home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Эпилог

Август, 2005 год, Сан-Франциско

Джошуа Маклейн

Многоуважаемый мистер Северин!

Думаю, что в ближайшее время Энжи не сможет продолжить это письмо. Поэтому я решил закончить его. Как говорится у вас, чтобы расставить точки над «и».

Откровенно говоря, я заставляю себя писать. Самое простое — «убить» текст. Но тогда я чувствовал бы себя виноватым перед Энжи. И, прочитав все, что она написала (прочитав не нарочно, а по стечению обстоятельств), я не смог уничтожить ее слова. Ведь она надеялась, что вы их прочтете… Кроме того, считаю необходимым кое-что прояснить. И надеюсь, что после этого вы больше не побеспокоите нас.

Я бы предпочел сразу перейти к главному. Но не знаю, с чего начать. Я вполне понимаю, что вы должны чувствовать, читая то, что написала моя жена. Но спешу пояснить: это только то, что сохранилось в ее воображении. На самом деле, как мне кажется, все было гораздо хуже.

Должен признаться, что, когда я перечитывал все, что она смогла написать вам, мне трудно было удержаться от многих эмоций. Поэтому прошу простить за несколько неровный стиль.

Что же было на самом деле? Начну с конца. Я нашел Энжи на коктебельской набережной. Говорю «нашел» — но я не искал. Эта встреча была случайной, как и первая — в горах. Представляю, что вы думаете сейчас…

Узнать ее было почти невозможно. Все, о чем она писала выше, — маленькая толика того, что было на самом деле. Лицо и тело ее покрывали синяки и шрамы. Вы должны это знать. Ведь, повторяю — все, написанное ею, написано, когда она получила возможность жить. Я и сам теперь с новой силой понимаю сущность этой девочки — не замечать зла, которым переполнен мир, и в очередной раз удивляюсь вашей черствости и благодарю Бога за то, что он привел Энжи ко мне.

Первая наша встреча выглядела так: передо мной почти на самом краю скалы, с которой открывалось живописное море цветов — осенний лес, — стояло странное существо, перемазанное краской, с копной длинных, скрученных в трубочки волос. Я видел ее со спины и не сразу понял, парень это или девушка. Мое внимание привлек рисунок. А когда она обернулась, я обжегся об глаза. Такие глаза обычно рисуют на иконах — большие, печальные и… пустые. Именно такими глазами смотрят в толпу — на каждого и ни на кого лично. Я не знаю, как вам лучше это объяснить. Если художник, скажем, Рафаэль или Врубель, выбирал своей моделью земную женщину, в их изображениях жило выражение. Но на канонических полотнах — образ обобщенный. Лица святых — неэмоциональные. И поэтому они меньше понятны простым смертным. Вот такое лицо было тогда у девушки-художницы. Мне стало страшно. Затем я часто вспоминал это лицо, жалел, что не посмел заговорить…

А два года спустя снова увидел ее у моря. Хотя узнать ее было довольно трудно. Как я уже говорил, лицо, руки, ноги были покрыты синяками и царапинами. Одни были совсем свежие, другие заживали. Лицо, если смотреть на него в профиль, почти плоское, как вы видите на бумаге, запястья — тоненькие, как у ребенка. Взгляд, конечно же, изменился. В нем больше не было пустоты — только удивление. Видеть его было еще невыносимее.

Энжи сидела на набережной в ряду других уличных художников и рисовала портреты. Я заказал свой. Пока она рисовала, огонь выжигал меня изнутри. Вообще, в вашей стране — такой прекрасной и дикарской — этот огонь в себе я чувствовал не впервые. Возможно, потому что мои прадеды родились здесь… Но в этой девочке для меня словно сконцентрировалась вся боль от того, что я успел увидеть и узнать.

Я не решался заговорить с ней. Минут через сорок (я всячески оттягивал окончание работы — отходил покурить, крутился на стуле) она закончила. Портрет получился хорошо. Я заплатил за него вдвое больше, чем она попросила. Но Энжи вернула мне сдачу. Я немного отошел и стал наблюдать. Увидел, как к ней подошел какой-то тип в спортивных штанах и Энжи отдала ему деньги. Тип отсчитал какие-то копейки и протянул ей. Она благодарно улыбнулась и снова замерла, глядя на поток отдыхающих. Она работала с удовольствием. Я наблюдал за ней до поздней ночи. В свете фонарей она напоминала прозрачную ночную бабочку.

Затем она собрала вещи и ушла в сторону торговых палаток. Там купила чипсы и кофе в пластиковом стаканчике и пошла куда-то вглубь кипарисовой аллеи.

Огонь жег меня все сильнее. Она не должна была находиться здесь! Это я чувствовал каждой клеточкой своего тела. Вы же понимаете, о чем я говорю?

Я стоял под тенью старого раскидистого дерева и был готов простоять до утра, если бы она (а это было вполне вероятно) легла спать прямо на скамье. Но, съев чипсы, она направилась в сторону пляжа, где уже зажгли костер бродяги. Я едва успел перехватить ее у самых ступенек каменной ограды.

Не помню, что говорил…

Гораздо позже я понял, что слова для Энжи весили так же мало, как и деньги. Она доверяла ощущениям. Она улыбнулась мне. В этот момент мне показалось, что я искупался под солнечным душем. Я предложил ей поужинать вместе. Со стороны это, наверное, выглядело довольно грубо… Но Энжи была далека от реальности. К ней протягивали руку с куском хлеба — она не могла ее оттолкнуть. Все просто…

Еще тогда я с ужасом подумал, что, воспринимая все так буквально, она пережила много неприятных, возможно, опасных моментов.

