home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Наконец, поезд тронулся. Ожидание этого момента было столь томительным, что Верховцеву стало казаться, что состав уже никогда не сдвинется с места.

Мимо медленно проплыл Центральный рынок, остались позади строгие графические контуры Вантового моста, халупы Торнякалнса… Уже можно было вздохнуть спокойно — отъезд, внушавший частному детективу обоснованные опасения, будто бы прошел гладко и без осложнений. Ударная троица, возглавляемая владельцем агентства «ОЛВЕР», по всем признакам покинула Ригу, не засвеченная людьми Хирурга.

Народу в вагоне было мало. Гриф сидел в своем купе тихо, как мышка за печкой, на которой греется кот. Аркаша не спеша прогуливался по проходу вагона, хотел было сунуться в туалет, чтобы проверить работу сантехники, но тот оказался закрыт. От скуки он принялся изучать график движения поезда на юг и обратно — общаться с Грифом, который с первого взгляда ему почему-то не приглянулся, непризнанному герою Севастополя, пока не хотелось.

Через час с небольшим поезд подошел к некогда неприметной и зачуханной станции Мейтене, которая неожиданно для себя сделалась вдруг пограничной, и застрял тут почти на час. Внушительная толпа служивых в разнообразной форме, явно превышавшая численностью количество пассажиров в вагоне, приступила к выполнению свих обязанностей государственной важности. Один из таможенников, пожалуй, слишком уж деловито осведомился у Верховцева, не везет ли тот наркотики, оружие или другие, запрещенные к вывозу, предметы. Верховцев на корявом латышском ответил, что такового товарчику при нем не имеется. Таможенник, видимо, удовлетворенный тем, что закон о государственном языке на территории Латвии потомки оккупантов стараются все же соблюдать, поверил ему на слово и выворачивать карманы пассажира не заставил. Ни Аркаша, ни Гриф, к своему сожалению, тоже не могли порадовать чиновника наличием криминала в сумках или за пазухой, и потому процедура общения с теми, кто «дает добро», прошла весьма скучновато.

Потом поезд перекатил через границу и остановился на литовской стороне. Здесь про наркотики не спрашивали, зато в паспорта несуществующей страны шлепнули какую-то печать. Через некоторое время поезд снова продолжил свой путь к полуострову, и все бы ничего, но, как выяснил Верховцев, вожделенный кабинет с двумя нулями на двери по-прежнему оставался закрыт. Сплошные санитарные зоны от Риги до Елгавы и на обеих таможнях ставили под сомнение возможность остаться сухим до открытия туалета, и Верховцев обреченно побрел в переход между вагонами. Он особо не удивился, застав между двух дверей Грифа, вдохновенно поливающего стенку прохода.

— Вы что здесь делаете, молодой человек? — с напускной строгостью спросил детектив.

— Пусть лучше лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь, — ответил Гриф, застегивая брюки. — И ты, командир, созрел?

— Какой ты, однако, догадливый. С твоим обаянием и манерами я б уже давно охмурил проводницу и получил бы персональную отмычку для служебного туалета, — посоветовал Олег. — Или всю дорогу так и будем мучиться.

— А что, идея! — воскликнул тот. — Погоди, командир, оттяни удовольствие, я сейчас тебе «сим-сим, откройся» приволоку, а заодно и наведу контакт с администрацией объекта.

И действительно, через каких-то пару минут он положил в ладонь Верховцева блестящую трехгранную отмычку.

— В личное пользование до конечного пункта! Олег, не займешь пять баксов? Наша стюардесса, кажется, вмазать не промах — я хотел бы подкрепить наши возникшие симпатии вещественным доказательством. Я отдам!

— Что, разминка перед боями на курорте? — Верховцев протянул ему купюру. — Дерзай, коварный искуситель, но помни, что стюардесса, между прочим, при исполнении служебных обязанностей, и ты отвечаешь за ее будущую работоспособность.

— Я буду ее нежно беречь! — торжественно пообещал Гриф и скрылся с глаз, как оказалось потом, до самого утра.

