home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

Первое, что я вижу, открыв глаза, — это мои старые ходики, лежащие на тумбочке у кровати. Странное ощущение испытываешь, взяв в руки собственное сердце. Кукушка, припудренная пылью, онемела навсегда. Я чувствую себя призраком, спокойно покуривающим сигаретку на своей могильной плите, — с той лишь разницей, что я пока еще жив. На мне какая-то пижама, а в вены воткнуты две трубочки, — неужели мне придется вечно таскать их с собой?

Разглядываю свое новое сердце: стрелок никаких нет, работает бесшумно. Сколько же времени я спал? С трудом встаю на ноги, все кости болят. Мельеса нигде нет, за письменным столом сидит незнакомая женщина в белом халате. Верно, его новая красотка. Я жестом подзываю ее. Она вздрагивает, словно увидела привидение, у нее даже руки трясутся. Я думаю: наконец-то и мне удалось хоть кого-то напугать.

— Ох, как я счастлива, что вы поднялись! Если бы вы знали…

— Я тоже счастлив. А где Мельес?

— Присядьте, я должна вам кое-что объяснить.

— Мне кажется, я пролежал не меньше ста пятидесяти лет, так что позвольте мне постоять хоть несколько минут.

— Честно говоря, вам бы лучше выслушать меня сидя… Мне нужно сообщить вам нечто важное. То, о чем никто не решался говорить с вами до сих пор.

— Где Мельес?

— Он уже несколько месяцев как вернулся в Париж. А меня попросил ухаживать за вами. Знаете, он вас очень любит. И его все время мучила мысль, что часы так действуют на ваше воображение. Когда с вами произошел тот несчастный случай, он не мог себе простить, что не открыл вам правды о вашем подлинном устройстве, хотя вряд ли это изменило бы ход событий. Но теперь вы должны все узнать.

— Какой несчастный случай?

— А вы даже не помните? — грустно спрашивает женщина. — Это было в Марбелье, вы пытались вырвать часы, вживленные в ваше сердце.

— Ах да…

— Мельес собирался вставить вам другое сердце, чтобы поднять настроение.

— Только чтобы поднять настроение?! Да ведь мне грозила смерть!

— О, всем нам кажется, что разлука с любимым человеком грозит смертью. Но когда я говорю о вашем сердце, я имею в виду только механику. Так вот, выслушайте меня внимательно. Я знаю, вам будет очень трудно поверить в то, что я скажу…

Она садится рядом со мной, сжимает мою руку. Я чувствую, что она дрожит.

— Дело в том, что вы прекрасно могли бы жить без этих часов — и без старых и без новых. Они не оказывали никакого воздействия на ваше физическое сердце. Это не настоящий протез, а всего лишь плацебо, которое, с медицинской точки зрения, ни на что не влияет.

— Но… этого не может быть! Тогда зачем бы Мадлен затеяла все это?

— Наверняка в психологических целях. Думаю, она хотела уберечь вас от своих собственных демонов, как это делают тем или иным образом многие родители.

— Ну, теперь-то мне ясно, почему она советовала мне обращаться за помощью к часовщикам, а не к докторам. Вы просто не разбираетесь в этой области медицины, вот и все.

— Я знаю, вам трудно с этим смириться, слишком уж это неожиданно, но сейчас, простите за такую метафору, пора перевести стрелки ваших часов на реальное время — если вы хотите начать жить по-настоящему.

— Я не верю ни единому вашему слову!

— Вполне естественно, ведь вы всегда слепо верили в свою историю с сердцем-часами.

— Откуда вам известна моя история?

— Я о ней прочитала… Мельес описал ее вот в этой книге.

На обложке название: «Человек-трюк». Я торопливо перелистываю страницы, пробегаю глазами рассказ о нашей эпопее, о путешествии через Европу. Гранада… Встреча с Мисс Акацией… Появление Джо…

— Только не нужно сразу читать конец! — внезапно говорит она.

