home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


* * *

Горькими, печальными были годы 1854, 55 и 56. Голод, страшный голод адскими муками терзал груди людей.

Тысячи тех, труду которых этот край был обязан и хлебом насущным для всех и огромным избытком средств для некоторых, умирали голодной смертью.

Болезненный вопль, мучительный и отчаянный, вырывался из груди народа.

— Хлеба! Хлеба! — поднималось к небесам и разносилось над землей.

А небо насылало сильнейший зной летом и проливные дожди весной.

В долинах хлеб заливало, на возвышенностях он погибал от засухи.

Те, кому выпала счастливая доля, забавлялись, а народ, выбиваясь из последних сил, кричал: «Хлеба! Хлеба!»

В каком году из этих трех лет — не знаю, в какой местности — не скажу, стояла белая красивая панская усадьба. Дом ясно глядел на свет своими большими чистыми окнами. Крыльцо было увито зеленью, а вокруг росла ровная мурава, усеянная маргаритками и ландышами.

За воротами тянулись широкие поля и цветистые ковры лугов.

По лугу бежала речка, узкая, но глубокая и быстрая.

За речкой у холма, поросшего можжевельником, ютилась серая, смиренная деревушка. Над деревушкой этой и ее низкими хатами возвышалось несколько крестов, а невдалеке, блестя белыми стволами, тихо шумела березовая роща; казалось, она грустной песенкой своего шума хотела убаюкать бледных деревенских детей.

В усадьбе жил молодой и богатый помещик. Он недавно женился, кажется, где-то в большом городе. Был он добр и не обижал мужиков, не бил их и не ругал.

Но никогда он не вступал с ними ни в какие отношения. Зачем? Разве у него не было управляющих? Да и о чем бы он стал говорить с темным людом?

Помещик постоянно читал какие-то книги. Но разве угадаешь, что вычитал он в них хорошего, если они не могли научить его братской любви?

В усадьбу часто съезжались гости. Помещик весело выходил к ним, целовался с мужчинами и кланялся дамам, приглашая всех в красиво убранные гостиные.

И до глубокой ночи из-за широких окон белого дома доносились оживленные голоса и веселый смех, до глубокой ночи оттуда неслись звуки красивой музыки.

У жены помещика личико было белое, как лепестки лилии, у нее были пурпурные губки, большие черные глаза, маленькие ручки, и осанкой она напоминала королеву.

Добрая она была так же, как и ее муж, никого не бранила и не обижала, но крестьян терпеть не могла. Противен ей был сермяжный запах и звуки грубой народной речи. В родительском доме она никогда не видела мужиков и постоянно слышала от отца, что это бездельники и охотники до чужого, а от матери — что с людьми ниже себя не следует вступать ни в какие отношения.

Да и к чему ей было знаться с мужиками? Разве мало у нее было знакомых — изящных пани и панов?

Помещица часто садилась за фортепьяно. Но кто знает, какими чувствами наполняла музыка ее сердце, если эти звуки не смогли пробудить в нем чувства братской любви?..

А в деревне жило тридцать крестьянских семей, и над ними властвовал страшный, беспощадный голод.

Одна из хаток деревеньки стояла несколько поодаль от своих товарок, вся в зелени, опрятная и милая, несмотря на свой серый, убогий вид. Это была хата Симона Гарвара, еще недавно богатого хозяина. И впрямь богат был когда-то Симон! Ведь у него было две лошади, пара волов, а хлеба обычно хватало ему на целый год. А чего еще надобно мужику?

Но когда пришли неурожайные годы, богатство Симона оказалось не таким уж большим. Пришлось продать сначала одну лошадку, а затем и другую; один из волов пал, и скоро в закромах не стало зерна на хлеб.

Да, и трудился Гарвар и водки не пил, но не помогли ему ни работа, ни трезвость, — донимал голод.

