home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XVI

Вашингтон взглянул на светящиеся часы. Стрелки показывали почти двенадцать. Снаружи не доносилось ни звука, слышалось только тихое дыхание Стеллы. Они заночевали в первой попавшейся деревушке, где у носильщика из Майолы были знакомые. К белым отнеслись дружелюбно и предоставили им пустующую хижину на отшибе.

Внутри было жарко и душно. Вашингтон стянул с себя рубашку и остался в одних шортах. Капли пота ползли по коже, словно насекомые. Приподняв противомоскитную сетку, он выскользнул из-под нее и поспешно, пока туда не залетели насекомые, опустил. Он встал и посмотрел в угол хижины, где спала Стелла. На обнаженное тело садились москиты. Отгоняя их от лица, он нащупал среди своих вещей рубашку и накинул ее на плечи. Стелла не шевелилась. Он почти не видел ее, только смутные очертания фигуры под темным сетчатым навесом. Ночь была безлунная, но светлая. Дверь выходила на широкую утоптанную площадь, вокруг которой теснились деревенские лачуги. Над макушками деревьев сияли редкие бледные звезды.

Он быстро подошел к двери, сел на ступеньки лестницы и натянул носки. Было бы неразумно ходить в этих местах без обуви, но Вашингтон не хотел будить носильщиков. Наконец он сунул руку в карман рубашки и достал карманный фонарик и резной кокосовый орешек, который взял со стола Энтони Найала. Он прислушался.

Вашингтон не боялся. По крайней мере, не так, как в своем доме в Марапаи. Стелла придавала ему уверенности. Она так спокойно и крепко спала в хижине. За день они прошли почти тридцать километров, она легла в девять часов и, словно уставшее дитя, тотчас же уснула. Ее решимость придавала ему мужества; она не боялась ни джунглей, ни людей в деревне. Непривычную обстановку, в которой они оказались, она воспринимала как нечто обыденное. Целый день она проявляла восхитительную выносливость, практицизм, неукротимость духа. Они почти не разговаривали, но время от времени, оглядываясь через плечо, он видел, с каким оживлением и интересом она смотрит по сторонам. Казалось, ей было любопытно все, что их окружало, и она совсем не боялась. Беспокойство носильщиков-туземцев не передавалось ей. От Вашингтона не ускользнула ирония положения — то, что именно Стелла вселяла в него уверенность, — и он улыбнулся в темноте. Потом он встал и, осветив фонариком лестницу, осторожно спустился на землю.

Под хижиной спали три туземца и Хитоло. Тропа впереди тонула в сумраке. Вашингтон бросил быстрый взгляд в ту сторону, но сумел различить лишь расплывчатые контуры толстых стволов. За ними была непроглядная тьма. Он знал, что если бы смотрел дольше, то разглядел бы движение в листве, клубящуюся словно дым тьму, складывающуюся в густые, мигающие черными очами тени. Он знал все эти уловки ночи. Это ее неуловимые тени и жалящие звуки на много недель лишили его сна, это ее крохотные огоньки не давали ему сомкнуть глаз, когда он лежал в своей постели в Марапаи. Он знал, как опасно слишком долго смотреть ночью на дрожащий лист или на светляка.

Но было темно, и он не мог заставить себя не думать об этом. Его нога ступила на пропитанную влагой землю. Впереди белым мотыльком порхало пятнышко света от фонаря. Он не сводил глаз с этого пятнышка и цепенел при мысли о змеях и скорпионах, которые могли ужалить босую ногу. Но казалось, что в нем, спокойном, сосредоточенном человеке, осторожно, чтобы не хрустнул лист или веточка под ногами, крадущемся за пляшущим пятном света, скрывается другое существо, даже не человеческое, которое замерло в предчувствии опасности, навострив уши; шерсть на спине вздыбилась, нервы уподобились щупальцам морского анемона и осязали сумрак ночи.

Тьма за спиной не беспокоила его. Там был путь, по которому они пришли, дорога в Каирипи и Марапаи. Деревню окутывал теплый необитаемый мрак, очищенный от зла потом человеческих тел, дыханием спящих мужчин и женщин, доверчивостью детей. Темнота впереди была иной. Там могло затаиться все что угодно, и до Эолы оставалось всего два дня пути.

Огибая хижину, тропинка вела к месту, где носильщики разложили костер. Спереди и сзади была плетеная изгородь, что-то вроде загона для свиней. Угасающее пламя костра освещало вытянутые ноги одного из носильщиков, голова и туловище которого лежали в тени хижины, а ноги — поперек тропинки. Хитоло и остальные провожатые забились под лачугу. Вашингтон слышал их дыхание.