— Почему?

— Для начала вы должны свыкнуться с мыслью, что ваша жизнь не зависит от ваших часов. Только таким способом вы сможете изменить конец этой книги.

— Никогда не смогу поверить и уж тем более свыкнуться…

— Вы потеряли Мисс Акацию, потому что свято верили в свое деревянное сердце.

— Не хочу этого слышать!

— Вы могли бы разобраться во всем сами, но эта история с искусственным сердцем так глубоко укоренилась в вашем сознании, что… Словом, сейчас вы должны мне поверить. Если хотите, можете прочесть третью четверть книги, но будьте готовы к тому, что это станет для вас тяжелым ударом. И все же вам придется начать другую жизнь.

— Почему же Мельес никогда не говорил со мной об этом?

— Мельес сказал мне, что вы были не способны его услышать — в переносном смысле, конечно. Он побоялся рассказать вам всю правду в тот день, когда вы в шоковом состоянии лежали в его мастерской после вашего «несчастного случая». И ужасно винил себя за то, что не сделал этого раньше… Мне кажется, его восхищала сама идея создания такого сердца, — ведь и ему не так много надо, чтобы поверить в невозможное. Видя, как вы живете с этой незыблемой верой, он и сам воодушевлялся… Вплоть до той трагической ночи.

— У меня сейчас нет никакого желания возвращаться к тем событиям.

— Я понимаю, но мне необходимо рассказать, что произошло сразу после них… Может, хотите что-нибудь выпить?

— Да, спасибо, только не спиртного, у меня еще болит голова.

Медсестра уходит за питьем, а я рассматриваю свои старенькие изломанные ходики, лежащие на ночном столике, а потом новые часы — в груди, под смятой пижамой. Металлический циферблат со стрелками под стеклом. Над цифрой «12» красуется нечто вроде велосипедного звонка. От этих часов у меня покалывает в груди: такое ощущение, будто в меня вставили чье-то чужое сердце. Интересно, что еще собирается мне наплести эта странная дама в белом.

— В тот день, — продолжает медсестра, — когда Мельес ушел в город за новыми часами, чтобы хоть как-то вас утешить, вы попытались завести старые сломанные ходики. Вы это помните?

— Да… смутно…

— И по словам Мельеса, вернувшись, он застал вас на грани обморока, вы были в крови.

— Верно. У меня кружилась голова, и земля словно притягивала к себе…

— Дело в том, что у вас началось внутреннее кровотечение. Когда Мельес это понял, он вспомнил обо мне и срочно разыскал. Может быть, он слишком быстро забыл мои поцелуи, но сохранил в памяти таланты медсестры. Я успела остановить кровотечение в самый последний момент, но вы так и не пришли в себя. Мельес настоял на операции, которую обещал вам. Он говорил, что вы очнетесь в лучшем психологическом состоянии, имея в груди новое сердце-часы. Для него эта пересадка имела почти мистическое значение. Он очень боялся, что вы умрете.

Я слушаю, как она рассказывает мою историю, и мне кажется, что она говорит о ком-то другом, кого я знаю весьма отдаленно. Очень уж трудно сочетать все эти небылицы с моим представлением о действительности.

— Я была по уши влюблена в Мельеса, хотя он, прямо скажем, не отвечал мне взаимностью по-настоящему. И согласилась ухаживать за вами в первую очередь для того, чтобы иметь возможность видеться с ним. Но потом начала читать его книгу «Человек-трюк», и меня привлекла сама ваша личность. Так что я теперь с головой ушла в эту историю — в буквальном и переносном смысле. С той поры я вас и опекаю.

Я буквально онемел от изумления. Кровь бьется в висках толчками, посылая странные сигналы в мозг: «А вдруг это правда?.. А вдруг это правда?.. А вдруг это правда?..»

