home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Проходит год, и все это время Джо ни на миг не оставляет меня в покое: стрелки моих часов притягивают его, словно магнит, возбуждая желание тыкать в них кулаками на виду у всей школы. Иногда мне безумно хочется вцепиться в его иссиня-черные лохмы и выдрать их с корнями, но я стойко, хотя и с возрастающей душевной усталостью, переношу его издевательства. Розыски маленькой певицы по-прежнему не дают результатов. Никто не отваживается отвечать на мои расспросы. В школе полновластно царит Джо.

Сегодня на перемене я вытаскиваю из рукава свитера яйцо Артура и пытаюсь вспомнить Мисс Акацию, изо всех сил сосредоточившись на ее образе. Я так поглощен своим занятием, что забываю о Джо, забываю даже о том, что нахожусь в этой проклятой школе. Я ласково поглаживаю яйцо, и вот на экране моей фантазии, под опущенными веками, возникает прекрасное видение: яичная скорлупа трескается и оттуда выходит маленькая певица, облаченная в красные перья. Я удерживаю ее двумя пальцами, боясь раздавить и в то же время опасаясь, что она вспорхнет и улетит. Волшебный пожар пламенеет у меня в руке, она поднимает глаза, но вдруг «крак!» — и я чувствую, как что-то разбивается о мою макушку.

Яичный желток стекает у меня по щекам — можно подумать, это моя греза исходит липкими желтыми слезами. Надо мной высится Джо с осколками скорлупы в руке. Все вокруг хохочут, некоторые даже аплодируют.

— В следующий раз я вот так же разобью о твою башку твое сердце со стрелками.

В классе все потешаются над кусочками скорлупы, застрявшими у меня в волосах. Во мне зреют мысли о мести. Феи моих грез улетучились. Теперь ненависть к Джо отнимает у меня почти столько же времени, сколько любовь к Мисс Акации.


Издевательства Джо продолжаются день за днем. Я стал для него игрушкой, на которой он вымещает свою злобу, а вместе с ней и свою тоску. Тщетно я лелею цветы воспоминаний о маленькой певице — им начинает не хватать солнца.

Мадлен из кожи вон лезет, стараясь меня утешить, но по-прежнему отказывается выслушивать рассказы о моих любовных горестях. У Артура почти не осталось воспоминаний в сумке, да и поет он все реже и реже.

В день моего рождения Анна и Луна ежегодно устраивают мне какой-нибудь сюрприз. Обычно он состоит в том, чтобы опрыскать Куннилингуса духами, но на сей раз Луна перестаралась с дозой. Хомячок судорожно дергается, застывает и падает бездыханным. При виде моего верного друга, неподвижно лежащего в клетке, меня пронзает острая боль. Из моей груди вырывается протяжное «ку-ку».

В утешение Луна дарит мне географический очерк об Андалузии. Ах, Андалузия… Если б знать наверняка, что Мисс Акация находится там, я бы тотчас помчался за нею следом!


Прошло уже четыре года с тех пор, как я встретил маленькую певицу, и почти три, как хожу в школу. Я по-прежнему ищу везде Мисс Акацию — и не нахожу Под гнетом времени мои воспоминания мало-помалу стираются, блекнут.

Накануне последнего школьного дня я ложусь в постель с горьким предчувствием. Заснуть никак не получается: мысль о том, что я собираюсь завтра сделать, не дает мне покоя. Ибо теперь все решено: я твердо намерен завоевать любовь маленькой певицы. А для этого требуется «сущий пустяк» — узнать, где в данный момент находится предмет моей страсти. И единственный человек, способный ответить на этот вопрос, — Джо. Я лежу в постели, глядя, как заря стирает ночные тени под звуки моего тиканья.


Сегодня 27 июня, мы стоим на школьном дворе, и над нами голубое небо, такое голубое, что легко представить себя где угодно, только не в Эдинбурге. Бессонная ночь обострила мое нервное возбуждение.

Я направляюсь прямо к Джо; решимость моя не знает границ. Но не успеваю я заговорить с ним, как он хватает меня за ворот рубашки и приподнимает. Мое сердце скрежещет, в нем вскипает ярость, пронзительно верещит кукушка. Джо призывает в свидетели учеников, толпой обступивших нас:

— А ну скидывай рубашку да покажи-ка нам, что у тебя в брюхе. Мы хотим посмотреть на эту штуковину, которая там тикает.