Он остановился и посмотрел на них. Маленький талисман, кокосовый орех, согревал руку приятным влажным теплом. Деревня осталась позади. Он был один с четырьмя спящими людьми и сгущающейся вокруг них темнотой. В этих людях не чувствовалось того душевного покоя, который исходил от Стеллы. Они казались спокойными, но он знал, что им недостает уверенности. Они забылись тревожным сном, кишащим неясными призраками, которые лизали душу языками страха. Ему были хорошо знакомы эти ночные кошмары, когда тело раздирают муки, ты лежишь, скованный страхом, мозг затуманен, сознание окутано гипнотическим сном, а голос из внешнего мира шепчет; «Опасность!» Нет ничего страшнее, чем слышать этот голос, умом понимать, откуда исходит угроза, но лежать скованным и беспомощным, когда только волосы на голове шевелятся от ужаса.

От этих мыслей ему стало не по себе, и он быстро наклонился над костром, коснувшись пальцами земли. Почва была влажной и жирной, но здесь не было растительности. Он поднял фонарик, и луч удлинился. Тьма впереди стала жиже. Свет вырвал из мрака высокий гладкий ствол дерева на опушке джунглей. Вашингтон быстро погасил фонарь. За деревом в тени что-то сверкнуло.

Он сделал несколько шагов прочь от костра, но ноги его по-прежнему увязали в податливой земле. Он искал траву или палые листья. Он колебался. Всего несколько шагов, и его желание осуществится, но чтобы сделать их, требовалась отчаянная смелость. Взгляд его был прикован к земле, но серые очертания дерева не исчезали, он видел их другим, внутренним зрением, которое не обманешь уловками, которое всегда начеку и готово одушевить всякую тень, всякое бревно или камень. Сейчас этим зрением он следил за огоньком, мелькнувшим в джунглях. Этот огонек не мерцал, как светляки, а опустился на землю, к корням деревьев, и тускло светился, словно круглое блестящее око.

Хватит ли травы и листьев? — подумал Вашингтон, потирая пальцами влажные полированные бока кокоса. Правильно ли он наметил цель? Они, сказал Энтони Найал, совершенно безвредны, если только не набить их нужной начинкой. В деревнях их множество, забытых, никому не нужных. Так размышлял он, поглаживая орех потными дрожащими пальцами. И все это время животное внутри него смотрело на бледный, блестящий глаз в джунглях.

Лучик фонаря скользил по земле, высвечивая речной ил. Трава росла только у самого дерева. Еще один шаг вперед, и он больше не мог смотреть вниз. Он поднял глаза, и его охватил жестокий, едва ли не смертельный приступ страха. Глаз джунглей светился прямо у его ног. Это был не желтый, а белесо-зеленый огонек, ледяной свет, лунный свет. Он дышал. В нем теплилась жизнь. Он пронзал его сердце насквозь.

Запястье нервно дернулось, луч фонаря взметнулся вверх, и глаза растворились в пятне света. Он увидел скопление губок, растущих на корнях дерева.

Светящиеся губки! Он едва не потерял сознание от облегчения. Вспотевшее тело сотрясалось от беззвучного смеха. На минуту мир показался ему безопасным и прекрасным, как прежде. Но животное внутри не давало расслабиться. Инстинктивно он сознавал, что нужно действовать как можно быстрее, и стал рыть пальцами землю. Рука его нащупала кусок отмершей древесины. Он опустил фонарик, и снова впереди засветились огоньки губок. В следующее мгновение под руку ему попался сухой лист пандануса. Подобрав его, Вашингтон быстро пошел к хижине.

Усевшись на корточки у костра, он отломил краешек листа и раскрошил его. Он не сводил взгляда с листка, но голос из джунглей настойчиво повторял: «Обернись, обернись». Напрягая волю, чтобы не оглядываться назад, он почти бессознательно мял пальцами сухой лист.

Он попытался затолкать кусочек листа в отверстие кокоса. Но оно было слишком мало. Тогда он в отчаянии начал искать на земле какой-нибудь прутик, чтобы протолкнуть листок внутрь. Но он знал, что ничего не найдет и что нужно возвращаться к джунглям. Его трясло от ярости. Он знал, что не пойдет туда, и злился, потому что над ним посмеялся какой-то кокосовый орех. Он забыл, что впереди его ждут более серьезные испытания. Эта ночная вылазка должна была положить конец всем его сомнениям и страхам.

Потом он вспомнил о хижине. Вашингтон поднялся и пошел к дому, переступив по пути через вытянутые ноги туземца, лежавшего пятками к костру. От стены хижины он оторвал краешек сухого листа и протиснул его в отверстие ореха. Его охватил приступ истерического смеха. Ему даже не нужно было отходить от костра.