— По словам Мельеса, вы разломали свое сердце прямо на глазах Мисс Акации, желая показать ей, как страдаете и как любите ее. Глупый, а главное, бессмысленный поступок. Но вы только-только вышли из подросткового возраста и вдобавок сохранили при себе детские мечты, которые упорно смешивали с реальностью, чтобы выжить.

— Еще несколько минут назад я действительно был этим самым подростком с детскими мечтами…

— О нет, вы перестали им быть в тот момент, когда решили расстаться со своим старым сердцем. Вот именно этого и боялась Мадлен: она боялась, что вы станете взрослым.

Чем упорнее я твержу себе: «Невозможно!», тем упорнее у меня в голове звучит: «Возможно».

— Я просто пересказываю то, что прочла о вас в книге Мельеса. Он мне дал ее перед самым своим отъездом в Париж.

— А когда он вернется?

— Думаю, никогда. Он стал отцом двоих детей и много работает над изобретением движущейся фотографии.

— Отцом?..

— Вначале он писал нам каждую неделю — вам и мне. Ну, а теперь иногда не дает о себе знать долгие месяцы; по-моему, он просто боится узнать от меня о… вашей кончине.

— Позвольте, как это — долгие месяцы?

— Да ведь у нас сегодня 4 августа 1892 года. Вы пролежали в коме около трех лет. Я знаю, вам трудно в это поверить. Но взгляните на себя в зеркало. Посмотрите, как у вас отросли волосы.

— Сейчас я не хочу ничего видеть.

— В первые три месяца вы еще открывали глаза на несколько секунд, не больше. Потом, проснувшись однажды, произнесли какие-то слова о Мисс Акации и снова впали в беспамятство.

При одном упоминании о Мисс Акации во мне с прежней силой вспыхивает безумная любовь к ней.

— С начала нынешнего года ваши пробуждения становились все более регулярными. И вот сегодня вы окончательно пришли в себя. Знаете, люди иногда выходят даже из такой долгой комы, как ваша, это бывает. В конце концов, кома — всего лишь очень-очень долгий сон. И теперь вы здоровы — какое удивительное счастье! Мельес сошел бы с ума от радости… Однако вполне возможно, что у вас будут провалы…

— Какие провалы?

— Из такого долгого путешествия человек не возвращается совсем здоровым. Если вы помните, кто вы, — это уже необыкновенная удача.

Я ловлю свое отражение в застекленной двери мастерской. Три года! Эти слова звучат для меня похоронным звоном. Три года… Я — живой мертвец. Как ты провела эти три года, Мисс Акация?

— Значит, я действительно жив, или это сон, кошмар, а может, и смерть?

— Нет, вы целиком и полностью живы — очень изменились, но живы.


Первым делом я избавляюсь от мерзких трубочек, больно натиравших мне кожу на руках, затем привожу в порядок свои мысли и эмоции, одновременно поглощая настоящий, реальный обед.

Мисс Акация вновь завладела моими чувствами. Значит, дела мои не совсем плохи, раз меня тянет к ней так же сильно, как в день моего десятилетия. Нужно срочно ее разыскать. Я ни в чем не могу быть уверен, кроме одной вещи, самой важной на свете: я люблю ее. Одно лишь сознание того, что ее здесь нет, вызывает жгучую, невыносимую боль у меня в груди. Если я не попытаюсь ее разыскать, мне незачем больше жить.

У меня нет выбора, я должен вернуться в «Экстраординариум».

— Но вы не можете идти туда в таком виде!

И все же я бегу, даже не кончив есть, бегу в сторону города. Никогда еще я не бежал так медленно. Свежий воздух, врываясь в легкие, режет их, как стальным ножом; я чувствую себя столетним старцем.