Осенью в гарваровой хате еще пекли ячменный хлеб, зимой — мякину, а весной и мякины не стало… начали есть траву. Плакал Гарвар и утирал слезы рукавом старой сермяги. Пришлось ему пойти в именье просить хлеба, там ему дали гарнец ржи на целую неделю. Разве этого мало мужику?

Но Гарвару этого нехватало: у него была жена и были дети. В понедельник и во вторник в хате ели ржаную похлебку из полученной в имении муки, а потом варили и ели одну только траву. Гарвар плакал, — ведь у него была жена и были дети.

А детей у Гарвара было четверо.

Самый младший ребенок обычно спал, а не то кричал в люльке из ивовых прутьев, подвешенной на толстых веревках в углу хаты.

Другой ползал по полу, а чаще всего сидел под лавкой с кошкой.

Третий ребенок, девочка-подросток, днем нянчила младших детей, а вечерами, скорчившись, дремала на припечке.

Старшая дочь Гарвара, пятнадцатилетняя Ганка, считалась самой пригожей девушкой в деревне. Была она такая стройная и тонкая, словно, подрастая, загляделась на березку в рощице, и глаза у нее цвели незабудками.

Она была так мила, что невозможно было не любить ее. Густые светлые косы обвивали ее загорелый, но гладкий и красивый лоб или свободно спадали к поясу из-под белого платочка.

Когда Гарвар был еще богат и в его хате ели не траву, а хлеб, Ганка, бывало, как нарядится в свое лучшее платье, как наденет бусы, вплетет пунцовые ленты в светлые волосы — так парни со всей деревни заглядываются на нее, хотя она была еще слишком молода, чтобы засылать к ней сватов.

Но нежнее и пламеннее всех смотрел на Ганку восемнадцатилетний Василек Хмара. Это был смелый, рассудительный и работящий юноша.

Глаза его смотрели честно и умно, на лице играл яркий, здоровый румянец.

Ганка давно знала Василька.

Детьми они вместе пасли стадо. Позднее, когда Ганка уже стала помогать матери в хозяйстве и бегала за водой, у колодца ее всегда встречал Василек, брал у нее ведерко, зачерпывал воды и нес до самой хаты. А Ганка шла рядом, и они разговаривали всю дорогу, смеясь так звонко, что соседки выглядывали из-за заборов.

И если всей деревней работали в имении, на барщине, то Василек всегда помогал девушке. А когда все возвращались с работы, он просил ее что-нибудь спеть. Ганка пела, а юноша, не отрываясь, пламенно смотрел на нее.

И девушке было хорошо с веселым и ловким Васильком. С ним ей было веселее итти на работу. Матери его она кланялась ниже, чем другим женщинам. А когда Ганка долго его не видела, то она грустно смотрела на дорогу, и голубые глаза ее наполнялись слезами. И на сердце у нее было так печально, что не мил ей становился божий свет.

Да, могущественная сила, которую и в деревнях и в барских гостиных люди одинаково называют любовью, властно притягивала друг к другу этих чистых и полных сил детей природы.

Однажды, — Ганке в то время было лет четырнадцать, тогда еще водился хлеб в хате Гарвара, — пропала у Гарваров овечка, и Ганку послали ее искать. Девушка долго бродила по полю, и солнышко уже стало садиться, как вдруг встретился ей Василек. Они отправились на поиски вместе. Наконец, далеко от деревни, они нашли овечку и, погоняя ее перед собой, медленно направились к дому. Вечер был ясный, — один из последних летних вечеров. Березовый гай шумел. Где-то далеко парни играли на сурмах. И так хорошо и вместе с тем грустно было на божьем свете!.. Волнение охватило Ганку и Василька… Шли они молча.

— Ганка, — сказал, наконец, Василек, подняв голову и взглянув на девушку, — до тебя, никто еще сватов не засылал?

— А кто ж бы мог засылать? — зарумянившись, прошептала в ответ Ганка. — Нет, никто не засылал.