Давясь смехом, он привязал кокос к торчащей щепке на одном из столбов хижины. Теперь маленький амулет раскачивался над головами спящих носильщиков. Когда они откроют глаза и увидят орех, они решат, что здесь побывали вада, которые украли душу и оставили гнить пустое тело.

Легкий ветерок слегка покачивал маленький черный амулет, заткнутый листком. У Вашингтона мелькнула мысль, что кое-кто из их провожатых может и умереть по его милости. Нужно только заронить искорку сомнения в эти впечатлительные головы, разжечь страх, всепоглощающее отчаяние, и тогда жизнь их почти сама собой перейдет в руки колдуна.

Эта мысль немного расстроила его. Он искренне любил папуасский народ, но считал, что в случае чего можно поступиться жизнями нескольких туземцев или даже целой общины. Он полагал, что они воспринимают смерть как нечто естественное, прекрасное, как неизбежное продолжение жизни. Белому же человеку смерть представлялась чем-то страшным, вызывающим протест. Убийство белого мужчины или женщины — самое отвратительное из всех преступлений и оправдано, только когда нет иного выхода. Но папуасы — другое дело. Он не считал их низшими существами, но они жили по законам природы, подобно камню, реке, дереву, птице или рыбе, и им самой судьбой было предопределено вести жестокую борьбу за выживание. Они были охотниками и, как все охотники, понимали, что кто-то может охотиться и на них.

Он осторожно придержал орех, раскачивавшийся над головами спящих, и отошел. Кокос медленно крутился на бечевке и наконец остановился. На него смотрели белые раскосые глаза. Теперь, когда амулет обрел колдовскую силу и была намечена жертва, он казался живым, источающим злобу существом.

Вашингтон быстро отвернулся, обошел хижину и осветил фонарем лестницу. Вверху обозначился проем двери; он поднялся на три перекладины. Дыхания Стеллы не было слышно. Внутри было темно. Он остановился, терзаемый смутной, безотчетной тревогой, замер и прислушался. Но из хижины не долетало ни единого звука. Он боялся шевельнуться, оглянуться на спящую деревню, боялся и оставаться на месте, и посветить фонариком комнату. Остатки здравого смысла подсказывали ему: «Делай что-нибудь, делай что-нибудь, долго так продолжаться не может. Упустишь миг, и все пропало». Он ступил на шаткий порог над лестницей и посветил в дверной проем. На двери, прямо напротив его лица, висел маленький черный кокосовый орех, таращившийся на него живыми белыми глазками и украшенный пучком листьев.

Он не вскрикнул. Он не мог даже закричать. Вспотев от страха, Вашингтон застыл на месте, чувствуя, как по венам разливаются колдовские чары. Он был обречен, в его жилах текла отравленная кровь. Он не задавался вопросом, каким образом здесь оказался этот кокос. Он решил, что это его орех, который, обретя способность думать и летать, нашел свою истинную жертву.

Он чувствовал себя разоблаченным. Силы зла нашли его и не отступятся, пока не погубят. Всхлипнув, он протянул руку, чтобы сорвать орех. Но пальцы его провалились в пустоту. Наваждение рассеялось. Там ничего не было.

Ногти его впились в дерево косяка. Ладони саднили.

— Что это? Кто это? — послышался голос Стеллы внутри хижины. — Это вы, Филипп?

— Да.

Он различил размытое белое пятно и повернулся к нему, изо всех сил стискивая зубы, чтобы сдержать рыдания. В эту минуту он забыл, кто она. Может быть, это его сестра, Дорис, она пришла помочь ему, утешить? Он хотел ворваться в хижину и прижать ее к груди. Но вместо этого вытянул вперед ноющую ладонь и жалобно проговорил:

— Моя рука.

Стелла подошла ближе.

— Рука? Что с ней? — Она тронула его пальцы. — Вы весь горите! — воскликнула она. — Вас лихорадит? Вы порезали руку. Течет кровь. Дайте мне фонарь.

Она осветила руку. Из длинного пореза на ладони сочилась кровь. Вашингтон увидел ее, и его начала бить дрожь, которую он не в силах был сдержать.

— Что случилось? — спросила Стелла. — Почему вы не спите?

Ему бросилось в глаза, как она изменилась. Теперь это уже была не глупенькая изнеженная девочка; джунгли, отнявшие у него разум и силу, вложили их в нее. Он был отвергнут, она стала избранной.

— Я услышал какой-то звук, — сказал он. — Вы ничего не слышали?

— Нет. Вам нужно перевязать порез, иначе он загноится.

Он покорно поплелся за ней в хижину. Это не я убью ее, подумал он. Это она убьет меня.


предыдущая глава | Кости мертвецов | cледующая глава



Loading...