На подступах к Гранаде белая известь на стенах домов смешивается с голубизной неба в необъятных красильнях охряно-желтой пыли. Где-то в переулке я встречаюсь со своей тенью и не узнаю ее. Как не узнаю и свое совершенно новое отражение, мелькнувшее в стекле витрины. Длинные волосы и борода придают мне сходство с Санта-Клаусом — до того, как он обзавелся толстым пузом и седыми космами. Но дело не только в этом. Я как будто раздался в плечах. Боли в костях изменили мою походку; кроме того, башмаки безжалостно натирают ноги, словно стали тесны. Завидев меня, детишки испуганно прячутся за юбками матерей.


На углу какой-то улицы мне бросается в глаза афиша, представляющая Мисс Акацию. Я долго разглядываю ее, содрогаясь от горького желания. Взгляд Мисс Акации стал тверже и острее, хотя она по-прежнему не носит очков. Зато у нее теперь длинные, покрытые лаком ногти. В общем, Мисс Акация выглядит еще прекрасней, чем прежде, а я — я стал первобытным дикарем в измятой пижаме.

Добравшись до «Экстраординариума», бегу прямиком к «Поезду призраков». При виде павильона во мне мгновенно просыпаются самые сладостные воспоминания. Увы, очень скоро к ним примешиваются и самые мрачные.

Я сажусь в вагончик и вдруг замечаю Джо. Он курит сигарету, сидя на площадке. Кажется, туннель стал шире и длиннее. И внезапно… внезапно я вижу Мисс Акацию, сидящую впереди меня, через несколько рядов. Сердце мое, молчи! Она меня не узнаёт. Сердце мое, молчи! Никто меня не узнаёт. Еще бы — я и сам едва узнаю себя. Джо пытается напугать меня наряду с другими посетителями. Дудки, это ему не удастся! Зато ясно, что талант душителя грез остался при нем: выходя из «Поезда призраков», он целует Мисс Акацию. Но на сей раз я не позволю себя раздавить. Ибо теперь аутсайдером буду я!

Мисс Акация затягивается сигаретой Джо. Этот интимный жест производит на меня такое же убийственное впечатление, как их поцелуй. Они стоят рядом со мной, всего в нескольких метрах, и я гляжу на них, затаив дыхание.

Он снова целует ее. Машинально, бездумно — как моют посуду. Ну, можно ли целовать машинально и бездумно такую девушку?! Что я могу сказать? Верните ее мне! Вот тогда вы увидите, сколько сердца я вложу в свои поцелуи, из чего бы оно ни было сделано! Чувства мои рвутся наружу, но я изо всех сил сдерживаю их.

Искры ее голоса щиплют мне глаза, точно слезоточивый газ с запахом клубники. Когда же она меня наконец узнает?!

И хватит ли у меня сил сказать ей правду хоть на этот раз, или, если дело обернется скверно, хватит ли сил скрыть от нее все?

Джо возвращается в «Поезд призраков». Мисс Акация проходит мимо меня своей обычной стремительной походкой — словно миниатюрный ураган. Волны ее аромата знакомы мне так же хорошо, как запах моего детского одеяла. Вдохнув его, я почти забываю, что передо мной теперь жена моего злейшего врага.

— Здравствуйте, — говорит она, заметив меня.

Нет, она все еще не узнаёт. Горе наваливается на мои плечи невыносимым грузом. Я вижу синяк на ее левом колене.

И с налета решаюсь заговорить, даже не представляя, чем это кончится:

— Вы по-прежнему не носите очки, да?

— Верно, только мне не очень нравится, когда над этим подшучивают, — отвечает она с кроткой улыбкой.

— Я знаю…

— Откуда вы знаете?

«Я знаю, что мы поссорились из-за Джо и из-за моей ревности; знаю, что вышвырнул свое сердце на помойку, потому что не умел тебя любить; знаю, что хочу все начать сначала и научиться любить тебя как надо, потому что люблю тебя больше всего на свете». Вот что мне следовало сказать ей. Слова теснятся у меня в голове, рвутся с языка, но не вылетают наружу. Вместо этого я смущенно покашливаю.

— Почему вы ходите по улице в пижаме? Вы случайно не сбежали из больницы?

