home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XVII

На следующий день они тронулись в путь позже, чем накануне. Стелла спала очень крепко, и ее разбудил только шум пробуждающейся деревни. Вашингтон уже встал и сворачивал свою сетку.

— Почему вы меня не разбудили? — спросила она.

Он посмотрел по сторонам.

— У нас масса времени.

Ее поразило его лицо — белое, напряженное. Он казался стариком. Кожа складками висела на шее и подбородке. Красные опухшие глаза говорили о том, что он совсем не спал.

Уже позабыв о том, как расчувствовался ночью, он смотрел на нее холодным, враждебным взглядом.

— Двое ребят остаются здесь, — сообщил он.

— Почему?

Он старательно отводил глаза.

— Они боятся, — сказал он, продолжая сворачивать сетку.

— Кто остается?

— С нами пойдут Хитоло и полицейский. Мы оставим здесь часть наших запасов на обратную дорогу.

Стелла подошла к выходу и позвала:

— Хитоло! Хитоло!

Носильщиков не было видно. По деревне бесшумно сновали люди, утопая ногами в стлавшемся по земле утреннем тумане. Стелла спустилась по лестнице.

— Хитоло!

Вашингтон вышел следом за ней.

— В чем дело? Чего вы хотите? — спросил он напряженным голосом. — Вам не удастся убедить их. Бесполезно. Они напуганы. Они что-то видели прошлой ночью.

— И что же?

— Неважно, — сказал он. — Они уже были настроены на встречу с чем-то страшным, и вот они чего-то испугались. Нельзя научить думать медведя. Может, это была птица или летучая мышь.

Из-за угла хижины появился Хитоло. Он остановился и посмотрел на них. Стелле показалось, что в глазах его поселилась тревога. Они беспокойно бегали и, казалось, готовы были вылезти из орбит, выпасть, будто глаза сломанной куклы.

— Почему они не хотят идти?

— Они пойдут, миссис Уорвик, — ответил он.

— Хочешь сказать, что они передумали?

— Да, миссис Уорвик. Они пойдут. Я скажу им, и они пойдут. — На его лице промелькнула самодовольная улыбка, но глаза оставались такими же настороженными.

Стелла взглянула на Вашингтона. Он стоял, прислонившись к косяку, и трудно было сказать, что он чувствует, облегчение или ярость.

— Хорошо, Хитоло, займись завтраком.

Он покачал головой.

— Они не хотят задерживаться здесь, синабада. Поедим по дороге. Но не здесь. — Стелла снова посмотрела на Вашингтона, ожидая разъяснений.

— Они боятся, — сказал он. — Они говорят, здесь ночью был колдун. Он может вернуться и забрать их вещи. Нужно идти, а через час устроим привал и позавтракаем.

Спустя четверть часа они вышли из деревни. Носильщики все еще казались испуганными. Они держались вместе, едва не наступая друг другу на пятки — по узкой тропе можно было идти только гуськом. Они перешептывались между собой и не переставали настороженно озираться по сторонам. Вашингтон шел вместе с остальными, а не впереди, как накануне. Он шагал за Стеллой и всякий раз, когда тропа расширялась, пристраивался рядом. Вчера он молчал, сегодня болтал без умолку.

В семь они устроили привал. Носильщики сидели поодаль и жадно ели, по-собачьи впиваясь зубами в пищу и не спуская глаз с деревьев. Завершив трапезу, они вырыли у дороги ямку и закопали объедки, плотно утоптав землю. Они спрятали в кустах консервную банку и забросали ветками, чтобы ее не было видно с дороги. Вашингтон закончил завтрак и сидел, наблюдая за ними.

— Зачем они это делают? — спросила Стелла.

— Опасно оставлять объедки. Если колдун найдет остатки вашей еды, он может использовать их в ворожбе против вас, так же как и любой предмет, который вы носили на теле.

Он говорил тихо, но голос его выдавал возбуждение. Стелла вспомнила, что так же звучал его голос во время их первой встречи, когда он говорил о вада из Эолы. Он верит во все это, подумала она, с любопытством разглядывая его, и он принимает это. Он чего-то боится, но жаждет встречи с опасностью.

