home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

В кабинете стояла такая тишина, что Верховцеву казалось, напряги он слух, и он сможет разобрать, о чем шепчутся в аквариуме его обитатели — крохотные, изумительных расцветок, тропические рыбки.

Серебрянский сидел напротив. Он застыл в глубокой задумчивости под впечатлением прослушанной пленки с признаниями Хирурга, и Верховцеву в какой-то момент даже подумалось, что перед ним вовсе и не живой человек из плоти и крови, а феноменальный муляж из музея восковых фигур. И только тяжелый, гипнотический взгляд его темных глаз начисто разрушал эту иллюзию; видавший виды бывший опер чувствовал себя под ним неуютно, будто под прицелом снайпера. Наконец, Юлий Викентьевич поднялся с кресла и неторопливыми, размеренными шагами принялся ходить по кабинету.

— Признаться откровенно, молодой человек, повторная встреча с вами в мои планы не входила. Сказать, что я вас недооценил, было бы не совсем верно, вы и в первый свой визит показались мне человеком с правильными мозгами. Я, поверьте, крайне редко ошибаюсь в такого рода оценках. В свое время в вашей системе работало немало неглупых людей, теперь настоящий профессионал — исключение, но я не об этом… Смею вас заверить, господин детектив, всего вашего дотошного ума не хватило бы, чтобы докопаться до истоков этого дела, если бы… увы, его величество Случай, ничего не поделаешь, был на вашей стороне. А теперь ответьте мне на вопрос: чего вы хотите, чего добиваетесь?

— Видите ли, Юлий Викентьевич, когда я начинал расследование, у меня была одна задача — отыскать пропавшего господина Каретникова, не больше и не меньше. — Верховцев смотрел на Серебрянского, не отводя взгляда. — Буду взаимно откровенен — результат этих поисков оказался для меня столь же непредсказуем и неожиданен, как, видимо, и для вас, а кто уж тут вмешался, господин Случай или иные субстанции, теперь не так важно. А хочу я одного — элементарной справедливости, что в моем понимании бывшего сотрудника органов правопорядка упрощенно выглядит так — зло совершено и оно должно быть наказано.

— И как вы это себе представляете?

— Объясняю. По вашей злой воле убит человек, другой по вашей же злой воле вынужден торчать на чужбине…

— Ну, это для него дело привычное, — цинично заметил Серебрянский.

— Возможно. Насчет Каретникова тут разговор особый, а за Таланова, Юлий Викентьевич, надо отвечать. Конечно, на добровольную явку с повинной, чтоб дать показания о том, как вы организовали убийство президента фирмы «Пикадор», похитили деньги, принадлежавшие не ему, а вкладчикам этой фирмы, ловко подставили своего крестника Каретникова, да так, что ему ничего не оставалось, как согласиться на ссылку за тридевять земель, вы не пойдете. Я уже не говорю о той охоте, которую устроили ваши люди за несчастным Гиацинтовым, за мной и моим другом, который, переоценив свои силы, имел неосторожность заняться расследованием в мое отсутствие и в результате пострадал. Ну, это, скажем, подпадает под категорию «личные счеты», и здесь мы разберемся сами. Это все, во-первых, а во-вторых, надо вернуть вкладчикам «Пикадора» их похищенные деньги и восстановить доброе имя президента фирмы.

— Доброе имя?! — Серебрянский остановился посредине кабинета. — Как говорят в Одессе, вы меня расхохотали. Какое доброе имя — ежу понятно, этот деятель собирался с ними скрыться.

— А он вам об этом говорил? Я очень сомневаюсь. На этот счет у вас нет никаких доказательств. Но, даже если допустить, что это и так, то вы, наверняка, должны знать: намерения неподсудны — подсудны действия. И еще. Я думаю, что не сильно ошибусь, предположив, что эти деньги пошли на покупку новых судов, приобретенных вашей фирмой в конце июня и в июле месяце. Пришло время платить по другим счетам, Юлий Викентьевич.

От взгляда детектива не могла утаиться сложная гамма противоречивых чувств, отразившихся на лице Серебрянского, но тот быстро взял себя в руки и спокойным ровным голосом спросил:

— А у вас, мой дорогой, есть доказательства, что убийство как таковое вообще имело место? Вы скажете, что эта пленка. Чушь, детский лепет!.. Да под дулом пистолета я вам тоже признаюсь, что покушался однажды в Стамбуле на жизнь Римского папы. Где сам предмет обвинения, где жертва, где труп?