— А если бы кто-нибудь заслал до тебя сватов? — спросил Василек, то глядя на девушку, то опуская, глаза.

— Ну, так что ж! Попросила бы мамулю, чтобы не принимала.

— А почему ты просила бы мамулю, чтобы не принимала?

Девушка ничего не ответила, потупившись.

— А если бы я заслал до тебя сватов? — снова спросил Василек.

— Что тут говорить, — шепнула она, вся вспыхнув.

— А если бы заслал? — допытывался юноша. — Что бы ты сказала, или тоже просила бы мамулю, чтобы не принимала?

— Просила бы, чтобы приняла, — ответила Ганка и закрыла лицо руками.

Они стояли на опушке березовой рощи.

Ласково шумел ветер.

Грустно звучали сурмы.

Небо было ясное. Василек, счастливый и влюбленный, смущаясь, обнял и впервые горячо поцеловал Ганку.

Они очень любили друг друга. Родители знали об этом и радовались любви детей. Но не на что было справить свадьбу, и ее отложили до лучших дней. Ганка и Василек не жаловались на это, им было хорошо работать вместе, любить друг друга и мечтать.

Мечтать!.. Странное слово, когда говоришь о мужиках. Разве мужики мечтают? О да, пока они еще молоды и не измучены жизнью, полной тяжкого труда, пока они не заглушили в себе человеческих чувств водкой, потоками льющейся с господских винокурен, — и мужики мечтают.

Да, Ганка и Василек мечтали о будущем. Не раз в праздничные дни, сидя на пороге хаты, они разговаривали между собой о том, как они поженятся, как будет у них собственная хатка, чистая, белая. Отец даст Ганке корову, мать — полный сундук красивых юбок и белых, расшитых красным рубах. Ганка начнет старательно хозяйничать в своей хате, Василек будет прилежно работать, чтобы ей было легче, и никогда, никогда в жизни он водки в рот не возьмет. На стенах хаты они повесят образки святых, перед домом посеют ноготки и красивые маки, а как сильно и горячо будут они любить друг друга! Да и может ли быть иначе, если им всегда так хорошо вдвоем?

Так они мечтали. Время шло, наступал вечер… Поднявшийся месяц освещал их светловолосые головы, а они все сидели на пороге хаты, держась за руки, смотря друг другу в глаза и беседуя сердечно и простодушно.

Как-то раз, проходя мимо панского имения, Василек, указывая Ганке на белый и чистый дом, промолвил:

— Как там, должно быть, красиво, Ганка!

Девушка ответила:

— Если бы я была большой госпожой, вышла бы я за тебя замуж, и стали бы мы жить вместе в этом красивом доме.

— Нам, беднякам, хорошо будет и в нашей хатке, только бы мы поженились, — возразил юноша.

И оба без зависти посмотрели на богатое панское имение.

Прошла зима, и начался страшный голод.

В хатах у Василия и Ганки не стало уж и ячменного хлеба.

Лица молодых людей сильно побледнели, ввалились глаза юноши, и погас живой блеск девичьих очей. Страшный опустошительный голод терзал их груди, чернил лица и гасил блеск глаз. Но они не жаловались, работали, как могли, только теперь Василек редко смеялся, а Ганка перестала петь песни. Но любили они друг друга еще сильней.

Наступила весна, уж не стало и отрубей. В имении давали по гарнцу ржи на неделю, но трудно было прожить этим целых семь долгих дней. Ведь в хате у Ганки было трое взрослых и трое детей, у Василька — пятеро взрослых и двое детей.

Лицо юноши побледнело еще больше, еще сильнее запали его глаза. И очи Ганки с каждым днем теряли свой живой блеск. Ее высокая и статная фигура согнулась, возле рта появилось выражение горечи. Но юноша был силен и вынослив. Побледневший, с запавшими глазами, он продолжал работать и в имении и дома. А когда он бывал вместе с любимой, то, заглушая терзания голода, улыбался девушке. Ганка слабела с каждым днем. Часто, когда она проходила по деревне, в глазах у нее темнело, она шаталась, и грудь ей, точно железным обручем, сжимала боль.