Стало светлее, и она яснее видела черты его изможденного, осунувшегося лица. На виске у него пульсировала жилка. Его глаза не бегали по сторонам, как у туземцев. Они округлились, это были глаза загнанного зверя. Страх теперь жил в его сердце, а не в джунглях.

Она знала, что не должна испытывать жалости, но жалела его вопреки своим представлениям о справедливости. Даже самые злобные люди в минуту осуществления своего ужасного замысла вызывают жалость. Ее потрясло не само открытие — открытия теперь случались на каждом шагу, — но заключавшийся в нем парадокс.

Расставшись с иллюзией, что она любила Дэвида, она освободилась от навязанного им мировоззрения. Она думала о Марапаи, об Энтони и Треворе Найалах. Какими они были на самом деле? Ей казалось, что насчет Энтони она не ошибается, но Тревор оставался для нее загадкой. Она никогда не могла составить собственное представление о человеке, поддаваясь чужому, уже сложившемуся мнению о нем. Почему Дэвид кого-то любил, а кого-то недолюбливал? Теперь его отношение к людям казалось ей пристрастным, и она не понимала его. Она не понимала Дэвида, потому что никогда не знала его, а знала лишь его мнения. Возможно, он не был привязан к Тревору, но предпочитал, чтобы остальные думали иначе.

Она поняла, что все, с кем она была знакома, что-то скрывали от нее, пытались оградить ее от опасных откровений, потому что им нравилось в ней именно ее неведение. Всем, кроме одного человека, который единственный уважал ее настолько, чтобы обнаружить перед ней самые, как ему казалось, недостойные свои черты.

Носильщики сгрудились на дороге, выжидающе поглядывая на нее. Она обернулась посмотреть, готов ли Вашингтон выступить в путь. Он сидел на тропе спиной к ней. Сначала она не видела, что он делает. Он стоял на одном колене, голова его была опущена, локти дергались взад-вперед. Он счищал обуглившиеся кусочки картошки со своей тарелки в выкопанную в земле ямку.

У нее свело живот. Она была напугана и возмущена до глубины души, как будто увидела какую-то непристойность.

— Не надо! — вскричала она. — Не надо!

Вашингтон оглянулся и опустил голову. Руки в комках ила напоминали звериные лапы. Зрачки, скошенные в ее сторону, обведены каймой мутных кровавых белков. Он был похож на загнанного в угол пса. Стелла слышала его прерывистое свистящее дыхание.

— Это не для вас! — сказала она. — Оставьте это им. Это их мир. Они знают, что делать. Они знают все лазейки и хитрости. Но вы же цивилизованный человек! Не будьте дураком!

Он медленно выпрямился и повернулся к ней, опустив испачканные руки.

— Дураком! — повторил он и стиснул зубы, лицо его побелело. Он набросился на нее, словно был оскорблен до глубины души. — Дураком! Вы не знаете, что говорите. Только дураки остаются в живых! Цивилизованный человек! Да какая здесь цивилизация! О господи, мы в тропиках! Мы, можно сказать, стоим прямо на экваторе! Да будет вам известно, что здесь все живое — слизни, свиньи, рыбы, деревья, цветы, москиты, люди — все равны, и у всех равные права в борьбе за выживание! Может быть, вы воображаете, что для нас здесь пойдет снег только потому, что в наших жилах течет северная кровь? Это мы должны приспосабливаться к здешней жизни.

Он резко оборвал себя и начал утаптывать землю вокруг ямки. Стелла огляделась вокруг. Хитоло и трое носильщиков выжидающе наблюдали за ними. Они не останутся с нами, подумалось ей, они сегодня же сбегут.

Вашингтон какое-то время не разговаривал с ней. Она понимала, что он злится, поскольку его поймали за недостойным занятием и отчитали как мальчишку. Но когда они, пройдя около километра, вышли к берегу реки, где тропинка тонула в иле, он поравнялся с ней и пошел рядом.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Вы здесь совсем недавно, вы прожили здесь недостаточно долго, чтобы понимать такие вещи. Мы ничего не знаем о папуасах, они не выносят, когда их изучают, поэтому, чтобы их понять, нужно обладать особым чутьем. Вот уже почти сто лет белые люди пытаются жить в тропиках, и выживают только те, кто повинуется их законам и поклоняется их богам.