— Лично для меня тут все ясно, — сказал Верховцев и поправился, — почти все. Но вам я ничего доказывать не собираюсь, мне достаточно предоставить информацию к размышлению в соответствующие органы, а они уж пусть разбираются. Вполне допускаю, что вы и не знаете, где в точности спрятан труп, но зато это знают те, кому это дело вы поручали. Я думаю, если следствие хорошо поищет, то свидетели обязательно найдутся.

— Кто знает, кто знает… — загадочным голосом произнес Серебрянский. — В жизни ведь как может статься: иных уж нет, а те — далече…

— Одним словом, когда идет большая резня, одним трупом больше, одним меньше, уже не в счет, так? Ну, не следствие найдет, так экстрасенсы, одна фирма, говорят, недавно в этом очень отличилась.

Серебрянский сделал вид, что пропустил эту реплику мимо ушей. Он пару раз в молчании прошелся от стола к окну и снова сел напротив Олега.

— Ответьте мне на такой вопрос: вот вам, я вижу, не терпится покарать зло. А зачем? Лично вам от этого полегчает?

— Как зачем?! — Верховцев вначале даже опешил от этого неожиданного, наглого вопроса. — Впрочем, я вам отвечу. Может быть, помните, как в одном фильме следователь то и дело ловил закоренелого преступника и каждый раз ему втолковывал, что воровать это плохо, и что он будет ловить и сажать его до тех пор, пока тот не поймет, что это действительно плохо. Вот и я тоже считаю, что причинять людям зло — это плохо, и если зло не карать, оно, как раковая опухоль, будет разрастаться и расползаться, и, в конечном итоге, это приведет к тому, что баланс между добром и злом на нашей матушке Земле будет непоправимо нарушен.

— А вы, милейший, оказывается не просто детектив, а еще и философ! Может у вас еще и ученая степень в этой области имеется, не удивлюсь. Такое время… я вообще уже давно ничему не удивляюсь — бывшие официанты возглавляют торговые дома, певцы открывают косметические центры, дворники идут в журналисты, недоучки-инженеры заправляют в правительстве… Значит, вы говорите, если зло не наказывать, в мире нарушится баланс между добром и злом? А кто установил этот баланс, чем он измеряется, и кто знает точно, каковы должны быть пропорции добра и зла, чтобы он сохранялся? Уверяю вас, сколько ни бейтесь над этими вопросами, ответа вы не найдете. Тогда еще разрешите полюбопытствовать: а возможно ли вообще провести четкую границу между этими двумя понятиями? Я лично сильно сомневаюсь. Вот, скажем, врач, сделавший безнадежно больному человеку, по его же просьбе, укол с целью навсегда избавить его от непереносимых мучений, кто он? Преступник?! Нет?! Как оценить его действия? Или еще пример: ждал я однажды в гости свою родственницу, пожилую женщину. Задержалась она почти на час, пришла, спрашиваю ее, в чем, мол, причина такого опоздания. Рассказывает: недалеко от остановки троллейбуса, где она собиралась садиться, увидела, случайно, лежащего в кустах человека. Подошла, нагнулась — перегаром несет, словом пьяный в отрубе. Рядом ключи, бумажник, из кармана вывалились. А перед этим дождь прошел, сыро. Ну, говорит, жалко мне стало — мужчина, видать, не бродяга какой-то, прилично одет, обворуют еще, или того хуже, воспаление легких схватит, решила позвонить. И позвонила по ноль два. Дождалась, приехала полиция, забрала невменяемого, она спрашивает: куда вы его повезете, ей отвечают, как куда, в вытрезвитель. Вот она и мучилась потом, целый вечер, места себе не находила — правильно ли она поступила, хорошо или плохо. От одних, говорит, неприятностей я его вроде и спасла, а другие, получается, накликала. Вдруг, мол, этому мужчине теперь на работу из вытрезвителя сообщат и его уволят, а при нынешней безработице это, считай, катастрофа… Что вы можете сказать по этому случаю? Как видите, Олег Евгеньевич, все в нашем мире очень относительно.

Серебрянский встал, сделал пару шагов, потом резко развернулся и снова сел на место. Побарабанив пальцами по столу, он чуть подался вперед, в сторону Верховцева, и доверительным тоном спросил:

— Скажите, Олег Евгеньевич, вам никогда в голову не приходила мысль о том, что в этом мире от нас, простых смертных, ровным счетом ничего не зависит? Абсолютно ничего! И все наши деяния предрешены и расписаны помимо нашей воли от Адамовых времен и до скончания света?

— В каком смысле? — не понял его Верховцев.