И вот вам мужицкие надежды и мечты! Двое людей любят друг друга, мечтают, ждут счастья, но приходит голод — и душит и убивает.

А в это время у помещика и его жены было много забот. В апреле большим праздником должна была ознаменоваться годовщина их свадьбы. В доме уже убирали комнаты, а для пани из далеких краев присылались прелестные платья. В оранжереях имения расцветали душистые нарциссы и фиалки. Пан, ожидая праздника, читал книги, пани играла на фортепьяно. Но ни книги, ни звуки музыки ничего не говорили им о чужой беде, что была рядом, о муках Василька и Ганки, о их побледневших лицах и погибающих надеждах.

Вот вам два мира!

Теплый апрель сменил зиму. Пел жаворонок и давно уже цвели подснежники. Но среди моря людского несчастья и нужды никто не слушал щебета весенних птиц. И ни одна девушка не украшала волос своих весенними цветами.

В один из апрельских вечеров Ганка сидела на пороге хаты. Ее волосы золотились в лучах заходящего солнца. Она сидела, подперев голову исхудавшей рукой. И на бледном изможденном лице ее застыло выражение грусти и бесконечного страдания. Мать и отец работали на барщине. Один ребенок сидел с кошкой под лавкой, другой стонал, корчась на припечке, а самый маленький, опухший и больной, спал в люльке сном, близким к смерти.

Долго сидела Ганка молча, задумавшись. Солнце уж было совсем низко, когда из-за изгороди появился Василек, медленно приблизился к девушке и, не говоря ни слова, сел рядом.

Ганка смотрела на милого, и слезы застилали ей глаза. Он склонил голову на руки, и так они молча сидели некоторое время, глядя друг на друга.

— Василек, — внезапно произнесла Ганка, как бы вспомнив что-то, ел ты сегодня похлебку?

Юноша махнул рукой.

— Какая там похлебка, — возразил он охрипшим голосом, — мы едим лебеду и крапиву. Управляющий рассердился на меня и не дает зерна.

Ганка поднялась и побежала в хату. Дело было во вторник; в этот день из муки, полученной в имении, в хате Гарваров наварили похлебки. Ганка ее и не попробовала. Она ничего не ела целый день, а то, что приходилось на ее долю, оставила для Василька, зная, что он не получает зерна и придет к ней голодный. Через некоторое время она вышла из хаты и подала юноше деревянную ложку и горшочек с похлебкой.

Юноша схватил его и жадно принялся есть эту грубую пищу. Глаза его заблестели. Исхудавшее лицо залил румянец. Он забыл обо всем на свете, даже о Ганке, и, не отрываясь, ел, пока не опорожнил горшочка. Что тут удивительного! Уже в течение двух недель он не видел ничего, кроме вареной травы.

Ганка смотрела на него одновременно с чувством страдания и радости. Ее тоже мучил голод, но она отдавала свою долю милому.

Взяв у Василька пустой горшочек, она отнесла его в хату, потом вернулась, села рядом с юношей на пороге и, положив руки ему на плечи, припала головой к его груди. Он обнял девушку одной рукой, а другой гладил ее по светлым распущенным волосам.

— Сокол ты мой ясный, Василек! — шепнула девушка.

— Голубка моя милая! — прошептал в ответ Василек.

Они умолкли и так сидели некоторое время. Любить они еще были в силах, но голод сжимал им горло, мешая произнести хоть слово.

Солнце зашло. На противоположном конце деревни показались люди, возвращавшиеся с барщины. Ганка поднялась, встал и Василёк. Долго сжимал он ее в своих объятьях. Они молча смотрели друг на друга и, наконец, горячо поцеловались. Потом юноша, опустив голову, побрел вдоль деревни. Ганка некоторое время смотрела ему вслед, потом вошла в хату и без сил упала на лавку.