— Ага-а-а!!! — откликается толпа.

Джо рывком стаскивает с меня рубашку и вцепляется ногтями в мой циферблат.

— Как его открывают?

— Нужен ключ.

— Давай его сюда, свой ключ!

— У меня его нет, он дома… Лучше отпусти меня!

Он шурует в скважине ногтем мизинца, и циферблат в конце концов уступает силе.

— Ага, вот видишь, я и без ключа обошелся! Эй, кто хочет потрогать, что там внутри?

Ученики, которые ни разу со мной и словом не перемолвились, по очереди вертят туда-сюда мои стрелки или зубчатые колесики, даже не глядя мне в лицо. Какую же боль они мне причиняют! Кукушка, захлебываясь, безостановочно подает голос. А они хлопают в ладоши, гогочут. И весь двор хором подхватывает за моей кукушкой: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку!»

И вот в это мгновение у меня в мозгу происходит какой-то сдвиг. Мечты, дремавшие там долгими годами, укрощенный гнев, обиды — все это вдруг устремляется наружу, и плотина вот-вот рухнет. Я уже не могу ничего сдержать.

— Где Мисс Акация?

— Я не расслышал, что ты сказал? — рявкает Джо, выкручивая мне руку.

— Где она? Говори, где? Мне все равно — здесь или в Андалузии, я ее найду, слышишь, найду!

Джо сбивает меня с ног и вдавливает в землю лицом вниз. Кукушка надрывается вовсю; внутри, в подвздошье, разгорается огненная боль, какая-то непонятная перемена происходит во мне. Каждые три секунды мое тело сотрясают жестокие судороги. Джо торжествующе переворачивает меня на спину.

— Значит, вот оно как, отбываешь в Андалузию? — спрашивает он, скрежеща зубами.

— Да, отбываю! Сегодня же!

В моих глазах сверкает ярость, в голосе звучит ярость, жестами движет ярость, я превратился в живой клинок, способный рассечь что угодно и кого угодно.

Изображая собаку, обнюхивающую дерьмо, Джо наклоняется к моим часам. Весь двор разражается хохотом. Нет, это уж слишком! Схватив противника за шею, я рывком прижимаю его лицо к своим стрелкам. Джо сильно ударяется лбом о деревянный корпус моего сердца. Рукоплескания вдруг стихают. Я бью его о деревянный угол второй раз, третий. Внезапно мне чудится, будто время остановилось. Ах, как мне хотелось бы запечатлеть этот миг на фотоснимке! Первые вопли собравшихся разрезают тишину, когда первые брызги крови попадают на отглаженные рубашечки самых заядлых «болельщиков» в первых рядах. Но тут часовая стрелка вонзается в зрачок правого глаза Джо, и из орбиты хлещет кровавый фонтан. Теперь весь ужас Джо сосредоточен в его левом глазу, который созерцает потоки крови. Я ослабляю хватку, Джо визжит, точно пудель с отдавленной лапой. Кровь струится у него между пальцами, которыми он прикрыл рану. Я не чувствую ни малейшей жалости. Во дворе стоит мертвая, испуганная тишина.

Часы жгут мне грудь, я едва могу их коснуться. Джо больше не двигается. Может, умер? Мне, конечно, хотелось, чтобы он перестал вытирать ноги о мои мечты, но смерти я ему не желал. Меня охватывает страх. В небе дрожат гирлянды из капель крови. Школьники вокруг нас окаменели. Наверно, я убил Джо. Никогда бы не подумал, что буду бояться смерти Джо.

И я пускаюсь наутек — с ощущением, что за мной гонится весь класс. Карабкаюсь по левому столбу школьной ограды — с него можно попасть на крышу здания. От мысли о содеянном у меня кровь стынет в жилах. Мое сердце издает те же звуки, что и в миг встречи с маленькой певицей, когда я влюбился в этот розовый вихрь. С крыши мне видна вершина холма, пронзившая туман. О, Мадлен, я знаю, ты придешь в ярость…


Стайка перелетных птиц зависла в небе надо мной, словно решила передохнуть на перине облаков. Ах, мне бы ухватиться за их крылья, оторваться от земли и — пропади все пропадом; прощайте, механические злоключения моего сердца! Эй, вы, птицы, отнесите меня в объятия андалузки, я смогу найти к ней дорогу!