— В самом прямом. Знаете, что является самим чудовищным заблуждением существа, именующего себя гомо сапиеис? Я вам скажу: самой идиотской его иллюзией является та, что он сам хозяин своей судьбы, и что он вершит ее на своем жизненном пути по собственному желанию. В действительности же, он лишь исполняет свое предназначение, исполняет роль, написанную для него свыше.

— И кем же? — спросил с интересом Верховцев, который находил рассуждения Серебрянского занимательными и, в некотором роде, даже поучительными.

— Господом богом, ответил бы вам кто-нибудь другой, но я предпочитаю избегать общепринятых расхожих толкований, а потому скажу так — высшим космическим разумом. Это и есть та диспетчерская, которая контролирует всю нашу Вселенную, всю систему мироздания. Там создается сценарий всех наших деяний на краткий миг нашего пребывания на этой планете, а мы лишь, как послушные актеры, разыгрываем расписанные нам роли.

— Не очень-то отрадная перспектива жить, чувствуя себя этакой марионеткой, — вставил Олег.

— Вот-вот, вы, кажется, ухватили мою мысль, — увлеченно продолжал Юлий Викентьевич. — Давайте порассуждаем дальше и попробуем представить Вселенную в виде какого-то единого живого организма, сравним ее, скажем, с человеком. Я не астроном и могу показаться в чем-то неточным, но если провести какие-то параллели между строением Вселенной и человека, то мне представляется примерно такая картина: наша Земля, учитывая масштабы мироздания, — это всего-навсего рядовой атом, наша солнечная система в такой шкале измерений мне видится как молекула, галактика наша, исходя из этого, какой-нибудь орган, ну, допустим, селезенка. Вот и подумайте, если рассматривать Вселенную в таком аспекте, что есть в данном раскладе обыкновенный человек, а? Если не абсолютный ноль, то нечто к нему приближенное, согласитесь. А если это так, то что тогда значат на фоне вселенских процессов все наши дела, поступки, помыслы, страстишки?..

— К чему вы это все ведете? — полюбопытствовал Верховцев, для которого пространные рассуждения Серебрянского были полной неожиданностью и казались для данной ситуации не вполне уместными.

— А к тому, мой дорогой чекист, что мы всего-навсего функционеры, исполнители высшей воли, а потому нелепо устраивать между собой разборки на уровне винтиков. Давным-давно выяснено, что наша жизнь — игра, и борьба сил добра и зла есть основная интрига этой игры. А всю партию на Земле разыгрывают два игрока — Всевышний за белых и Сатана за черных, а мы только фигуры, не властные противиться всемогущей воле игроков с большой буквы. Человечество, народ, Олег Евгеньевич — это быдло, что на польском языке означает скот, и мы действительно скот под кнутом незримого, но всемогущего пастуха. Но как нет пророка в своем Отечестве, так и нет этого пастуха на Земле, наш пастырь — высшая субстанция.

— Что и говорить, мрачную вы картину рисуете, Юлий Викентьевич, — заметил Верховцев без всякой иронии.

— А теперь от общего перейдем к частному, — сказал Серебрянский, слегка ослабив галстук. — Вот вы, когда пришли сюда со своим компроматом на меня, наверняка думали, мол, какой я умный-разумный, выведу сейчас этого злодея на чистую воду, а ведь наша эта встреча не что иное, как исполнение воли Игроков, а не результат вашей исключительности. Каждое событие, каждая жизнь, каждая смерть — все решается там, наверху, а значит, не пристало таким как мы с вами рядиться в мантию высшего судии и выносить приговоры себе подобным: кого миловать, кого казнить, кого посмертно в рай откомандировать, а кого спровадить пылать в геенне огненной.

— Послушать вас, Юлий Викентьевич, так выходит, что мне надо все побоку, обняться, расцеловаться с вами и разойтись с миром?

— Ну, брежневские телячьи нежности нам вовсе ни к чему, а вот придти к какому-то взаимоприемлемому согласию, наверное, очень не помешает, — многозначительно ответил Серебрянский. — Уверяю вас, мы можем здесь сколько угодно махать мечами, но больше, чем гроссмейстерской ничьей, никто из нас не добьется. Это уже предопределено, можете поверить. Ладно, давайте считать, что первый раунд между нами завершен, разведка боем проведена, а сейчас сделаем перерыв, выпьем водочки, закусим и по ходу продолжим беседу. Я думаю, не ошибусь, предположив, что нам еще есть, что сказать друг другу…

Складывающаяся ситуация породила у Олега странные противоречивые чувства, — он пришел сюда, чтобы сорвать с этого человека личину уважаемого бизнесмена и обнажить скрывающуюся под ней уродливую сущность негодяя, а тот, прочитав ему лекцию об относительности и условности понятий добра и зла, о месте простого мирянина во вселенской иерархии, предлагает продолжить беседу в более теплой, непринужденной обстановке. Олег, и в самом деле, не выложил еще все свои козыри, но и Юлий Викентьевич, по всей видимости, сидел, выражаясь языком картежников, не с голым валетом.