Казалось, он и не заметил этого получасового молчания и говорил так, будто продолжал прерванную беседу.

— Разве не логично, — говорил он, — что в этой полосе, опоясывающей земной шар, нужно выработать особые способы защиты, чтобы выжить? — Он перешел почти на шепот и все время поглядывал на деревья, растущие вдоль тропы. — В каждой тропической стране существуют местные народы, которые сумели выжить в этих условиях и создали собственную культуру. И неизменно, неизменно каждый сохранившийся народ обладает навыками колдовства, магии, ворожбы и знает тысячи способов укрощения сил зла. Они признают зло. Они признают его и выживают. А мы гибнем. Мы, белые, цивилизованные, как вы это называете, люди, потому что мы не приемлем того, чему не можем найти научного объяснения. Мы думаем, что это детские страхи; мы не хотим снизойти до них и признать свою беспомощность.

— Могут быть и другие причины, — сказала Стелла.

— Какие причины? — В голосе его снова звучало раздражение. Казалось, он не признавал ничего, кроме собственной теории. — Почему же тогда, прожив год или около того в любой тропической стране, белые люди приходят к разладу с собой? Почему их личность начинает разлагаться? Почему их работа не приносит ожидаемых плодов? Почему они сводят счеты с жизнью, сходят с ума, спиваются, болеют?

Он замолчал, а когда снова заговорил, голос его звучал громче и более страстно.

— Потому что они отказываются понять, что это явление, которое они, считая себя просвещенной расой, насмешливо отвергают, существует на самом деле. О господи! Как глупо! Они думают, джунгли — это английский лесок. Они ни разу не проводили ночь в джунглях, как я, одни. Они не хотят жить — из чувства проклятого богом превосходства, — как живут туземцы, нашедшие единственный путь к выживанию, — повинуясь инстинкту, изобретая различные хитрости, сознавая собственную незначительность!

Стелла молчала, и он пустился в рассуждения об инстинктах, об ощущениях, об интеллекте, который идет по ложному следу; о цивилизованном мире, утратившем внутреннее чутье. То и дело он останавливался и смотрел через плечо, и шедшие за ними туземцы тоже останавливались.

К полудню они добрались до деревни и решили расположиться там на ночь. Теперь до Эолы оставался всего день пути.

Вечером, пока носильщики готовили ужин, Стелла пыталась завязать разговор с Хитоло, но чувствовала, что он не хотел откровенничать с ней. Заняв оборонительную позицию, он держался настороженно.

— Носильщики завтра пойдут с нами? — спросила она. Но он только загадочно тряхнул головой, избегая ее взгляда. — Если не пойдут, мы оставим все здесь и возьмем только подарки и немного еды для жителей Эолы.

— У нас нет подарков, — равнодушно ответил он.

— Почему?

— В прошлый раз люди Эолы вернули все подарки.

— Не может быть. Мистер Вашингтон сказал, что у них было с собой много подарков. Перламутровые раковины и каури. И мистер Ситон это подтвердил.

Хитоло кивнул.

— Много подарков. Мистер Вашингтон, мистер Уорвик и мой брат принесли их назад. В Эоле плохие люди. — Он смотрел в сторону. — Плохие люди, — повторил он.

— Что о них говорят здесь? — спросила Стелла, махнув рукой в сторону деревни.

— Плохие люди, — уклончиво ответил он. Он говорил очень кратко, как будто тишина джунглей заставляла его ощутить бесполезность слов.

— Но они хотя бы видели их?

Он быстро огляделся по сторонам.

— Вада, — сказал он.

— Но ведь они поддерживают хоть какую-то связь с ними, — не сдавалась Стелла. — Эола всего в двадцати пяти — тридцати километрах отсюда.

— Вада убили много людей.