Увы, птицы в небесной выси слишком далеки от меня — так же далеки и недостижимы, как шоколад на верхней полке в кухне, как банки со слезным вином в погребе, как моя мечта отыскать маленькую певицу, ведь для этого необходимо одержать победу над Джо. А если я и впрямь его убил, это будет еще сложнее. Часы в груди причиняют мне все более острую боль. Мадлен, сегодня тебе предстоит трудная работа.

А пока надо попробовать повернуть время вспять. Я хватаюсь за часовую стрелку, еще теплую от крови, и рывком поворачиваю ее в обратном направлении.

Мои шестеренки скрипят, боль становится невыносимой. Но результат нулевой. Я слышу крики, они несутся снизу, со двора. Джо зажимает рукой правый глаз. Я слегка приободряюсь, слыша его жалобный собачий скулеж.

В дело вмешивается учитель, и я слышу, как ребята наперебой обвиняют меня. Их глаза обшаривают двор, точно радары. Я в панике скатываюсь с крыши на первое попавшееся дерево и, ободрав руки о сучья, грохаюсь наземь. От избытка адреналина я лечу как на крыльях; никогда еще ноги так быстро не несли меня на вершину холма.


— Ну, как там, в школе, все прошло хорошо? — спрашивает Мадлен, раскладывая покупки в кухонном шкафу.

— И да и нет, — бормочу я, дрожа от страха.

Она оборачивается, видит искореженную часовую стрелку и устремляет на меня суровый осуждающий взгляд:

— Ты опять видел маленькую певицу, не так ли? В прошлый раз, когда ты слушал ее пение, ты тоже пришел домой с изувеченным сердцем.

Мадлен говорит так, будто я продырявил парадные башмаки, играя в футбол.

Пока она орудует своими хитрыми инструментами, выправляя мою стрелку, я начинаю рассказывать ей о нашей схватке. При одном воспоминании об этом побоище мое сердце колотится как сумасшедшее.

— Ох, глупый мальчишка, что же ты натворил!

— А можно вернуться назад во времени, если открутить стрелки в обратную сторону?

— Нет, нельзя; ты только повредишь себе шестеренки, и это будет очень-очень больно, но ничего не изменит. Никому не дано вернуться к совершенным поступкам, даже с часами в сердце.

Я был готов к суровому наказанию за погубленный глаз Джо. Но Мадлен тщетно пытается изобразить гнев, ей это плохо удается. И если голос ее дрожит, то скорее от тревоги, нежели от ярости. Похоже, то, что я влюбился, кажется ей более страшным преступлением, чем то, что я выколол глаз хаму-однокласснику.

— «Oh When the Saints», — внезапно раздается на кухне, и в дверях появляется Артур; этот приход в столь поздний час совсем не в его привычках.

— Сюда, на холм, поднимается отряд полицейских, и вид у них крайне решительный, — запыхавшись, докладывает он.

— Я должен бежать, это за мной, из-за Джо!

Я задыхаюсь, меня обуревают самые противоречивые чувства: лучезарная надежда отыскать маленькую певицу смешивается со страхом услышать биение собственного сердца за тюремной решеткой. Но все это тонет в нахлынувшей печали: со мной больше не будет Артура, Анны, Луны, а главное, самое главное, — не будет Мадлен.

За мою жизнь мне еще случится встретить несколько грустных взглядов, однако тот, что устремила на меня Мадлен в эту минуту, выражал такую жгучую скорбь, какой мне никогда уже не увидеть.

— Артур, разыщи-ка Анну с Луной и попробуй найти свободный фиакр. Джек должен срочно покинуть город. А я останусь тут и встречу полицейских…

Артур бросается за порог, в ночную тьму, стараясь как можно быстрей спуститься своей ковыляющей походкой к подножию холма.


— Я соберу тебе кое-какие вещи, ты должен исчезнуть через десять минут, не позже.

— А что ты им скажешь?