— Так вы не против моей идеи? — переспросил Серебрянский, видя замешательство детектива, и, хотя тот еще не успел открыть рта, добавил: — Молчание всегда истолковывалось как согласие.

Он поднял телефонную трубку:

— Дианочка, голубчик, мы тут с гостем надумали перекусить, сделай нам, дорогуша, легкой закусочки и минералочку из холодильника.

Юлий Викентьевич положил трубку и лицо его расплылось в улыбке гостеприимного хозяина:

— Немного терпения, Олег Евгеньевич, и мы продолжим наши прения в более комфортабельной обстановке. Когда встречаются два достойных человека, атмосфера их общения должна соответствовать уровню задач, которые они собираются решать, говоря проще, если без бутылки здесь не разобраться — даешь бутылку на-гора!

Серебрянский подошел к бару и открыл его:

— Какую водку предпочитаете «Столичную», «Смирновскую», «Кремлевскую», «Кубанскую»? Есть, кстати, «Посольская» советского разлива из старых запасов, очень рекомендую.

— Пожалуй последнее, советского разлива, — сказал Верховцев. — Не знаю, как у вас, а у меня это прилагательное, признаюсь, до сих пор светлую ностальгию вызывает.

— И это нормально, — отозвался Серебрянский, выставляя на стол бутылки, рюмочки, фужеры и стопочку салфеток. — Тут я с вами полностью солидарен — развал нашей страны я рассматриваю как совершенный нонсенс. Ни фатальной неизбежности, ни малейшей логики в этом не было. Народа лишили идеи, отобрали веру в светлое завтра, не предложив взамен ничего хоть на грош стоящего, я уж не говорю о последствиях в плане экономики. А ведь не надо было выдумывать ничего сверхмудреного. Все было под рукой. Достаточно было реанимировать и чуть подработать хрущевскую концепцию совнархозов с максимальной экономической самостоятельностью регионов и все бы завертелось как надо. На это ума не хватило. Зато хватило разменять Горбачева на сверхдержаву. В общем, свершилась чудовищная глупость, но уверяю, того, кто сказал «Мяу!» вы никогда уже не отыщете.

— Видимо Всевышний там, наверху, сделал неудачный ход, и белые допустили в игре неоправданную жертву, а Сатана ее принял с явным удовольствием, — как бы между прочим, заметил Верховцев.

— Не могу с вами не согласиться, — обронил Серебрянский, протирая салфеткой фужеры. — И если партия будет продолжаться в таком ключе то, боюсь, дни Земли, как планеты, сочтены.

Минут через десять в кабинет вошла секретарь, катившая перед собой элегантный столик из пластмассы. На нем, помимо всевозможных бутербродов, фруктов и бутылок с минералкой, красовались две аппетитнейшего вида пиццы. Она расторопно переложила привезенное на стол, за которым сидели хозяин и его гость и, не проронив ни слова, удалилась. Юлий Викентьевич наполнил рюмки водкой, фужеры минералкой и сказал:

— Я, Олег Евгеньевич, обычно тостов не по делу избегаю, но на сей раз хочу предварить наше скромное застолье пожеланием их двух слов: «за взаимопонимание»…

Он, не дожидаясь Верховцева, опустошил свою рюмку и добавил: — Водку можете пить смело — она не отравленная.

— И на этом спасибо, — не остался в долгу частный детектив.

— Так на чем мы с вами остановились? — Спросил Серебрянский, закусывая водочку бутербродом с красной икрой.

— Вы говорили очень занятные вещи о добре и зле, о зависимости простого смертного от воли Высшего Разума, да и вообще о ничтожности гомо сапиенс, как такового в масштабе мироздания…

— Да-да, повторю свою мысль о том, что человек и в самом деле ничтожен, как бы он ни стремился этого не признавать, — с видимым сожалением произнес Серебрянский. — В одной повести мне довелось вычитать строчки, мне почему-то они врезались в память. Строчки такие: «люди страстны, люди слабы, люди глупы, люди жалки, обрушивать на них нечто грандиозное, как божий гнев, представляется мне в высшей степени бессмысленным.

Прощать людям их грехи не так уж трудно…» Вы знаете, кому принадлежат эти слова?

— Нет, — честно признался Верховцев.