Верховцев же заторопился в столь желанный для него отсек, с которого начинается и которым заканчивается каждый пассажирский вагон.

Следующий день пути прошел бестолково. Уже ехали по Белоруссии. Вагон был по-прежнему почти пустой, и Гриф, за отсутствием других искушений, продолжал увиваться около проводницы, хотя от былого энтузиазма уже не осталось и следа. Видимо, прелести хозяйки вагона его уже интересовали гораздо меньше, чем горячий чаек и скромная закуска, которые, впрочем, надо было отрабатывать показным вниманием и сальными заезженными анекдотами.

Во второй половине дня, когда состав в очередной раз надолго застопорился на какой-то периферийной станции, Верховцев уже не сомневался, что это очередная граница. Так оно и оказалось. Несколько мужиков в форме, с трезубцами на фуражках и громкоговорителями в руках ввалились в вагон и, балаболя как на ярмарке, принялись его прочесывать. Один повертел советский паспорт Верховцева, сверил фотографию с физиономией и для чего-то посмотрел прописку. Другой, словно грудастую бабу на завалинке, полапал его сумку, однако молнию расстегивать не стал. Еще один, высунув голову в окно, что есть мочи заорал в матюгальник: «Сьомый, сьомый, я — пэршый… Ты мэнэ чуеш?..» и продолжал горланить на всю округу что-то уж чересчур важное. Проверяющие без видимой причины почему-то задерживались в его купе, и Верховцев стал уже не без иронии подумывать, может быть, им надо отдать честь, либо исполнить национальный гимн Украины, зная по Прибалтике, как тщеславны молодые демократии бывших республик Союза, и какую дуристику они успели наплодить в первые годы суверенитета.

После Киева обстановка в вагоне заметно оживилась. Проводница, уставшая от водки или от ухаживаний Грифа, почему-то больше не показывалась. Ее функции выполняли Гриф с Аркашей. Они впускали и выпускали пассажиров, причем, при посадке предпочтение отдавалось гражданам без билетов.

— Усе, бабы, коммунизма кончилась, — деловито вещал Юрий Юрьевич с легким малоросским акцентом в голосе, — готовьте зеленые да побыстрей. Туточки стоим две хвылыны. — После слезных просьб он все-таки соглашался впустить народ за российские и даже за «зайчики», но когда ему попытались всучить украинские купоны, возмущению временно исполняющего обязанности не было предела: — Вы шо, совсем оборзели?! Пользуйтесь моей добротой, но не до такой же степени…

Верховцев, со стороны наблюдавший эту сцену, с трудом подавил желание безудержно расхохотаться. Его не переставало удивлять умение Грифа перевоплощаться, зато безбилетники, запущенные в вагон, были удивлены другому, — за заплаченную мзду они, в лучшем случае, рассчитывали на плацкарту, но это была уже головная боль отсыпающейся проводницы.

На следующие сутки Верховцев проснулся где-то к полудню. Чувствовался юг; солнце пялилось прямо в окно, от жары и духоты, как после жестокой пьянки, болела голова. Едва Олег вышел из туалета, где умылся перегретой и странно пахнущей водицей, как к нему подскочил Аркаша и без предисловий сообщил:

— Шеф, к нам в купе подсели две корейки, страшненькие правда, но харчей и самогону полные баулы. Мне нужен компаньон.

— Компаньоном не буду, а посидеть зайду, — ответил детектив, прекрасно понимая, что имеет в виду Аркаша.

— Жаль, придется подключать Грифа, но он такая сволочь, может все запороть. А тут, восток — дело тонкое, надо осторожно…