… Нас не пустили ни в один более или менее приличный ресторан. Оборванные шорты и вылиняла футболка — это все, что у нее было. Все, что принадлежало ей, кроме полотняной корзины с бумагой и пастельными карандашами.

Тогда я повел ее в круглосуточный супермаркет, набрал всего, что можно было съесть в номере гостиницы без особого приготовления. Слава Богу, времена изменились, и я смог провести ее к себе без особых проблем. Дал ей халат, показал, где ванная комната.

Когда она оттуда вышла, удивиться пришлось мне. Она была настоящей красавицей. Это я заметил еще там, в горах. А теперь она вышла ко мне такая сияющая, с длинными рыжеватыми волосами, тонким нежным лицом, грациозная в каждом движении. Я смутился, как смущаются в присутствии особ королевской династии.

Вот так это было, так начиналось…

Всю ночь я просидел в кресле, глядя, как она спит. Думаю, она впервые за все время, прошедшее с нашей первой встречи, спала в нормальной кровати.

Больше я не отпускал ее.

Не знаю, насколько вы романтик и способны понять меня, но я чувствовал, что в мои руки упала звезда…

Когда — утром — я спросил, как ее зовут, она произнесла странное слово, некое странное созвучие: «И-е-ланум»…

Тогда я еще мало знал о ней, но понял, что ее необходимо вывезти отсюда. Вывезти, как вывозят старинные иконы и антиквариат. Нет, не подумайте, что я считал ее дорогой вещью или просто красивой женщиной. Поверьте, в своей жизни я видел и то, и другое…

Прошло почти полгода, прежде чем я смог легализовать ее, купив документы, и вывезти отсюда.

Мы переезжали из города в город. Я занимался научной работой, которая позволяла свободно передвигаться по стране. К исследованию искусства начала пятнадцатого века я добавил тему фольклора в старинной украинской вышивке, и это дало возможность путешествовать по отдаленным уголкам. На самом деле работу я закончил и вовсе перестал о ней заботиться. Все время я занимался Энжи. Она наконец заговорила, начала нормально есть…

Здесь я должен сделать признание. Однажды случайно (это было в парикмахерской какого-то маленького районного центра) я увидел вас по телевизору. Это было одно из многочисленных ток-шоу. Телевизор стоял посреди зала, и я невольно, как и другие клиенты, смотрел на экран. Ничего не воспринимал, пока не увидел фотографию Энжи.

Я едва удержался на месте!

В ту ночь я не спал… Тогда я уже знал, что Энжи ушла из дому, что у нее были вы.

Но не более. Кроме того, я боялся расспрашивать. Мои вопросы вызывали у нее такие приступы отчаяния, что приходилось пользоваться медикаментами. Я мечтал поскорее вывезти ее, показать лучшим психиатрам, которых знал лично.

В ту ночь после передачи меня мучил один вопрос: могу отдать ее вам?

Вопрос был риторическим. Ответ на него я имел однозначный. Но я видел ваши глаза! И если раньше я считал вас деспотом и злодеем, то теперь это впечатление развеялось.

Я понял, что-то не сложилось. Что-то на «высшем» уровне, о чем мне знать не стоит…

Вы, наверное, удивитесь, но я вас разыскал. Я хотел увидеть вас. Решение было нелогичным и почти женским. Ведь только женщины стремятся встретиться с соперницей, чтобы убедиться, что она… моложе и красивее. Но у меня была другая цель: хотел убедиться, правильно ли поступаю. Перед отъездом у нас оставалось несколько дней, которые мы провели в столице. Энжи не выходила из номера отеля, я улаживал дела. Наверное, вы хотели бы узнать, пытался ли я разыскать ее родителей? Могу ответить: да. И здесь все было в мою пользу. Мать находилась в психиатрической больнице, у отца уже была другая жена, и, судя по телепередачам, он был погружен в политические игры. Итак, оставались вы. И я подстерег вас у подъезда. Да, я видел вас… Вы вышли, пошли к своему авто, постояли, зажигая сигарету. Я впитывал каждое ваше движение. Только представьте, я бы подошел… и через час Энжи могла бы быть с вами. Я колебался только одно мгновение. За это мгновение я понял: не стоит. Не подумайте, что говорю так, чтобы оправдать свой поступок. Нет. Если бы Энжи могла быть счастливой с вами, я бы отступил. Но в вашей стране я сделал много странных наблюдений: мужчины здесь всегда требуют жертвоприношения.

Этого я никогда не мог понять! У вас удивительно красивые женщины, более того, они нуждаются в вас и склоняются перед вами, они пытаются стоять в тени и подавать вам полотенца, несмотря на то что устают и страдают не меньше. С материнских рук вы переходите в руки своих невест, оставаясь вечными детьми…

Я не мог бросить Энжи в таком мире! Я не хотел, чтобы она должна была оправдываться перед вами… Ни теперь, ни потом.

…Я отправлю вам это письмо, сотру ваш адрес и сразу изменю свой. Когда Энжи вернется из больницы, она не будет помнить, что писала вам. Надеюсь, что это было последнее психотерапевтическое обследование…

Я заберу ее через несколько недель. Я знаю, что она сядет в кресло на нашем балконе, я заверну ее ноги пледом, и она будет смотреть на океан… А я буду смотреть на ее трогательную тонкую шейку и чувствовать, что душа моя спокойна: я нашел то, чего мне не хватало в этом безумном мире.

И последнее. То, что написать труднее. Но я должен это произнести, а вы должны это знать: она не любит меня…

Прощайте!


предыдущая глава | Пуговицы | Часть 1



Loading...