home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Животные не думают

Кейт Джеффри

Профессор поведенческой нейробиологии; глава Исследовательского отдела по изучению восприятия и интеллекта Университетского колледжа Лондона.

У нас, людей, бывали тяжелые времена, когда нам приходилось как-то справляться с мыслью о том, что мы занимаем совершенно незначительное место в Великой схеме бытия. Сначала Коперник разгромил нашу веру в то, что мы живем в самом центре вселенной. Вслед за тем Гершель & Co предположили, что и наше Солнце также не находится в ее центре. Затем появился Дарвин и доказал, что, согласно нашей биологической сущности, мы всего лишь животные. Однако мы изо всех сил цепляемся за последнее из оставшихся у нас заблуждений такого рода: только мы обладаем сознательным мышлением. Пришло время отказаться и от этой антропоцентрической помпезной веры – а затем подвергнуть ее эвтаназии и дальнейшей кремации.

Декарт думал о животных как о бессмысленных автоматах, а вивисекция без анестезии была обычным методом пионеров медицинских исследований. В течение почти всего XX века психологи продолжали верить, что животные, хотя и напоминают людей с точки зрения анатомии их нервной системы, ведут себя, в сущности, неосознанно. Эта точка зрения достигла своего зенита (хотя тут больше подошел бы термин «надир») в бихевиоризме – психологической доктрине, которая отвергает возможность изучения внутренних психических состояний, связанных с планированием и постановкой целей. В более радикальной версии бихевиоризма утверждается, что таких состояний попросту не существует. Однако тот непреложный факт, что у людей все же есть внутренние психические состояния и что они способны ставить перед собой цели, объяснялся нашим особым психологическим статусом: мы владеем языком, и уже это делает нас совершенно особыми. Животные тем временем продолжают по большей части оставаться картезианскими автоматами.

Множество научных экспериментов были призваны подкрепить эту точку зрения. Может показаться, что крысы в ящике Скиннера (названном в честь самого радикального из бихевиористов – Берреса Фредерика Скиннера) действительно ведут себя не особенно осмысленно – раз за разом жмут на одни и те же рычаги, по-видимому, медленно обучаются и медленно адаптируются к новым условиям. Не похоже, что они в самом деле осознают то, что делают. Кроме того, известно, что можно повредить довольно обширные участки мозга крысы, и это не повлияет на ее деятельность. Крысы, оказавшиеся в лабиринте, кажутся совершенно растерянными – им требуется немало времени, чтобы научиться находить выход (порой недели или даже месяцы). Столь же долго они адаптируются к изменениям этой среды. Очевидно, что крысы и другие животные совсем глупы – более того, у них вообще отсутствует интеллект.

Несмотря на всю мою любовь к крысам, я бы не хотела защищать их интеллект. Однако предположение о том, что у них нет внутренних психических состояний, нуждается в изучении. Бихевиоризм развился из «аргумента о скупости» (так называемой «бритвы Оккама»): зачем постулировать возможность психических состояний у животных, если их поведение может быть объяснено более простым образом? Успех бихевиоризма в первой половине XX века отчасти был связан с тем, что типы поведения, изученные к тому времени, могли быть легко объяснены исполнением автоматических, бессознательных процессов. Для того чтобы нажать рычаг в ящике Скиннера, не требуется особых размышлений – не больше, чем для ввода PIN-кода в банкомате…

Однако уже в середине столетия появились сомнения в том, что все поведение является исключительно неосознанным. Эти сомнения возникли благодаря новой технологии – регистрации активности одиночных нейронов (single-neuron recording), крошечных «винтиков» и «шестеренок», обеспечивающих работу мозга. С помощью этой технологии ученые, изучающие поведение электрофизиологическими методами, смогли своими глазами увидеть, как протекают психические процессы у животных.

Самым потрясающим из сделанных ими открытий стало обнаружение нейронов места (place cells) в гиппокампе – небольшой, но жизненно важной структуре, расположенной глубоко в височной коре. Нейроны места (как мы теперь знаем) представляют собой ключевые компоненты внутренней репрезентативной среды – часто называемой когнитивной картой, – которая формируется, когда животное исследует новое для него место, и вновь активируется, когда животное вновь оказывается в этом же месте. Регистрация активности одиночных нейронов показывает нам, что эта карта формируется спонтанно, в отсутствие награды и независимо от поведения животного. Когда животное выбирает между альтернативными путями к цели, клетки места, представляющие альтернативные возможности, становятся спонтанно активными, даже когда животное еще не добралось до цели – как если бы оно размышляло о имеющемся у него выборе. Очевидно, что нейроны места служат нашей внутренней репрезентации. Более того, они есть не только у животных, но и у людей – и нейроны места человеческого мозга тоже реактивируются, когда мы начинаем думать о местоположениях.

Понятно, что существование нейронов места явно опровергает точку зрения бихевиористов. Однако означает ли оно, что у крыс и других животных имеется сознательное мышление? Не обязательно; нейроны места могут быть частью автоматической и бессознательной системы репрезентаций. Наша способность вызывать перед мысленным взором воспоминания или воображаемые образы, а затем использовать их для размышлений или планирования, может быть, и в самом деле уникальна. Но ведь это кажется нам невероятным, правда? Бессмысленность могла бы существовать как гипотеза, вытекающая из принципа «бритвы Оккама», если бы мы ничего не знали о нашем собственном мышлении. Однако мы о нем знаем, и знаем также, что мы чрезвычайно похожи на животных в любом аспекте, вплоть до нейронов места. Гипотеза о том, что способность ментальной репрезентации внешнего мира вдруг появилась полностью сформированной в момент большого эволюционного перехода от животных к людям (если концепция этих «переходов» вообще имеет смысл), кажется в лучшем случае маловероятной, а в худшем – глубоко высокомерной.

Заглянув в мозг животного, мы видим те же вещи, что и в нашем собственном мозге. И это вполне естественно, поскольку мы, в конце концов, тоже всего лишь животные. Пришло время в очередной раз признать, что мы совсем не уникальны. И если у нас есть разум, то он, возможно, есть у других созданий, мозг которых похож на наш собственный. Раскрытие механизмов этого разума будет серьезным вызовом для науки ближайших десятилетий.


Человек исключителен с точки зрения эволюции Майкл Маккалоу | Эта идея должна умереть. Научные теории, которые блокируют прогресс | Уникальность человека ( humaniqueness ) Айрин Пепперберг



Loading...