В этот же час по широкой и чистой дорожке панской усадьбы, среди зеленой муравы и цветущих нарциссов прогуливались пан и пани.

Пани шла, опираясь на руку мужа, и говорила о близком празднике, о своем прелестном платье, о том, как ей хочется путешествовать, и о предстоящих зимних развлечениях. Пан, сжимая в руке крохотную ручку пани, слушал ее веселый щебет и рассказывал ей обо всем, что читал в книгах, и о том, что ему довелось видеть, путешествуя по белому свету. Солнце зашло. Прислуга доложила о поданном чае. Пан и пани вернулись в дом и, расположившись у открытого окна, сидели за чаем, беспрестанно смеясь и болтая. А потом до поздней ночи слышались звуки фортепьяно — это играла пани, а пан, сидя около нее, слушал музыку и время от времени целовал белую ручку и пурпурные губки жены.

Вот вам две любви, две любящие пары, два мира!..

На следующий день, ранним апрельским утром, родители Ганки отправились на барщину в имение. Девушка, пошатываясь, встала, затопила печь и пошла собирать лебеду.

Вернувшись с собранной зеленью, она поставила горшочек с водой к огню, положив туда принесенную траву, и так принялась готовить. Под лавкой мяукала кошка и плакал ребенок. Скорчившись, оцепенев, сидела на припечке восьмилетняя девочка. В люльке, не просыпаясь, спало опухшее дитя.

Приближался полдень. Ганка вышла во двор, взглянула на солнце и, спросив проходившего мимо соседа, где работают ее отец и мать, вернулась в хату. Здесь она накормила лебедой детей и поела сама. Трава, на минуту заглушив голод, не придала ей сил. Потом, налив в два горшочка жидкое кушанье и повязав на голову платок, она вышла из хаты. По деревне она шла, еле передвигая ноги, около хаты Василька остановилась, чтобы поговорить с его матерью, собиравшей во дворе траву. Потом пошла дальше. С Васильком повидаться ей не удалось — он тоже работал на барщине в имении.

День был ясный, почти жаркий, солнце заливало землю потоками лучей, воздух благоухал, щебетали птицы, аисты клекотали на крышах.

С трудом девушка прошла деревню, потом поле, потом луг и, наконец, вышла к речке. На другой стороне на панском поле работали крестьяне. Среди них Ганка увидела отца и мать. Через речку была переброшена доска, широкая, но тонкая, прогибавшаяся при каждом шаге. Ганка ступила на мосток и зашаталась. Испугавшись, она поспешно вернулась и опустилась на траву, — ноги у нее дрожали. Гарвар увидел дочь и окликнул ее.

— Возьмите еду сами, я не пройду по мосточку, в воду упаду, — слабым голосом отозвалась Ганка.

Гарвар хотел подойти к дочери, но управляющий прикрикнул на него:

— Что ты там разговариваешь с девкой? Работай!

А Ганке приказал:

— Неси ему сама! Вот задам я тебе! По мостику перейти, не можешь. Велика пани, как я погляжу!..

И погрозил нагайкой.

Ганка с трудом поднялась, взяла горшочки и ступила на мостик. Она прошла два шага, но, когда сделала третий, голова у нее закружилась. Она ступила еще… ноги ее задрожали, в глазах потемнело. Вскрикнув, она сделала еще шаг. Управляющий орал, стоя на другом берегу речки:

— А ну скорей! Смотрите, какая панна! Идет так, словно ноги у нее не свои!

Услыхав голос управляющего, Ганка задрожала еще сильнее, глянула вниз и уронила горшочки. Она хотела итти дальше, но зашаталась, вскрикнула… и упала в воду. Над рекой раздались два отчаянных вопля, — это кричали отец и мать Ганки. Василька при этом не было, он работал на другом конце панского поля.