Она говорит со мной так деликатно, словно перед ней дряхлый старик.

— Нет, не сбежал, а вышел… Вышел после очень тяжелой болезни…

— Ну, что ж, теперь вам бы нужно подыскать себе одежду, сеньор!

И мы улыбаемся друг другу совсем как прежде. На минуту мне кажется, что она меня узнала, — по крайней мере, я начинаю втайне уповать на это. Мы прощаемся — «До скорого!» — и я иду обратно, в мастерскую Мельеса, лелея в душе робкую надежду.


— Не медлите, откройтесь ей поскорее! — убеждает меня медсестра.

— Подожду еще немного, мне надо заново привыкнуть к ней.

— И все же не тяните с этим… Однажды вы уже потеряли ее, скрыв свое прошлое! Что будет, если, обняв вас, она обнаружит в вашей груди новые часы? Кстати, вам бы не хотелось, чтобы я их удалила — раз и навсегда?

— Да, мы обязательно это сделаем. Только чуть позже, когда я совсем оправлюсь, ладно?

— Но вы уже оправились… Давайте я пока хотя бы подстригу вам волосы и сбрею эту дремучую бороду!

— Нет-нет, не все сразу! А вот не найдете ли вы мне какой-нибудь старый костюм Мельеса, который ему уже не нужен?


Время от времени я прихожу на свой излюбленный пост неподалеку от «Поезда призраков». Таким образом мы с ней встречаемся как бы случайно. Между нами возникает нечто вроде сообщничества, настолько похожего на прежнюю близость, что временами, когда я весело улыбаюсь, меня душат слезы. Случаются минуты странного молчания, и я думаю: наверное, она уже все поняла, просто ничего не говорит. Впрочем, это на нее совсем не похоже.

Я стараюсь не раздражать Мисс Акацию. Вот они — уроки, которые я извлек из своей первой любовной неудачи. У меня еще сохранилась старая привычка идти напролом, однако теперь боль обуздывает или, во всяком случае, смягчает мой нетерпеливый нрав.

Я чувствую, что снова начинаю лукавить, но короткие мгновения встреч с Мисс Акацией, под моей новой маской, дарят мне столько счастья! При мысли, что я могу лишиться этого, у меня все сводит внутри.

Наше тайное знакомство длится уже больше двух месяцев, а Джо как будто ничего не замечает. Теперь мне жмут даже башмаки Мельеса. Что же до его костюма, он выглядит на мне так, словно я бродил в нем по воде, ловя креветок, и он скукожился вконец. Жеанна — так зовут медсестру — считает все эти метаморфозы следствием моей долгой комы. Кости, сжатые наподобие пружин в течение трех лет, теперь пытаются наверстать упущенное. Даже лицо и то изменилось — расширился подбородок, резче выступили скулы.

— А вот и он опять, наш кроманьонец в своем новеньком наряде! — бросает при встрече со мной Мисс Акация. — Нам бы еще парикмахера, и мы приобрели бы совсем цивилизованный вид, — добавляет она сегодня.

— Если вы будете дразнить меня кроманьонцем, я вообще откажусь сбривать бороду.

Это у меня вырвалось как-то невольно. Мельес наверняка шепнул бы мне: «Dragando piano!»[18]

— Даже если вы ее сбреете, я все равно буду звать вас кроманьонцем, нравится вам это или нет…

Ну, вот мы и вернулись наконец к прежним опасным минутам перепалок. Не могу сказать, что наслаждаюсь ими, но даже и это настолько приятней, чем разлука с ней!

— Вы мне напоминаете одного бывшего возлюбленного.

— Скорее бывшего или скорее возлюбленного?

— И то и другое.

— А что, он тоже носил бороду?

— Нет, просто напускал на себя таинственность, как вы. И верил в свои бредни — вернее, он-то называл их мечтами. Мне казалось, что ему просто хотелось произвести на меня впечатление, но он и вправду верил в них.