Разговор не клеился. Как бы хорошо Хитоло ни знал язык и обычаи белых людей, сейчас это знание притупилось. В нем заговорил страх предков. Стелла хотела бы знать, простил ли он смерть брата или же это страх лишил его памяти. Раньше он держался подчеркнуто обособленно от остальных папуасов — он работал в администрации, считал себя скорее белым, чем туземцем, — но теперь он не отходил от них. Когда он, оставив ее, направился к носильщикам, возившимся с костром, она почувствовала что-то вроде облегчения.

Но их провожатые, вопреки ее ожиданиям, не остались в деревне. Она проснулась рано, около четырех утра, и несколько минут лежала, глядя на серый свет, просачивающийся сквозь москитную сетку.

— Вы не спите? — спросила Стелла.

— Нет, — откликнулся Вашингтон. Услышав нотки облегчения в его голосе, Стелла поняла, что он лежал без сна уже несколько часов.

Сегодня решающий день, подумала Стелла.

— Нужно выйти как можно раньше. Вы не разбудите ребят?

Он ничего не ответил, но поднялся и вышел из хижины. По установившейся между ними молчаливой договоренности теперь решения принимала она. Через минуту он вернулся. Стелла уже встала и убирала постель.

— Они идут?

— Да. — По его тону невозможно было понять, что он думает на этот счет.

Они позавтракали и на рассвете выступили в путь. Накануне они шли по открытой местности, но теперь снова оказались в джунглях. Узкая тропа просматривалась всего на несколько метров. Хотя уже рассвело, в лесу царил полумрак.

Вашингтон пытался заставить туземцев возглавить шествие.

— Они могут сбежать, — объяснил он. Но туземцы отказались, и группу возглавили он и Стелла, шагая бок о бок по узкой тропе. Стелла чувствовала, что он, поминутно прикасаясь к ее руке, плечу, колену, искал защиты от одиночества. Несколько раз она замечала, как его пальцы невольно тянулись к ее руке. Но он, заглушая в себе неуверенность и страх, вовремя спохватывался и отдергивал руку.

Носильщики не отставали от них ни на шаг. Теперь они не переговаривались и двигались так тихо, что приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что они еще здесь. Время от времени Вашингтон останавливался и смотрел через плечо. Его неусыпный надзор придавал носильщикам храбрости, и, как лошади передается страх седока, им передалась его тревога.

Они заговорили только однажды, когда в джунглях впереди раздался кудахчущий крик. Все как один остановились; даже Стелла застыла на месте.

— Это всего лишь птица, — пробормотала она.

Вашингтон, весь сжавшись, словно испуганная собака, проговорил;

— Никогда не слышал, чтобы так кричала птица. — Глаза его дико бегали, лицо окаменело. Он не осмеливался повернуться и показать другим свою, слабость.

Крик повторился, на этот раз более отдаленный и больше напоминающий крик птицы. Носильщики неохотно поплелись дальше.

Но этот крик сильно подействовал на них. Когда через пять минут Вашингтон снова оглянулся, их уже и след простыл.

— Они сбежали!

Стелла резко обернулась. На тропинке никого не было. Она побежала.

— Хитоло! Хитоло!

Она слышала позади топот ног Вашингтона. В пятидесяти метрах от поворота они увидели валявшиеся на тропе вещи. Стелла остановилась.

— Бесполезно, — сказала она. — Нам их не догнать.

Она посмотрела на вещи. Судя по всему, их бросили в панике.

— Хитоло! — Она поднесла сложенные рупором ладони к губам и снова позвала: — Хитоло! — Но голос ее затерялся в чаще.

Вашингтон стоял рядом. Стелла чувствовала его молчаливое присутствие, но даже не повернулась к нему. Ей стало страшно.

— Хитоло! — еще раз крикнула она. Крик приносил облегчение. Он прогонял страх, хотя не было никакой надежды услышать ответный отклик.

Вашингтону ее громкий голос казался дерзким нарушением безмолвия джунглей. Какое-то время он стоял, не шевелясь и не издавая ни звука, потом хрипло выкрикнул:

— Хватит! Хватит!

Только тогда она повернулась к нему. Его голос напомнил ей о том, что она не одна. Она обернулась, и взгляды их встретились.


предыдущая глава | Кости мертвецов | XVIII



Loading...