Вечером в хате Гарвара горел яркий огонь. Красный пламень дрожащим блеском озарял серую и грустную хатку. Против огня на лавке лежала мертвая Ганка. Ее длинные распущенные волосы спадали вниз. Руки были сложены на груди. Грубую рубаху опоясывала алая лента, которую когда-то подарил Ганке Василек. Около, скорчившись на полу, сидела мать. У нее не было сил громко причитать по деревенскому обычаю, и она только тихо плакала, утирая слезы фартуком. В другом конце хаты на лавке сидел Гарвар, сложив руки на коленях и опустив голову на грудь. Жесткие спутанные волосы закрывали ему лицо. Не было у него ни слов печали на устах, ни слез в глазах, опущенных к земле, но бессильное, угрюмое отчаяние было видно во всей его понурой, оцепенелой позе.

Василька все еще не было. Но когда разнеслась весть о гибели Ганки, он прибежал в деревню бледный, с безумным взглядом. Увидев труп девушки, он схватился за голову и убежал. Напрасно его искали. Прошел день, а Василька все не было.

Унылая тишина царила в хате, прерываемая только треском огня, всхлипыванием женщины или тяжким вздохом Гарвара. В углу, в люльке, умирало опухшее от голода дитя.

В тот же вечер в панском имении собрались гости. Пан узнал от управляющего о гибели Ганки и рассказал об этом печальном случае обществу, собравшемуся у ярко освещенного, установленного кушаньями стола.

— Жаль девушку, если она была красива, — сказал какой-то остряк.

— Да, она была красива, — ответил помещик, — и, кажется, даже обручена.

— Вот вам тема для романа! — воскликнула одна чувствительная дама, которая решительно во всем видела темы для романов.

— Роман у мужиков! — с возмущением возразил толстый усатый господин. — О чем вы говорите! Да разве они любят?

— Все-таки жаль девушку, если она была красива, — повторил остряк.

— Messieurs, parlons autre chose! — с гримаской на красивом лице вступила в разговор пани. — Утонувшая девушка слишком печальная тема для разговора, cela fait mal aux nerfs.

— Parlons autre chose, ma deesse! — воскликнул пан, и разговор продолжался, веселый и живой.

О бедной Ганке, которая с синим лицом и распущенными волосами лежала в хате Гарвара, о ее родных и ее милом в панских гостиных больше не думали.

Через несколько дней крестьяне, возвращавшиеся из местечка, привезли в деревню, где умерла Ганка, найденный на широкой дороге под крестом труп опухшего от голода человека. Это был Василек.

Вот вам крестьянская любовь, с ее надеждами и мечтами! Двое людей любили друг друга, мечтали о счастье. Но пришел голод, и от двух полных сил, здоровья и надежд юных существ на деревенском кладбище остались две могилы.

Через месяц совсем опустела хата Гарвара. Двое детей умерло, старшую девочку взяли подпаском в имение, а Гарвар с женой, истощенные и осиротевшие, отправились просить милостыню по большим дорогам. Когда они, уходя из деревни, шли мимо кладбища, над двумя свежими могилами шумели сосны, стряхивая капли моросящего дождя. Гарвар и его жена, взглянув на кладбище, невольно простились с ним, но не зашли на могилы дочери и ее милого, и в их ввалившихся, опухших глазах не было слез. Голод охладил чувства в их груди и высушил слезы в глазах.

Ушли они и пропали без следа.

Вскоре опустело и панское именье. Хозяева его отправились в далекое путешествие.

Прошли осень и зима. Весной пан и пани вернулись в свой светлый деревенский дом. Зиму они весело прожили в большом городе, а вернувшись, снова читали, играли на фортепьяно, как и прежде принимали гостей и гуляли по саду, среди душистых цветов. А прелестное личико Ганки и верное сердце ее милого точили под землей черви.


- В ГОЛОДНЫЙ ГОД - | В голодный год. Юлианка. Том 5 | * * *



Loading...