— А может, и верил, и хотел произвести впечатление?

— Может быть… Не знаю. Он умер несколько лет назад.

— Умер?

— Да. Как раз сегодня утром я носила цветы на его могилу.

— А что, если он притворился, будто умер, чтобы произвести на вас впечатление или чтобы вы ему поверили?

— О, на такое он был вполне способен, но не стал бы ждать три года, чтобы вернуться.

— От чего же он умер?

— А вот это для всех загадка. Одни будто бы видели, как его сбросила взбесившаяся лошадь, другие говорят, что он погиб в пожаре, который сам же нечаянно и устроил. А я думаю, он умер от приступа ярости после нашей последней ссоры — ужасной ссоры. Но одно несомненно: раз он погребен, значит, умер. Будь он жив, он сейчас находился бы здесь. Со мной.

Призрак, укрывшийся за своей бородой, — вот кто я такой.

— Наверное, он слишком сильно вас любил.

— Слишком сильно любить нельзя!

— Значит, он плохо умел любить?

— Не знаю… А вы не находите, что выспрашивать о моем первом возлюбленном, умершем три года тому назад, не лучший способ обольщать меня?

— Может, есть какой-нибудь другой способ обольстить вас?

— Есть: не стараться меня обольстить.

— Я так и знал! Вот почему я вас и не обольщаю.

Она улыбнулась.

И тут я чуть было не признался ей, чуть не сказал всю правду. При старом сердце так бы оно и случилось, но теперь все по-другому.

И я побрел в мастерскую, чувствуя себя вампиром, который возвращается в гроб, стыдясь того, что впился в шею такой красавице.


«После этого ты уже никогда не будешь прежним», — сказал мне Мельес перед операцией.

Сожаления и угрызения совести теснятся у опасной черты. Всего несколько месяцев прошло, а мне уже опостылела эта жизнь в облегченном варианте. Выздоровление мое завершилось, и я хочу снова кинуться в пламя, сбросить свою маску — дремучую бороду и всклокоченную гриву. Я, конечно, рад, что немного подрос, но пора уже преодолеть рубеж игры в прятки, покончить с этими встречами под чужой личиной.

Нынче вечером я ложусь в постель с твердым намерением покопаться в мусорной корзине с воспоминаниями и мечтами. Хочу посмотреть, не осталось ли чего-нибудь от моего прежнего сердца, с которым я влюбился.

Мои новые часы идут почти бесшумно, но уснуть я все равно не могу. Старые ходики лежат в картонной коробке на полке. Может, если их починить, все пойдет как прежде? И не будет никакого Джо, никакого режущего грудь ножа между стрелками. И я смогу вернуться в те времена, когда любил простодушно, не строя хитроумных планов, когда бросался вперед очертя голову, не боясь разбить лоб о свои мечты. Вернуться в прошлое, когда я не знал страха, мог сесть в розовую ракету любви, не пристегнув ремни безопасности. Теперь я вырос и стал рассудительней, но отчего же мне так трудно сделать решительный шаг к той, рядом с которой всегда буду чувствовать себя десятилетним мальчишкой?! Мое старое сердце, пусть покореженное, пусть и вырванное из груди, все-таки помогало мне грезить куда более пылко, чем новое. Потому что оно было «настоящим», оно было моим. А я сломал его, как последний дурак. И в кого же я превратился? В самозванца, занявшего собственное место? В свою собственную тень?

Я достаю картонную коробку, бережно вынимаю из нее ходики и кладу на кровать. В воздух взлетает облачко пыли. Ощупываю свои прежние шестеренки, и во мне мгновенно просыпается боль или, скорее, воспоминание об этой боли. И почему-то сразу становится легче.