— Одному хорошему английскому писателю. А этот человек, наверное-таки, знал, что говорил — он без малого прожил целый век.

— Ваши примеры, Юлий Викентьевич, наталкивают на грустные выводы, что жизнь человека, как создания ничтожного, сущая нелепица, безделица и лишена всякого смысла.

— Вы недалеки от истины, — отпив минералки, проговорил Серебрянский. — Пожалуй не ошибусь, если скажу, что нет такого человека, который хоть однажды не подумал бы о бессмысленности своей жизни. В детстве мы смотрим на звезды, думая, что они принадлежат нам, так же как плюшевый мишка, с которым ложимся спать, а в преклонном возрасте, в старости, немощные и сгорбленные, мы больше смотрим на землю, себе под ноги, ибо понимаем, что последний гвоздь, вбитый в крышку нашего гроба, и есть для каждого из нас истина в последней инстанции. Жизнь человека — это как непрочитанная им книга; в зависимости от того, сколько каждому из нас отмерено на этом свете, одному достается толстый фолиант, другому — тонюсенькая брошюрка. И большинство людей, я уверен, прочитав до конца книгу собственной жизни, разочарованно откладывают ее в сторону и, махнув рукой, говорят: «а-а, ничего интересного, отдельные места, так себе, читать можно, а в целом, скукота и посредственность…» Интересная жизнь, как и интересный роман — большая редкость, исключение из правил. Чаще всего ее суть — суета сует и борьба за физиологическое выживание. Жаклин Кеннеди-Онассис, незадолго до своей смерти, как писали в газете, сказала, что от жизни не стоит ждать слишком многого. И это откровение одной из блестящих женщин нашего столетия, красавицы, что купалась в роскоши. Кушайте, кушайте пиццу, Олег Евгеньевич, пока она теплая…

— Спасибо, — поблагодарил Верховцев, отрезав себе кусок этой тутти-фрутти итальянского происхождения. — Вы, Юлий Викентьевич, необычная личность. Ваше мироощущение, должен сказать, меня просто поражает. И это не пустой комплимент — человека, который был бы таким жестким реалистом при благополучном его положении, лично я встречаю впервые.

— Я не совсем вас понял…

— Обычно люди, добившиеся в жизни того, чего добились вы, я имею в виду материальное благополучие, менее скромны в самооценке, отрываются от Земли, воспаряют и мнят себя ни больше ни меньше, чем пупами Вселенной, — пояснил Олег.

— Это их беда, — ответил Серебрянский. — Я знаю таких сильных мира сего, в кавычках, сколько угодно. Во многом, это суетные и тщеславные люди, забывающие в своем стремлении повелевать золотой рыбкой о бренности собственного бытия. В обществе, подобному нашему, Олег Евгеньевич, где людей с протянутой рукой куда больше, чем обладателей тугих кошельков, надо приучить себя жить осторожней, не выпячиваться почем зря, иначе можно наплодить новых «шариковых», у которых на уме будет лишь одно — устроить очередной передел мира по своему усмотрению. Как сказал один мой знакомый, зависть бедных прописана за порогом богатых. Голодный пес, как вы знаете, самый злой и беспощадный, то же относится и к человеку. Однако мы заговорились, пора бы и еще по рюмочке.

Они молча выпили.

— Вы, как я знаю, Юлий Викентьевич, человек занятой и попусту терять время не в ваших правилах, поэтому давайте от общих рассуждений вернемся к более конкретным частным вопросам, — предложил Олег.

— Да ради бога, — охотно согласился Серебрянский. — Вы говорите, говорите… Пленка, как я понимаю, это не все с чем вы ко мне пожаловали. У вас есть, что к этому добавить?

Верховцев достал из внутреннего кармана небольшой прозрачный пакетик с белым порошком и молча положил на стол перед хозяином кабинета.

— Это что?! — с неподдельным удивлением спросил тот, разглядывая любопытный предмет.

— Вам лучше знать, — беспечно обронил детектив.

— Оставим шарады для бездельников…

— Хорошо. Это то, что вы перевозите на своих судах вместе с лесом вашей карманной фирмы «Латкокимпэкс». Только не утверждайте, что вы не понимаете, о чем идет речь, и как называется этот процесс на языке уголовного кодекса.

Удар, нанесенный Верховцевым, был для Серебрянского полной неожиданностью — его лицо враз сделалось белее мрамора, на скулах обозначились желваки, у виска набухла тонкая извилистая вена.

— Вероятно, к убийству Таланова мне пристегнуть вас будет нелегко, а вот засветить канал транзита наркотиков, который вы осуществляете силами обеих своих фирм, и на чем вы делаете свой основной капитал, — святое дело, — сказал Верховцев. — Это куда посерьезней, чем разгром несчастной фирмы.

