспавшимся и уставшим. Вероятно, он держится на бензедрине и пончиках с тех самых пор, как ракета уничтожила город. Он повсюду видит страдания и ненавидит их, и искренне хочет помочь. Искренность – вот в чем ужас. Издали противник кажется извергом, а при ближайшем рассмотрении выясняется, что он не менее искренний, чем ты. И самый искренний – Сатана.

Аббат Зерки вскрыл конверт и прочел письмо. В нем сообщалось, что брат Джошуа и остальные покинули Новый Рим и отправились на запад. Из письма аббат также узнал, что информация о «Quo peregrinator» утекла в Службу безопасности, и ее люди прибыли в Ватикан – расследовать слухи о незаконном запуске космического корабля… Судя по всему, корабль еще не взлетел.

Что ж, скоро они поймут суть «Quo peregrinator», но, если Богу будет угодно, не успеют ничего предпринять.

С точки зрения закона, ситуация была запутанной. Закон запрещал кораблям взлетать без разрешения особой Комиссии. Получить разрешение было сложно, и на это требовалось много времени. Наверняка Служба безопасности и Комиссия решат, что церковь нарушила закон. Однако конкордат, заключенный между церковью и государством сто пятьдесят лет назад, освобождал церковь от процедур, связанных с лицензированием, и гарантировал церкви право отправлять миссии «к любым космическим станциям и/или планетарным базам, которые не объявлены вышеупомянутой Комиссией критически важными для экологии или закрытыми для частных лиц». На момент заключения конкордата все космические станции в Солнечной системе были «критически важными для экологии» и «закрытыми», но конкордат, кроме того, заявлял о праве церкви владеть космическими кораблями и перемещаться беспрепятственно между открытыми станциями или базами. Конкордат был заключен очень давно. В те дни даже те, кто верил в дальние космические полеты, могли лишь мечтать о межзвездных двигателях Беркстрана.

В реальности все оказалось иначе. Когда появился чертеж первого космического корабля, стало ясно, что ни одна организация, за исключением правительства, не обладает средствами и фондами для его создания, и что «межзвездная торговля» с далекими колониями не принесет прибыли. Тем не менее правители азиатских стран отправили в космос первый корабль с колонистами. Тогда на Западе поднялся крик: «Неужели мы позволим низшим расам завладеть звездами?» В течение короткого времени к созвездию Центавра отправились корабли с черными, коричневыми, белыми и желтыми колонистами. Впоследствии генетики доказали, что каждая расовая группа колонистов настолько мала, что из-за инбридинга неизбежно подвергнется разрушительному генетическому дрейфу. Так расисты сделали смешанные браки необходимым условием для выживания.

Церковь проявляла интерес к космосу лишь потому, что ее сыны-колонисты оказались отрезаны от остальной паствы межзвездными расстояниями. И все же она не воспользовалась тем положением конкордата, который разрешал ей отправлять миссии. Определенные противоречия между конкордатом и законами государства давали решающие полномочия Комиссии. Эти противоречия не были разрешены в суде, поскольку поводов для судебных тяжб не возникало. Теперь, если Служба безопасности остановит группу брата Джошуа, повод появится. Зерки молился о том, чтобы группе удалось улететь без разбирательства в суде, – процесс мог бы затянуться на несколько недель или месяцев. Конечно, впоследствии разразится скандал. Многие будут обвинять церковь в нарушении не только правил Комиссии, но и законов милосердия, так как она отправила в космос кучку церковных сановников и монахов-жуликов, когда могла бы посадить на корабль бедных колонистов, мечтающих о земельных участках. Конфликт между Марфой и Марией[119] периодически разгорался с новой силой.

Внезапно аббат Зерки понял, что в последнее время его образ мыслей изменился. Всего несколько дней назад все ждали, что небеса разверзнутся. Девять дней минуло с тех пор, как Люцифер восторжествовал в космосе и сжег дотла город. И все же, несмотря на огромное число погибших, искалеченных и умирающих, эти девять дней прошли в молчании. Возможно, худшего удастся избежать. Аббат поймал себя на том, что он строит планы на следующую неделю и на следующий месяц, словно у человечества есть следующая неделя или следующий месяц. А почему бы и нет? Похоже, добродетель надежды еще не утрачена.


* * * | Гимн Лейбовицу | * * *



Loading...