Еще несколько секунд — и часы начинают пощелкивать, точно скелет, который учится ходить, но тут же останавливаются. Меня охватывает нетерпеливый восторг — точно такой же, как тот, что унес меня когда-то с вершины эдинбургского холма в нежные объятия Мисс Акации. Я привязываю стрелки к циферблату двумя обрывками хлипкой веревочки.

Всю ночь я провозился со своим старым сердцем, пытаясь оживить его, но ничего не вышло — мастер из меня никудышный. Однако ближе к утру я принял решение. Пойду к той, что стала теперь великой певицей, и скажу ей всю правду. Старые ходики я уложил обратно в коробку. Хочу преподнести их Мисс Акации. На сей раз я отдам ей не только ключик, но и все сердце целиком, в надежде, что она согласится починить нашу сломанную любовь.

Я шагаю по центральной аллее «Экстраординариума» — ни дать ни взять приговоренный к смерти. По дороге встречаю Джо. Наши взгляды скрещиваются, как в дуэли героев вестерна при ускоренной съемке.

Мне больше не страшно. Впервые в жизни я ставлю себя на его место. Уже сегодня я намерен вернуть Мисс Акацию, как сделал некогда он, явившись в «Поезд призраков». Я думаю о ненависти, которую он питал ко мне в школе, когда я не мог удержаться, чтобы не говорить о ней, а он терпел адские мучения из-за разлуки с ней. Теперь этот верзила внушает мне какое-то подспудное ощущение родства. Я гляжу ему вслед до тех пор, пока он не скрывается из поля зрения.

На площадку «Поезда призраков» выходит Бригитта Хейм. Завидев ее шевелюру, похожую на растрепанную метлу, я даю задний ход. Весь облик этой высохшей колдуньи дышит одиночеством. Бедняга — она выглядит такой же мрачной и унылой, как туннель, по которому курсирует ее поезд. Сейчас я мог бы спокойно поболтать с ней, оставаясь неузнанным. Но как вспомню ее скрипучий голос и готовые мнения на все случаи жизни, становится тошно.


— Мне нужно кое-что тебе сказать!

— Мне тоже!

В этом вся Мисс Акация, — у нее прямо талант устраивать так, что все мои задумки рассыпаются на ходу.

— Я больше не хочу, чтобы… О, кажется, ты принес мне подарок? Что в этом свертке?

— Сердце, разбитое на тысячу кусков. Мое…

— Для человека, который решил не обольщать меня, ты слишком упорно держишься за свои фантазии.

— Забудь о вчерашнем самозванце. Сегодня я решил открыть тебе всю правду…

— Правда состоит в том, что ты непрерывно обольщаешь меня, в этом костюме и с нечесаными лохмами. Но, должна признаться, мне это даже нравится… отчасти.

Я стискиваю в ладонях ее ямочки. Они не утратили ни капли своей нежной прелести. Молча, без единого слова, приникаю к ее устам. Их бархатистая податливость на миг заставляет меня позабыть о благих намерениях. И тут — уж не почудилось ли мне? — в коробке что-то слабо звякнуло. Поцелуй завершился, оставив у меня во рту вкус красного перца. За ним следует второй. Более настойчивый, более глубокий, из тех, что включают электрический ток воспоминаний — драгоценных сокровищ, до времени таившихся на самом донышке души. «Вор! Самозванец!» — вопиет мой мозг. «Потерпи, поговорим об этом позже!» — отвечает мое тело. Сердце готово разорваться на части, из последних сил отбивая беззвучную зорю любви. Простая, чистая радость прикосновения к ее коже пьянит меня, заглушая мерзкое сознание того, что я наставляю рога самому себе. Это сочетание счастья и муки невозможно, невыносимо. Обычно я бываю предельно счастлив, а уж потом предельно несчастен — так солнечную погоду сменяет дождь. Но сейчас грозовые молнии пронзают самое синее небо на свете.