— Значит, вы и сюда добрались, — холодно произнес Серебрянский. В его голосе прозвучали и угроза и восхищение одновременно. — Так это ваши люди устроили ту заварушку в порту? Да, резвости вам не занимать. Я-то поначалу думал, что вы, так, сыскарь-одиночка, потом выяснилось, что у вас и консультант есть, некто небезызвестный Федосеев, он же Джексон. Как видите, мы о вашей конторе знаем немало, но вот до внештатников дело еще не дошло.

Он взял пакет, повертел в руках и положил на место.

— Конечно, вы можете застопорить перевозки и канал законсервировать, но убытки, убытки… — Верховцев убрал вещдок обратно в карман. — Да и потом — свято место пусто не бывает, ваш канал перекроется, зато он потечет в другом месте, но там уже будут другие хозяева, и они приберут это дело в свои руки. Досадно, а? Нехорошо получается. И потом, скандал какой — в Латвии выявлен канал переброски наркотиков на Запад. Международный резонанс… со всеми вытекающими последствиями.

— Да, молодой человек, я понимаю, что можно нечаянно наступить на чью-то мозоль, но на любимую… Это уже вызов и притом очень опрометчивый, — неторопливо промолвил Серебрянский, не мигая глядя ему в глаза. — Итак, вы меня шантажируете? Ваша ставка высока, но вы должны знать — чем выше ставка, тем выше риск. Неужели, Олег Евгеньевич, вы полагаете, что я, войдя в такое дело, не имею крыши на самом высоком уровне? Да транзит, порты и кредиты — это собственно и все, на чем сейчас держится Латвия, на чем еще теплится ее чахлая экономика. А стало быть в том, чем я занимаюсь, может быть интерес таких структур, что вам трудно представить. Вы это не допускаете?

— Допускаю, — хмуро обронил детектив.

— А если так, то ответьте мне на вопрос: вас еще не посещала мысль о том, что вы неразумно прете против локомотива, который вас просто размажет по рельсам. За вами, ровным счетом, ничего и никого, а за мной… Вы умный человек и должны прекрасно понимать, какие перспективы вас ожидают при таком раскладе сил. А теперь я еще раз хочу уточнить: на какой результат от своего визита вы рассчитывали?.. Вам нужны деньги, мое покаяние, мой испуг или что-то другое? Я слушаю…

Верховцев ответил не сразу, он собирался с мыслями. Вопрос был поставлен в лоб и требовал конкретного ответа, ясного и вразумительного, который детектив в данный момент дать был не способен. Он не торопясь выпил минералки, затем так же не спеша достал сигарету, прикурил:

— Когда я пришел к вам, я знал точно, чего я хочу. Но по жизни я такой же реалист, как и вы, Юлий Викентьевич, а потому я вижу необходимость вначале скорректировать свою позицию, а потом уж определиться окончательно.

— Что ж, слова достойные не юнца, но зрелого мужа, — одобрительно хмыкнул Серебрянский. — Я помогу вам определиться…

Он открыл один из ящиков стола и достал оттуда прямоугольный черный пакет для фотобумаги:

— Не только вам удивлять без пяти минут пенсионера, и у меня для вас небольшой сюрпризик имеется. Вот, взгляните…

Верховцев взял из его рук пакет. В нем оказалось несколько фотографий с одним и тем же банально-грустным сюжетом — снятым с разных ракурсов трупом мужчины. На одном из снимков, где лицо мертвеца было снято крупным планом, чуть повыше переносья отчетливо виднелся след пулевого ранения.

Но не сами снимки поразили детектива; он внутренне вздрогнул, увидев, кто на них изображен. На них был тот, кто вчера под дулом пистолета давал вынужденное интервью, записанное Верховцевым на пленку, тот, кто хотел угробить Олега, устроив на ночном шоссе умышленную аварию, в которой детектив лишь чудом уцелел. На снимке был Хирург — первое лицо в охранке Серебрянского. Теперь никакое…

— Кто его? — спросил Верховцев, поеживаясь от внезапно охватившего его нехорошего предчувствия.