Через четверть часа, заглянув в купе к своим землякам, Верховцев убедился, что те даром времени не теряли. На столике уже стояла бутылка с мутненькой жидкостью (по всем признакам классический самогон), а вокруг нее была разложена обстоятельная закусь в виде сытной домашней снеди. К пиршеству пока не приступали; натюрморт, вызывавший обильное слюноотделение, словно магнитом притягивал голодные взоры Аркаши и Грифа и те, с огромным трудом скрывая желание немедленно приступить к его поглощению, выслушивали замечание попутчиц, что они не корейки, корейки в магазине, а они — кореянки. И что они серьезные женщины, музыканты, преподают в детской музшколе и возвращаются домой в родной и незабвенный Джанкой, на что Аркаша имел неосторожность ввернуть, что это самый пыльный город в мире, который ему доводилось видеть, и пыли там столько же, сколько на Луне. Эта реплика дамочкам явно не понравилась, но Гриф тут же поспешил исправить положение, скромно заявив, что они тоже очень серьезные мужчины, положительно относящиеся к классической музыке, и им всем очень льстит близкое знакомство с профессионалами в этой области, которые к тому же еще оказались очаровательными женщинами. Последний аргумент оказался решающим, после чего Аркаша, сбегав за стаканами, незамедлительно приступил и процедуре их наполнения. Верховцев поежился от неприятного предчувствия; его команда вырвалась на стратегический простор, и этот прорыв не сулил, кроме безобразий, ничего хорошего.

А разгул, тем временем, набирал обороты, правда, о том, что это будет разгул, знали еще не все его участники. Первую пол-литру скушали поразительно быстро. Мужики сделали вид, что, за второй бутылкой они сойдут на следующей станции, а так как поезд стоит только пару минут, то вовсе немудрено и отстать. Аркаша чуть не прослезился от столь ужасной перспективы, заметив, что эдак можно нечаянно потерять любимую женщину. При этом одарил таким многообещающим жалостным взглядом каждую из подружек, что те невольно призадумались, — кого же из них он имел в виду. Безадресное завуалированное признание, впрочем, сработало — красавицы (а музыкантш к этому моменту уже сумели в этом убедить), не желая рисковать такими ухажерами, достали еще бутылек с аналогичной жидкостью, а заодно, с мудрой подсказки Грифа, и еще один, чтоб потом не лазить еще раз.

Мутненькая, под шуточки-прибауточки лихих кавалеров, шла на удивление легко. Аркаша налегал исключительно на курочку, Гриф предпочитал сальце и яйца вкрутую, которые заглатывал в таком количестве, что Верховцев начал опасаться за его желудок. Под воздействием выпитого, дамы заметно повеселели, а желтоватый оттенок их преобразился в оранжеватый, приближенный к цвету зрелого мандарина. Они хохотали над байками и анекдотами, которыми попеременно сыпали то Гриф, то Аркаша, записывали на салфетках свои адреса, куда их новые знакомые поклялись приехать сразу же после съезда то ли финансистов, то ли монархистов, чего Олег так и не расслышал.

В разгар застолья дверь купе открылась; какой-то угрюмого вида субъект, молча положил на сиденье рядом с Грифом толстую кипу фотографий и, снова закрыв дверь, исчез. Юрий Юрьевич выложил снимки на общее обозрение. Ничего неожиданного они не содержали — обычное порно, причем весьма посредственного качества. Кореянки, зыркнув щелочками глаз на это непотребство, брезгливо сморщили свои широкие носики. Гриф, к некоторому удивлению Верховцева, тут же сгреб халтуру в кучу и небрежно выбросил за дверь с видом строгого блюстителя морали:

— Фу, как это пошло! Я думаю, уважаемая публика разделяет мое мнение?..

В ответ на что обе дамы благосклонно закивали, по-видимому, окончательно уверовав в то, что перед ними находятся джентльмены до кончиков ногтей.

Верховцева, не выспавшегося в прошлую ночь, начало смаривать, и он, поблагодарив подружек за хлеб, соль и алкоголь, удалился к себе в купе с тайной надеждой, что все обойдется без приключений, во всяком случае, серьезных.

Какое-то время он поворочался на полке, полежав с закрытыми глазами, попытался забыться, но это ему не удалось. Мало того, из соседнего купе, где продолжалась дорожная гулянка, стали доноситься странные звуки непонятного происхождения. Он соскочил с полки и направился туда, причем, из всех чувств, которые его к этому побудили, преобладало чистое любопытство.

