home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Наше узкое определение науки

Сэм Харрис

Нейробиолог, сооснователь и председатель фонда Project Reason («Проект „Разум“»). Автор книги Waking Up: A Guide to Spirituality Without Religions («Пробуждение: Руководство по духовности без религий»).

Покопайтесь у себя в голове или припомните ваши беседы с другими людьми, и вы обнаружите, что в реальности не существует четких границ между наукой и философией – или между этими дисциплинами и любой другой, которая пытается достоверно объяснять мир на основе фактов и логики. Когда такие попытки и методы доказательства включают эксперимент и/или математическое описание, мы говорим, что речь идет о «науке»; когда они касаются более абстрактных вопросов или самой сущности нашего мышления, мы часто говорим, что мы «философствуем»; когда мы просто хотим узнать, как люди вели себя в прошлом, мы называем свои интересы «историческими» или «журналистскими»; а когда приверженность человека фактам и логике опасно истончается или вообще схлопывается под бременем страха, беспочвенных надежд, племенных чувств или экстаза, мы понимаем, что этот человек «религиозный».

Сейчас границы между действительно интеллектуальными дисциплинами мало что определяют, кроме университетских бюджетов и зданий. Является ли Туринская плащаница средневековой подделкой? Это, конечно, вопрос к историкам и археологам, но возможность измерить возраст материала с помощью радиоуглеродного анализа привлекает к делу также химию и физику. Реальное различие, которое должно нас заботить – и которое на самом деле является sinequanon научного подхода, – это различие в качестве доказательств: чтобы поверить во что-то, одному человеку требуются хорошие, надежные, веские доводы, а другой удовлетворяется плохими и шаткими.

Научный подход можно применить в любой ситуации. В самом деле, если бы доказательства подлинности Библии и воскрешения Иисуса Христа были хорошими, то можно было бы принять доктрину фундаментального христианства как научную. Проблема, конечно, состоит в том, что эти свидетельства либо очень плохого качества, либо их просто не существует – отсюда и барьер, который мы возвели (на практике, а не принципиально) между наукой и религией.

Непонимание этой проблемы породило много странных идей о природе человеческого знания и о пределах науки. Люди, которые боятся вмешательства научного подхода – особенно те, кто настаивает на уважении к вере в того или иного бога Железного века, – часто в уничижительном смысле используют такие слова, как «материализм», «неодарвинизм» и «редукционизм», словно эти доктрины непременно связаны с самой наукой.

Конечно, у ученых есть хорошие причины для того, чтобы быть материалистами, неодарвинистами или редукционистами. Однако наука не обязывает ученого выбрать какую-то одну из этих доктрин, а сами эти доктрины не обязывают следовать им всем одновременно. Если бы существовали доказательства в пользу дуализма (существование нематериальных душ, реинкарнация), то можно было бы быть ученым, не будучи материалистом. Но доказательства здесь чрезвычайно слабые, поэтому практически все ученые в том или ином смысле материалисты. Если бы нашлись доказательства, опровергающие эволюцию путем естественного отбора, то можно было бы быть научным материалистом, не будучи при этом неодарвинистом.

Но так уж получилось, что общая схема, предложенная Дарвином, устоялась в науке не хуже других схем. И если бы появились доказательства, что сложные системы порождают явления, которые не могут быть поняты через составные части системы, то можно было бы быть неодарвинистом, не будучи редукционистом.

Большинство ученых оказываются в такой ситуации по чисто практическим соображениям, потому что все отрасли науки, кроме физики, вынуждены пользоваться идеями, которые не могут быть поняты исключительно посредством частиц и полей. Многим из нас случалось вести «философские» дискуссии о том, как быть с этим тупиком в объяснениях. Если мы не можем предсказать поведение цыплят или молодых демократий, основываясь на квантовой механике, означает ли это, что эти явления более высокого порядка представляют собой нечто иное по сравнению с лежащими в их основе физическими свойствами? Я бы ответил «нет», но это не означает, что я предвижу такое время, когда для описания мира мы будем использовать только существительные и глаголы, используемые в физике.


Но даже если кто-то думает, что человеческий разум – это целиком продукт физики, реальность сознания не станет от этого менее удивительной, а разница между счастьем и страданием – менее важной. Не означает это и того, что мы когда-нибудь полностью поймем, как разум возник из материи; сознание всегда будет казаться чудом. В философских кругах это известно как «трудная проблема сознания» – некоторые из нас соглашаются, что эта проблема существует, другие не соглашаются. Пусть даже сознание не поддается концептуальному пониманию, пусть остается загадочной основой всего, что мы только можем испытать или оценить, – все остальное научное мировоззрение.

Лекарство от всего этого замешательства очень простое: мы должны отбросить идею о том, что наука отличается от всех остальных проявлений человеческой рациональности. Если вы привержены самым высоким стандартам логики и доказательств, вы мыслите научно. А если нет, то нет.


Наука… Ян Богост | Эта идея должна умереть. Научные теории, которые блокируют прогресс | Трудная проблема Дэниел Деннетт



Loading...