— Вы еще спрашиваете?! — с наигранным удивлением в голосе отозвался Юлий Викентьевич. — Ну-ну… А актер из вас неплохой, святую простоту как по нотам разыграли… Вы, Олег Евгеньевич, вы и убили-с, и тому есть доказательства. На месте преступления мои люди нашли пистолет системы Макарова под номером ЖК-1965. Преступник, к своему несчастью, имел неосторожность его потерять и, наверное, об этом сейчас очень сожалеет. Пока ПМ находится у меня в сейфе, но стоит мне сдать его куда следует, и экспертиза тут же установит два факта. Первый — что моего несчастного коллегу Оскара Адольфовича Ласманиса убили именно из этого оружия и, второй — что отпечатки пальчиков, оставленных на орудии преступления, принадлежат не кому иному, как частному детективу фирмы «ОЛВЕР» Верховцеву О. Е. Вот такой казус получается, господин детектив! Очень забавный, вы не находите?..

Верховцев попытался было что-то возразить, но не смог вымолвить и слова, язык ему не повиновался, онемел, точно после укола новокаина. Ответный удар Серебрянского был настолько коварен и эффективен, что Верховцев, с быстротой компьютера обсчитав все возможные варианты, подавленный, пришел к выводу — абсолютно никаких контраргументов у него нет.

— Ну, Олег Евгеньевич, надеюсь, теперь-то вы определились? — участливо и без всякой насмешки поинтересовался Юлий Викентьевич. Он взял со стола бутылку и наполнил рюмки. — Я понимаю, неприятно так вот вдруг узнать о себе такое, ну, что поделаешь… — Он сочувственно посмотрел на собеседника. — Выпейте со мной, разгоните кровушку, а то вы чего-то даже позеленели. Ведь я вам говорил в начале разговора, что больше, чем гроссмейстерской ничьей никому из нас добиться не удастся. Помните? Как видите, я сказался прав. Ведь выходит теперь так, что мы оба увязли в одном болоте греха, а это лучшая гарантия взаимного молчания.

— Только не надо сказок, — укоризненно посмотрел на него Верховцев. — Я давно вышел из детского возраста. Для полной гарантии вы меня в самом недалеком будущем постараетесь убрать.

— Признаться, покойный Оскар Адольфович мне предлагал это сделать много раньше, когда высказал предположение, что вы что-то вынюхали про фирму господина Трумма, царство ему… но я тогда не поверил в такую возможность, наверно, чего-то недоучел. Я, кстати, до сих пор теряюсь в догадках, как вы прознали о «Латкокимпэксе» и о всех нюансах, с ним связанных.

— Тут все просто: вы хорошо знаете свое дело, я — свое, — сказал Верховцев.

— Не могу не согласиться, — прикладывая салфетку к губам, отозвался Серебрянский. — Так вот, я закончу свою мысль: тогда на решительные шаги в отношении вас я не пошел, теперь же, как видите, это привело к парадоксальному результату — Оскар Адольфович мертв, а вы живы, а ведь могло быть все наоборот. Просчитать ваши намерения, когда вы вломились в его машину, было ведь нетрудно. Можете поверить мне на слово, ваша затея была обречена, как и вы сами. Шоссе было блокировано с двух сторон, а там, куда вы жаждали попасть, вас уже поджидали. Видно у Оскара сдали нервишки, он сделал глупость и поплатился за это жизнью. Каскадер из него не получился… Жаль…

— И за это его убрали? — словно спрашивая сам себя, вслух вымолвил Олег. — Хотя, что я, собственно, выясняю прописные истины; сейчас уже дети со школьной скамьи знают, что у мафии свои законы. Что значит для нее жизнь одного человека, пусть и мерзавца, если ее ценой можно загнать в угол другого… Для нее люди — фишки, захотел переставил, захотел — снял с игры.

— Мафия… фишки… — какие образы, — снисходительно улыбнулся Юлий Викентьевич. — Мне кажется, мой дорогой, вы сгущаете краски. Оно понятно, нервы, нервы… у всех сейчас нервы. Хочу внести ясность, чтоб вас немного успокоить — Оскар был обречен, при падении он ударился головой о дорожный столб. Но для вас это ровным счетом ничего не меняет. Дэ факто его жизнь оборвала пуля из вашего пистолета.

Верховцев, перед которым стояла наполненная рюмка, взял ее и залпом выпил:

— Да, тут вы меня… конечно… красиво… Придется признать поражение — чему-чему, а этому меня жизнь научила.

— Да ладно вам, Олег Евгеньевич, ничья, чистая ничья, — успокоил его Серебрянский. В голосе его звучали миролюбивые интонации.

— Для меня она приравнивается к поражению, — настойчиво повторил детектив.

— Вашему честолюбию можно позавидовать, — Серебрянский посмотрел на него взглядом, в котором читались и одобрение и любопытство. Он провел ладонью по лицу, словно снимая усталость, и неожиданно спросил: — Олег Евгеньевич, вы, насколько мне известно, мужчина не женатый, так?..