Зрелище, которое он увидел в приоткрытые двери, если не потрясло, то, по крайней мере, было весьма неожиданным. Окно купе было больше чем наполовину задернуто дерматиновой шторкой; в полумраке в одних трусах стояли совершенно пьяные Гриф и Аркаша и пытались музицировать; в руках Аркаши была скрипка, которую он держал как гитару, пытаясь сбацать при этом пару блатных аккордов, Гриф же безбожно истязал инструмент, точного названия которого детектив не знал, но для себя решил, что это гусли. Юрий Юрьевич вдохновенно бил по струнам, по щекам его стекали слезы умиления и капали с подбородка на семейные трусы в горошек.

«Ну, прямо-таки былинный Садко», — подумал Верховцев, подходя поближе. Его, кажется, и не замечали.

Из глубины купе на этот несуразный дуэт не без тревоги взирали их дамы, но прекратить эту какофонию почему-то не решались. Тем временем Гриф, отвратительно гнусавя, затянул какую-то балладу, а Аркаша, не зная слов, продолжал аккомпанировать. Творческое самовыражение двух пьяных обалдуев набирало ширь и полноту, достигало апофеоза, но до полного маразма чего-то не хватало. До шедевра идиотизма не доставало последнего штриха, Верховцев чувствовал это, но не знал какого. И в этот момент Гриф оглушительно и раскатисто, как гром, протяжно, как гудок паровоза, звезданул. Бестия Аркаша, словно предвидел, что аккомпанемент партнера закончится именно таким аккордом и моментально среагировал — поймав Грифа на этом стоне души, он, оставив скрипку, успел поднести к его заднице зажженную зажигалку. Язык пламени на мгновение осветил купе, вырвав из мрака две пары глаз, полных мистического ужаса. Перед ними был легендарный Данко или, на худой конец, Змей Горыныч, правда, пламя било с другого конца, но…

Такого скотства Веховцев вынести уже не смог, — коротким, но очень точным ударом под дых он отправил Грифа в легкий нокаут, другой рукой придержав от падения инструмент.

— Меньше яиц жрать надо было, — сердито бросил Олег, укладывая Грифа отдыхать. — Сдуреть можно, видать, не только от пьянства, но и от избытка калорий.

Аркаша не возражал, он принял стойку «смирно», и по его глазам Верховцев увидел, что тот его вдруг резко зауважал.

«Распусти сразу — потом хлопот не оберешься», — с этой мыслью детектив отправился обратно к себе.

К вечеру, когда поезд наконец дополз до Симферополя, Аркашу с Грифом все еще мучил похмельный синдром. Выглядели они помятыми и не очень удовлетворенными. Верховцев, чувствовавший себя ничуть не лучше после двухсуточного, утомительного броска на юг, выдал болезным скромные командировочные в карбованцах, которых, по прикидкам, вполне хватало на троллейбус до Ялты, и направился к кассам. Но Аркаша с Грифом за ним не последовали; вернувшись, он застал их за тем, что они слезно, с трагическим надрывом в голосе, умоляли водителя подбросить до Ялты двух беженцев «из горячей точки бывшего Союза», однако, более точных координат при этом не называли.

— Квартиры пооставляли, имущество, в общем, все, что нажили, вот вырвались с двумя сумками, весь наш скарб… — вдохновенно скулил Аркаша, давя на жалость водителя.

Тому, видно, надоело вдыхать пары перегара, источаемые двумя небритыми барбосами, и он безразлично махнул рукой.

Вскоре уже ехали. Верховцев любовался красотами, открывавшимися из окна, но, к сожалению, скоро стемнело. Водитель притушил в салоне свет. Народу в троллейбусе было немного, кое-кто уже кемарил. Аркаша с Грифом пристроились где-то сзади и втихаря, возможно, чтоб не видел водитель, потягивали пивко, купленное, видать, на сэкономленные деньги. Верховцев откинулся на спинку сиденья и тоже прикрыл глаза. В его воображении возникло море, великолепное море с водой изумрудного оттенка. Впрочем, и наяву это море было не так уж далеко — до конечного пункта их маршрута оставалось совсем немного.


предыдущая глава | Ресурс Антихриста | cледующая глава



Loading...