— Что ты не вернулся из школы. А через несколько дней объявлю, что ты пропал. Пройдет какое-то время, тебя зачислят в покойники, и тогда Артур поможет мне вырыть могилку под твоим любимым деревом, рядом с Куннилингусом.

— Кого же вы положите в гроб?

— Никакого гроба не будет, просто прибьем к дереву табличку с эпитафией. Полиция проверять не станет. Вот как полезно слыть колдуньей — по крайней мере никто не посмеет копаться в моих могилах.

Мадлен укладывает мне в саквояж кое-что из одежки и несколько банок со своими слезами. Я даже не знаю, чем ей помочь. Можно было бы сказать на прощанье что-то важное или самому сложить свои вещи, но я торчу посреди кухни как гвоздь, вбитый в пол.

Мадлен прячет в карман моего редингота дубликат ключика от сердца, чтобы я мог заводить его при любых обстоятельствах. Потом запихивает в саквояж несколько свежих блинов, завернутых в коричневую вощеную бумагу, и сует книжки в карманы моих брюк.

— Я не собираюсь таскать с собой столько барахла!

Это я хорохорюсь, изображая из себя взрослого, даром что ее хлопоты трогают меня до глубины души. Вместо ответа мне достается ее фирменная улыбка, в которой сквозит непонятная грусть. В любых ситуациях, от самых комичных до самых драматических, она непременно готовит что-нибудь съестное.

Чтобы застегнуть набитый доверху саквояж, мне приходится сесть на него.

— Не забудь: как только поселишься где-то, обратись к местному часовщику.

— Ты хочешь сказать, к доктору?

— Нет-нет, ни в коем случае! Никогда не обращайся к докторам со своими сердечными проблемами. Они в этом ничего не смыслят. Тебе придется искать именно часовщика.

Как же я хочу выразить ей свою любовь и благодарность; эти слова теснятся у меня на языке, но не желают переступать порог моих губ. Остаются только руки, и я пытаюсь передать ей свои чувства в самом крепком объятии, на какое хватает сил.

— Осторожно, не стоит обнимать меня так сильно, а то у тебя опять заболят часы! — говорит она своим нежным, но дрожащим голосом. — А теперь уходи, уходи скорей, я не хочу, чтобы они тебя тут накрыли.

Мы размыкаем объятия, Мадлен отворяет дверь. Я пока еще стою в доме, но мне уже холодно. Спускаясь знакомой дорогой с холма, я на ходу осушаю целую банку слез. Это облегчает мой багаж, но отнюдь не сердце. Уписываю следом блины, чтобы не тащить лишнюю тяжесть, и живот у меня раздувается прямо как у беременной женщины.

На дальнем склоне холма вижу поднимающихся наверх полицейских. С ними Джо и его мамаша. Меня пробирает дрожь — от страха и вместе с тем от блаженного облегчения.

У подножия Артурова холма ждет фиакр. В свете уличных фонарей он кажется глыбой мрака. Анна, Луна и Артур торопливо залезают внутрь. Кучер с усами до самых бровей натужным басом погоняет своих кляч.

Приникнув щекой к застекленному окошку, я смотрю на Эдинбург, разъеденный туманом.

Озера тянутся от холма к холму, наглядно отмеривая путь, ведущий меня в неведомые дали. Артур храпит вовсю — точь-в-точь паровоз на полном ходу, — Анна и Луна клюют носами одновременно, как сиамские близнецы. В ночной тиши явственно слышно тиканье моих ходиков. И я вдруг осознаю, что весь этот уютный, привычный мирок скоро останется здесь без меня.

На рассвете меня будит «Oh When the Saints». Никогда я еще не слышал, чтобы это пели так заунывно. Фиакр стоит.

— Все, приехали! — говорит Анна.

Луна ставит мне на колени старенькую птичью клетку.

— Это почтовый голубь, один клиент-романтик подарил мне его несколько лет назад. Он прекрасно обучен. Пиши нам, сообщай о себе. А письма сворачивай в трубочку вокруг его левой лапки, и он нам их доставит. Так мы сможем узнавать друг о друге: он разыщет тебя, где бы ты ни был, даже в Андалузии, в краю, где женщины смотрят прямо в глаза! — И добавляет, горячо меня обнимая: — Удачи тебе, peque~nito![7]


предыдущая глава | Механика сердца | cледующая глава