— Я же просила позволить мне говорить первой, — грустно шепчет она, высвобождаясь из моих объятий. — Я решила больше не видеться с тобой. Я ведь понимаю, к чему это ведет. Мы встречаемся уже несколько месяцев, но я-то влюблена в другого, очень давно влюблена. И затевать новый роман было бы просто смешно, ты уж меня прости. Я все еще люблю того…

— Знаю, ты любишь Джо.

— Нет, Джека, моего первого возлюбленного, я тебе говорила о нем, потому что ты мне иногда его напоминаешь.

Большой взрыв разнес в пыль мою эмоциональную галактику. Слезы — жгучие, обильные — брызнули у меня из глаз так неожиданно, что я не успел, не смог их удержать.

— Прости, я не собиралась тебя огорчать, но однажды я уже вышла замуж без любви и не хочу повторять свою ошибку, — говорит она, обняв меня своими хрупкими, как крылья, руками.

Сквозь мокрые ресницы я вижу перед собой пестрые радуги. Собрав все свое мужество, протягиваю ей пакет с сердцем-часами.

— Нет, я не могу принять от тебя подарок. Не сердись, правда не могу. Стоит ли усложнять наши отношения, ведь они и без того запутанны.

— Ты хотя бы открой и посмотри, ведь этот подарок предназначен только тебе. Если ты его не возьмешь, он больше никому не пригодится.

Она неохотно соглашается. Ее изящные, тоненькие, тщательно наманикюренные пальчики рвут обертку. Она натянуто улыбается. Какая трогательная минута: человек преподносит собственное сердце в подарочной упаковке женщине своей мечты — чудесно, не правда ли?!

Она встряхивает коробочку, делая вид, что хочет угадать ее содержимое.

— Там что-то хрупкое?

— Да, хрупкое.

На ее лице ясно читается смятение. Она осторожно поднимает крышку. Ее пальцы шарят в глубине коробки и вытаскивают на свет божий мое старенькое сердце-ходики. Вот уже показался верх циферблата, за ним центральная его часть и две подвязанные бечевкой стрелки.

Она рассматривает их. Без единого слова. Затем нервно роется в сумочке, извлекает оттуда очки и неловко водружает их на свой несравненный точеный носик. Ее глаза впиваются в каждую деталь. Она вращает стрелки — сначала в нужную сторону, потом в обратную. Ее очки запотели. Она медленно качает головой. Ее очки сильно запотели. У нее дрожат руки. Они сомкнуты внутри моей груди. Мое тело отмечает их судорожные движения, повторяет их. Она не прикасается ко мне. Мои часы звучат, тикают во мне, сотрясаясь от растущей дрожи.

Мисс Акация аккуратно кладет ходики на низкую каменную ограду, у которой мы столько раз стояли вместе. Затем поднимает голову и наконец смотрит мне в глаза.

Из ее приоткрытых губ слышится шепот:

— Каждый день… Я ходила туда каждый день. Целых три года я носила цветы на твою дурацкую могилу! Со дня твоих похорон и до сегодняшнего утра! Я и сейчас только что оттуда. Но это в последний раз… Потому что отныне ты для меня не существуешь…


Она решительно отворачивается и медленно перебирается через ограду. Часы моего сердца все еще лежат там, на камнях; их обвисшие стрелки смотрят в землю. Взгляд Мисс Акации не выражает гнева, — я и впрямь больше не существую. Он опускается, точно грустная птица, к картонной коробочке, а потом взмывает к небесам, куда путь мне навсегда заказан. Звук ее шагов стихает. Скоро я перестану видеть изгиб ее бедер, похожих на мягкие волны прибоя. Скоро подол, плавно взметнувшись, скроет ее ноги, и останется только этот слабеющий перестук каблучков. Скоро ее силуэт уменьшится до десяти сантиметров. Потом до девяти, до шести, до размеров мертвого жука, который умещается в спичечном коробке. Пять, четыре, три, два…

На этот раз я точно знаю, что и впрямь больше никогда ее не увижу.


предыдущая глава | Механика сердца | Эпилог