— Так, — с некоторой растерянностью ответил Верховцев, мысленно прикидывая, что может крыться за этим странным вступлением.

— У меня есть к вам одно интересное предложение. Оно, смею заверить, родилось не вдруг, и потому прошу отнестись к нему серьезно…

— Я вас слушаю, — внутренне готовясь к какому-то подвоху, вымолвил Олег.

— Тогда без увертюр. Вы не хотели бы стать моим зятем? Моя дочь… погодите, дайте мне высказаться, — упредил он Верховцева, видя его нетерпеливый жест. — У меня есть дочь, интересная молодая особа, вполне подходящего для вас возраста и очень недурной наружности. Мне нужен умный зять и порядочный, да-да, не сочтите мои слова кощунственными, именно порядочный человек. У вас, Олег Евгеньевич, достаточно много качеств, которые мне импонируют, да и человек вы, на мой взгляд, незаурядный. Поймите мои отцовские чувства — мы, родители живем для детей, если у них все в порядке, то и старость свою мы можем встречать спокойно. Я — вдовец, и в ней вся моя жизнь. Нет, есть еще дело, которым я занимаюсь, но без продолжения оно не имеет смысла.

— А почему я? — с нетерпением перебил его Верховцев, которому происходящее в кабинете начинало казаться пошленьким фарсом, сродни нудным и бесконечным мексиканским телесериалам.

— Охотно отвечу. В таком альянсе я усматриваю два больших плюса: первый — гарантию, что наши общие тайны останутся, как говорится, между нами, и второе — я буду уверен, что фирма и дело попадут в руки достойного человека. Вспомните кадровую политику коммунистов в недалеком прошлом. Зачастую на руководство коллективом назначали человека со стороны. Для пользы дела, потому что свои все были кровно повязаны своими подноготными, а свежая струя вносила оздоровительный эффект. И потом, у меня есть золотое правило: прежде, чем стать врагом умного человека, попытайся сделать его своим союзником. Я предвижу, какой бы вопрос мне задал человек, если б мое предложение ему показалось заманчивым, а потому отвечу на него заранее. Моя дочь мне перечить не станет. Ей нет смысла идти против моей воли — все ее будущее во многом зависит от меня, от моего дела, и она это прекрасно понимает. И если я ей скажу, что так надо, она сделает как надо.

— Звучит убедительно, — отметил Верховцев и с плохо скрываемой иронией поинтересовался: — А какую роль, кроме роли зятя, вы отводите мне в своем проекте?

— Вопрос вполне правомерный. Не задай вы его, я бы наверняка засомневался в целесообразности дальнейшего разговора. Нет, Олег Евгеньевич, вовлекать вас в дела фирмы вопреки вашему желанию я вовсе не намерен. Пока… — уточнил Серебрянский с многозначительной улыбкой. — Вы можете продолжать заниматься тем, чем занимались до сих пор. Больше того, вы сможете рассчитывать на определенную финансовую поддержку с моей стороны. Я ведь знаю, что такое трудности становления, сам через это прошел. А еще я могу гарантировать свое содействие в привлечении очень солидной клиентуры. И это, согласитесь, немало. Ну, так что вы на все это скажете?

— А что б вам сказал любой нормальный, не сумасшедший человек на моем месте? — в свою очередь спросил Верховцев. — Как вы полагаете?

— Я считаю, он сказал бы, что ему надо подумать. Думайте, Олег Евгеньевич, думайте ради бога. Вы детектив, и заповедь: семь раз отмерь — один отрежь, для вас должна быть актуальна, как для портного. Вам хватит недели на раздумье?

— Вполне, — ответил Олег. — Я не тугодум.

— Вот и прекрасно, — Серебрянский с удовлетворением потер ладонями. — У нас, кстати, на следующей неделе намечается небольшое торжество, маленький юбилей фирмы, пятая годовщина. Я вас приглашаю. Лично. О месте и времени вы будете извещены особо. Будут только свои люди, узкий круг. Да, и чтоб снять все вопросы, туда придет моя дочь, а вы мне до этого, надеюсь, сообщите свое решение. Как видите, я не играю с вами втемную, посмотрите все своими глазами, чтобы выбор был осознанный.

— Для начала скажите хотя бы имя вашей дочери.

— Анна. Ее зовут Анна… А за свое оружие можете не беспокоиться — даю слово, я его верну независимо от того, как пройдет наша будущая встреча. Я, как видите, коллекционирую аквариумных рыбок, а всякие там пистолеты меня абсолютно не интересуют…


предыдущая глава | Ресурс Антихриста | cледующая глава



Loading...